the utmost limit

***

[ — И где ещё ты делаешь вид, Чимини?

— Ты удивишься.

— Ты не любишь со спины, но всё равно поворачиваешься каждый раз так, чтобы я был сзади.

— Скажи, что я тебе нужен, пожалуйста.

— Скажи, что ты веришь, что я справлюсь с этим.

— Не целуй их.

— Они не болят?

— Я их заслужил.]

      — Я твой парень, могу себе позволить.       Игнорируя лёгкую боль и прижимающий его к матрасу вес, Чимин приподнялся, шипя от слишком болезненной стимуляции. Гель с охлаждающим эффектом, оставшийся на чужой ладони, делал только хуже. Не так он хотел.       Он хотел медленно и нежно.       — Какой ты мне парень? — шикнул он, становясь на четвереньки и глядя на Намджуна через плечо. — Ты вообще-то меня бросил!       Намджун стоял на коленях за его спиной. Поза была самой удачной для такого разговора. Он положил руку на выступающую сбоку тазовую косточку и дёрнул Чимина на себя, прижимая к своему привставшему члену и фиксируя в этом положении. Другой рукой он снова схватился за изнывающую без его внимания плоть, получая преимущество в споре.       — Разве? — ухмыльнулся он, сразу длинно, сильно надрачивая.       Чимин застонал, но не дался, начиная брыкаться:       — Ким Намджун! Мы сейчас опять поругаемся, и на этот раз я с тобой подерусь!       У него почти получилось встать, но Намджун успел толкнуть его между лопаток, укладывая обратно грудью на постель с оттопыренной задницей, наваливаясь на него сверху всем телом, чтобы, схватив рукой за горло, повернуть к себе и сказать ему в рот:       — Нет, Пак Чимин, мы сейчас потрахаемся.       Возмущения потонули в кусачем поцелуе. Никто не дал Чимину и шанса их высказать.       — А кто-то говорил мне, что наша первая ночь вместе будет особенной, а не спонтанным решением, — жалуется Чимин, как только Намджун прекращает терзать его рот.       — Разве эта — не особенная? — полусмеясь, полувсерьёз, спрашивает Намджун, усмехаясь. С нижней губы приходится слизать выступившую капельку крови — вредина укусила его, пока пыталась освободиться из плена его цепких рук. На вкус она сладкая, раскрывается целым фейерверком ощущений на языке. Но не вкуснее крови Чимина — он помнит. И это — уже опасная территория.       Им стоит остановиться.       Сбавить обороты.       Вот только Намджун сам себе обещал, что больше не будет обижать Чимина бездействием. И Чимин, чувствуя в нём неуверенность, добивает:       — Я представлял себе наш первый секс по-другому.       Пока они возились, кусаясь и целуясь, Чимин оказался распластанным под ним в неудобной позе. Сейчас, услышав его слова, Намджун тут же его отпускает, и Чимин переворачивается на спину, не зная, куда деть глаза после своей опрометчивой провокации.       Намджун чувствует укол совести, но не извиняется. Вместо этого, он вновь нависает над ним, поворачивая за подбородок к себе, и просит:       — Расскажи.       Это ведь он сам сказал тогда, в машине, что не будет Чимина торопить. Он отказался подниматься к Чимину, когда тот его звал, но как только Чимин оказался в его доме, в его постели, собирался, вопреки своим же словам, сделать всё быстро, немного больно и на эмоциях.       Хотел наказать их обоих за поспешность решений и чувств, поспешностью слияния физического.       Ошибка за ошибкой.       Намджун запутался в себе. Но, хуже того, он запутался в Чимине, как в липкой паутине, и ещё неизвестно, кто из них эту паутину сплёл.       Он тогда сказал, что был бы последним глупцом, если бы позволил себе всё так глупо испортить.       И он стал этим глупцом.       Этим глупцом он был с Чимином всё это время.       Чимин молчал, глядя на него блестящими в свете лампы глазами. Намджуну бы перестать на него давить, но выдержки не хватает. Он так жаден до Чимина.       А Чимин тянется рукой к прикроватной тумбочке, находит, как выключается свет, и погружает комнату во мрак, бормоча:       — Давай просто ляжем спать.       И Намджун вздыхает так громко, когда Чимин поворачивается прямо под ним набок, спихивая его с себя и подтягивая коленки к груди, что за грудиной у мужчины щемит. Наверное, последствия болезни?       Ему приходится осторожно прилечь за чужой напряжённой спиной, вслушиваясь в неровное дыхание. Наверное, сегодня и так уже было достаточно потрясений. Наверное... Но они никогда не знают, когда нажать на стоп.       — Мы так и не научились с тобой понимать друг друга, несмотря на то, как много мы с тобой говорим. Это даже как-то грустно. — Намджун не может позволить всему между ними снова, в очередной раз подряд, зависнуть на этой противной, фальшивой ноте. — Обычно психологи советуют разговаривать, но, кажется, в нашем случае, от этого становится только хуже.       Неловкая попытка развеять атмосферу Чимина не смешит. Он, как и многое между ними, принимает это на свой счёт.       — Разве мы с тобой говорим? — хмыкает он грустно. — Обычно, это ты говоришь, а я делаю вид, что мне безумно интересно.       Пальцы невесомо, самыми кончиками, бегают по голому, покрытому мурашками плечу. Чимин позволяет. Значит, всё ещё чего-то от него ждёт. Попытки, шанса, оправданий. Ждёт того Намджуна, которого видел в самом начале, который мог решить любую проблему, развеять любые сомнения правильным словом. Но теперь Намджун и сам не знает, что правильно, а что — нет. Он утратил в себя веру.       Потому что Чимин перестал в него верить.       Они вошли в спираль, и круг за ними замкнулся. Выйти на ровный путь уже не получается. Каждая попытка всё исправить ведёт их по кругу ровно туда же, откуда начали, только меняя детали и сгущая краски.       — И где ещё ты делаешь вид, Чимини? — На этот раз мужчина не давит, не обижается и вообще не выражает никаких своих эмоций. Только искренний интерес. Желание узнать человека, только в этот раз уже правильную его версию.       Он сам виноват. И поэтому ему хочется знать ответ.       — Ты удивишься.       Ауч.       Это он сегодня уже мельком слышал. Намджун настолько эгоист?       — Это безумно, то, насколько мало мы на самом деле узнали друг о друге за всё это время.       Намджун не теряет лишнего времени, чтобы утешить его чередой медленных поцелуев вдоль плеча:       — Мне жаль. Я обещал тебе другое, — и на это Чимин лишь уязвлённо смеётся.       — Ты обещал мне так много, что я устал снимать лапшу с ушей, она на них уже не помещается.       Больно? — Да. Ложь? — Едва ли.       Намджун заслужил.       — Тогда... — губы доходят до щеки, и лопнувшую нижнюю начинает пощипывать. — Пусть сегодня на одно невыполненное обещание станет меньше, если позволишь.       Усталый вдох Намджун отказывается считать своим ответом. Широкая ладонь растопыренными пальцами скользит по изгибу талии, по бедру, достигая беззащитно поджатых к груди коленей. Ладонь подныривает к нижнему бедру, без особого труда вытягивая его в распрямлённое положение. Вторая нога тут же тянется следом, будто пытаясь прикрыться, потому что после ванны они так и не успели одеться, но мужчина подхватывает её, чтобы, протащив по простыне, разложить Чимина второй раз за ночь на животе на своей широкой постели.       В такой позе он слишком красив. Греховно прекрасен. И теперь у Намджуна к нему ничего, кроме щемящей нежности.       Чимин остаётся безучастным. Он не протестует, но и не даёт насладиться ответной реакцией даже тогда, когда Намджун скользит влажными распахнутыми губами по его напряжённой спине.       Он не хочет отвечать.       Не хочет снова притворяться и что-то из себя строить. И поэтому Намджун больше не целует его в губы — сейчас это покажется лишь насмешкой. Чимин может быть пассивным. Он имеет право быть уставшим, тихим и просто безмолвно принимающим.       Намджун понимает.       Может, Намджун и эгоист, но в сексе — никогда. Он всегда знает, чего хочет партнёр, знает, как разбудить тело, как заставить его отвечать, даже если хозяин не хочет.       Чимину оказывается просто начать учащённо дышать, как только язык и губы ныряют в выемку его позвоночника у поясницы. И ещё проще — жалобно промычать, как только Намджун находит и зацеловывает ноющий след от своих зубов на ягодице.       Чимин разговаривать по-прежнему не хочет. И Намджун учится извиняться молча, действиями.       Наверное, Чимин одобряет, потому что, когда губы целуют копчик, он уже догадывается. А когда язык ныряет ниже, обозначая намерение — его дыхание срывается, а колено скользит по простыне ещё выше.       Намджун без слов поддерживает его рукой, помогая раскрыться для себя.       Намджун жадный — Чимин исступлённо отзывчивый.       Они тени. Отражения друг друга в мутной воде. Можно сколько угодно вглядываться, надеясь найти различия, но контур так и продолжает расплываться, не давая узнать ответ.       Как Намджун и запомнил среди обрывочных воспоминаний их сессии: Чимин очень чувствительный там, в своём уязвимом месте — оно почти наверняка не выдержит ни боли, ни грубого отношения — только если перед этим его со всем вниманием подготовить.       Оказалось, что Чимин может выдержать многое, вытерпеть то, что Намджун не уверен, что выдержал бы сам, особенно в первые разы с Доминантом, и даже, что удивительно, насладиться этим, но он совершенно не толерантен к боли там, где его тело слишком уязвимо.       Намджун готов уже сейчас поспорить, что это последствия не простого грубого секса — а грубого секса именно тогда, когда Чимин ещё даже не знал, что им можно наслаждаться. И если это так, то не удивительно, что он интересуется этим до сих пор, и так жаждет исследовать в контролируемых условиях. Намджун был уверен в этом раньше, и ещё более уверен теперь: в том, что выбранная Чимином тема для диплома была взята не случайно. И Чимин пришёл именно к нему не случайно тоже.       И Намджун рад тому, что ему хватило выдержки, даже потеряв контроль, не трахнуть Чимина на скорую руку в наказание за дерзость. И, более того, не трахнуть его во время пошедшей не по плану сессии.       Ведь то, что объединяет души посредством тела, не должно причинять боль.       Именно так считает тело Чимина, когда Намджун аккуратно, но уверенно растягивает поджатые в иррациональном страхе ягодицы в стороны, чтобы дать себе хоть немного места, предельно нежно проскальзывая языком между. Уже по одному этому мужчина догадывается, что, вполне возможно, кто-то ранее с Чимином не был так нежен, не был... бережен?       Ведь как иначе объяснить то, что на каждый ласковый и медленный мазок языка распластанное под ним тело дёргается, а вместо стонов удовольствия сверху слышатся сдавленные подушкой мокрые всхлипы.       Намджуна никто не останавливает. Он молча помогает Чимину удобнее улечься перед ним и улучает момент, чтобы подложить под него подушку, помогая не перенапрягать мышцы и так уставшей спины. Чимин не протестует. Может, потому что Намджун нечаянно задевает в нём то, что обнаружить там не ожидал, и Чимин погружается в свою боль ещё глубже. Измотанная всем происходящим между ними, его психика оказалась не в силах, как и раньше, противостоять тому, что обычно Чимин держит очень глубоко в себе.       Что-то, о чём, возможно, Намджун бы при других условиях даже бы и не узнал.       Покажи мне, где сильнее всего болит, и я буду любить тебя там ещё нежнее и бережнее.       Намджун привык прятать свою боль ото всех как можно глубже. Чимин, по всей видимости, тоже. Но он прячет её не только ото всех, но ещё и от себя. Потому что справиться с ней не в силах.       Разве не это есть любовь — доверять самое уязвимое место другому? Не это ли есть любовь — залечивать нежностью чужие раны?       Им очень нужно научиться не только самоотверженности. Не только взаимности. Но и честности.       Им нужно научиться обнажать перед друг другом свою самую сокровенную боль. И тогда они смогут понять друг друга. Только так можно помочь. Только так можно научиться любить.       Не только любя друг друга безотчетно, безгранично и жертвенно, но и позволяя любить себя в ответ, даже таким, каким себя не любишь сам. Особенно таким.       Чимин от него прячется, поэтому Намджун не тянется утешать.       Чимина там никто не трогал год.       Не трудно догадаться, почему.       Совсем не трудно и дать Чимину то, что ему нужно — подтверждение.       Намджун едва не взял его силой — Чимин, не успев даже обдумать свою реакцию, испугался той боли, что за этим последует, ведь он с ней знаком. Это закреплённый в его мышечной памяти механизм: сопротивляться, кусаясь и выдираясь, замереть, пережидая вспышку, а после свернуться в самой закрытой из возможных поз, чтобы успокоить себя, ведь никто не успокаивал его прежде, и ему приходилось делать это самому. Возможно, очень и очень давно, и достаточно часто.       Это звучит страшно.       Мужчине не нравится делать эти выводы, но именно сейчас почему-то всё складывается в его голове в одну картину пугающе чётко.       Поцелуи снаружи Чимина напрягают — он слишком очевидно к ним не привык в этом месте. Неужели... Никто ещё не доставлял ему удовольствие так?       Тот укус, что теперь останется на ягодице синим следом на следующие несколько дней, явно напомнил Чимину что-то такое, что заставило его прервать игру в поддразнивание до тех пор, пока его не подавят силой, хотя он это явно любит. Значит, было что-то такое, что однажды последовало за укусом, к чему Чимин не был готов. Или же, играя в эту игру на грани, Чимин каждый раз неосознанно пытается себя убедить, что это не опасно. Что он может быть непослушным, и за этим не последует та боль, к которой он привык раньше.       Он жаждет того, чтобы эта боль ему нравилась. Он повторяет этот сюжет, потому что его психика привыкла к наказаниям, и нуждается в них, чтобы чувствовать себя правильно, поэтому Чимин "нарывается", чтобы убедиться, что новый человек не будет его мучить так, как уже делал кто-то.       Он нуждается в боли и боится её. Теперь Намджун его понимает. Такой разрыв между страхом и потребностью не решить самому. Ни попыткой самому отыскать ответы, отучившись на психолога, ни попытками в самоанализ, ни нарушением границ других, нарываясь на то самое наказание, чтобы подтвердить гипотезу.       Только в терапии. И терапия, по собственному опыту Намджуна, может быть не только традиционной психологической. Именно поэтому они оба оказались в одном и том же месте, погружаясь в Тему. Они друг другу нужны. И могут разрушить друг друга по неосторожности с той же вероятностью, как и спасти.       Теперь Намджун знает его секрет: кто-то был с Чимином груб — не так, как Чимин был согласен. Возможно, брэт был в нём и раньше, был частью его характера, и именно он и спровоцировал в ком-то грубость. Вероятно, систематическую. Поэтому Чимин так удивлённо выглядел тогда, когда Намджун сказал ему, что он всегда может его остановить. Именно поэтому, даже уплыв за грань сабспейса, он просил, чтобы Намджун был с этим местом осторожен.       Чимина принуждали.       Это факт, а не вопрос. Доказательства собраны, гипотезу прямым вопросом в такой уязвимый момент проверять кажется варварством. Намджун не хочет Чимина разрушить. По крайней мере, не в том смысле, который предполагает боль, приносящую душевные страдания. Поэтому он просто продолжает начатое.       Зализывает душевные раны положительным физическим опытом.       Большее он не имеет права делать сейчас, когда узнал. Тело Чимина рассказало ему больше, чем все разговоры до этого. Намджун плох в чувствах, но хорош в своей работе. А работа его заключается в том, чтобы лечить душу через тело, поэтому именно тело он понимает лучше всего.       Возможно, всё же, Чимин всё-таки попал по адресу, когда заявился впервые к нему в клуб.       Они — не ошибка.       У Намджуна теперь есть чёткое понимание, почему случилось всё, что между ними случилось, а также все аргументы для того, чтобы больше не пытаться Чимина бросить, если он не хочет жалеть об этом всю ближайшую жизнь. Чимин определённо станет ему испытанием. Просто он пока не знает, готов ли принять этот вызов. Ведь, если начать, а потом остановиться на полпути, растеряв все силы, можно окончательно Чимина сломать. А не помочь — всё равно, что оставить истекающего кровью умирать на обочине, потому что зарядка на телефоне села, и вызвать врача не получится.       Ты либо врач, либо палач. В любом из случаев.       Безысходность?       Или же есть только единственный выход, к которому добираться слишком долго, и Намджун пока просто не готов это принять?       Намджун в полном раздрае. Но прямо сейчас он знает только одно — ему нужно показать Чимину, что прикосновения там не представляют угрозы. Не от Намджуна. Не должно быть больно тогда, когда боль не доставляет удовольствия, а только приносит физические и психологические страдания.       Удобнее оказывается, когда Намджун ложится грудью на постель. Ноги его оказываются стоящими коленями на ковре. Чимин под ним много брыкается и расслабляется только тогда, когда мужчина добавляет стимуляции, начиная аккуратно и медленно надрачивать ему. К этому моменту человек под ним только тихо на одной ноте поскуливает, как защемивший лапу щенок. Чимин кончает быстро, даже сам того не замечая, и Намджуну даже в голову не приходит его остановить — Чимин должен почувствовать, что секс с ним — безопасен. Что просить не нужно. Что можно просто получить то, что нужно, ничего не отдавая взамен.       Что Чимину не обязательно позволять себя использовать, чтобы получить подтверждение своей ценности.       Теперь Намджун понимает — Чимин пытался научить себя не бояться общаться. Не бояться быть интимным с кем-то. Он позвал Намджуна подняться с ним в его квартиру после свидания не потому, что так сильно хотел секса. Он хотел убедиться, что человек, который был с ним осторожен, не причинит ему боли. Возможно, даже внутренне надеялся, что Намджун откажется, что он и сделал. Но шутка в чём? Чимин боится не быть нужным. Долгое, навязанное и подпитанное манипуляциями, принуждение всегда рождает ошибочную мысль о том, что ты нужен, только пока тобой пользуются. А если не пользуются — ты не интересен, не полезен и тебя не любят.       Только убедившись, что Чимин в порядке, Намджун на пару секунд утыкается лбом в матрас, переводя дыхание. В груди печёт так болезненно, будто он сам был тем, кто делал всё это с Чимином. Он многое делал неправильно просто потому, что ему не хватало контекста. Они с Чимином изначально видели отношения друг с другом по-разному. Разрыв Намджуна теперь просто поражает. Он наскоро вытирает рот от слюны и поднимается, чтобы обнять. Чимин возится, перекладываясь на другой бок, и всё равно оставляет мужчину за своей спиной, не давая увидеть свои глаза.       Лицо у него заплаканное, но это не то, что он видел на нём раньше. Хотя Намджуну стыдно думать о том, как много Чимину приходилось перед ним плакать, чтобы мужчина научился это понимать.       Как только он укладывается, у Намджуна получается исполнить задуманное и его обнять, прижимая к своей груди спиной. Чимин весь дрожащий от испарины, и с жадностью кутается в одеяло, которое мужчина на него накидывает. Намджун не даёт разорвать с собой тактильный контакт. Границы — это не то, что им нужно прямо сейчас, когда один из нарывов раскрылся. Намджун чувствует свою ответственность в том, чтобы его тут же, не отходя ни на шаг, залечить.       Он целует Чимина между лопаток, а после прикладывается туда же вспотевшим лбом, заставляя Чимина заёрзать. Он крепко прижимает чужое тело к себе обеими руками и, кажется, только сейчас понимает в полной мере, каково это — быть большой ложкой. Не просто во время афтеркера, не просто чтобы понежиться. А именно вот так: пропустив другого человека через себя, почувствовав его боль, искать не спасения в бегстве, отторжении, дистанции, профессионализме, а желать защитить. Спрятать в своих руках и никогда не выпускать на свет, потому что там — слишком больно. А в твоих руках — безопасно.       Считает ли Чимин его до сих пор своим безопасным местом — это вопрос. Вот только, Намджун всё ещё хочет им быть. Теперь — особенно, потому что осознанно. Потому что не из желания воспитать под себя, сделать идеальным, послушным, правильным. А из желания сохранить таким, какой он есть, из желания собрать из кусочков целое, из желания самому стать достойным того, чтобы быть рядом, потому что Намджун строил и себя идеал, которым не являлся, а теперь встретил того, кто пожелал узнать не идеал, а его настоящего.       И Намджун тоже хочет знать Чимина настоящего. Выучить до самого последнего слова, до каждой маленькой чёрточки, родинки и реснички, потому что в Чимине нашёл лучшую версию себя. И оттуда теперь черпает свою силу.       Чимина знобит. Намджун так сильно хочет его согреть, что не может отпустить. Он целует плечи, затылок, шею и греет дрожащим дыханием, прежде чем получается пересилить себя, и спросить:       — Было страшно?       Чимин молчит, поэтому мужчина, помолчав, пробует снова:       — Ты не любишь со спины, но всё равно поворачиваешься каждый раз так, чтобы я был сзади.       "Каждый раз, когда тебе больно" — остается несказанным. Чимин понимает, потому что делает это намеренно и от этого ещё больнее слышать, что именно на это Чимин отзывается, тихонько бормоча:       — Ему не нравилось моё лицо, — будто оправдываясь. Намджун и так уже догадался, так к чему скрывать? — На боку... Нормально.       Намджун целует его волосы и сам хочет плакать. Он не привык чувствовать столько к сабмиссивам. А отношений привык избегать. Оказывается — это тяжело, любить так сильно, что хочется плакать тогда, когда больно другому.       В ответ он лишь задумчиво гладит его, показывая, что всё ещё слушает. И, серьёзно, недоумевает, кому могло не нравиться это ангельское личико? Тот человек явно имел какие-то проблемы с головой, раз использовал манипуляции такого рода.       — Я знаю, что он — не ты, — добавляет Чимин, будто защищаясь.       Намджуну от этого легче на душе не становится, но он старается успокоить, говоря:       — Я понимаю, крошка, тебе не обязательно объяснять.       Когда Чимин поворачивается к нему, Намджун оказывается к этому не готов. Красные глаза и мокрое лицо уже давно занимают первое место в списке того, на что мужчине невыносимо смотреть. Но он смотрит, смотрит с нежностью, и даже так, Чимин всё равно находит в себе храбрость спросить то, что причиняет ему боль:       — Тебе тоже не нравится моё лицо? — И хоть в полумраке не так хорошо видно, Намджун видит, что оргазм не сделал лучше — эмоции не вышли наружу, а только всплыли на поверхность — такое бывает. — У тебя даже не встал на меня. — Говорит он так, будто это имеет хоть какой-либо смысл сейчас.       Но в этом и заключается суть таких состояний — там нет ничего рационального. И, даже сказав что угодно, подобрав самые верные слова, всё равно можно легко наступить на больную мозоль.       — Детка, — Намджун даже не знает уже, как правильно сформулировать свою мысль, чтобы не стало только хуже. — Я был бы больным человеком, если бы у меня встал тогда, когда ты плачешь не от удовольствия. Я тематик, но не изверг. И я обожаю всё в тебе, особенно, твоё лицо, но не только его, ведь в тебе столько всего прекрасного.       Чимину хотелось бы спросить совсем другое, например, почему на сессии Намджун так и не сказал ему того, в чём Чимин так сильно нуждался, если прекрасно понимает корни его чувств сейчас.       Не мог или не хотел?       Чимин всего лишь тело, с которым можно играть. Для всех, с кем он оказывается в одной постели. Все они до одного любят много болтать и слушать звук своего собственного голоса. Мужчины любят красивые глупые игрушки, которые умеют только кивать, улыбаться и подставляться, даже если льют в уши о том, что счастливы спонсировать образование, курсы, тренинги, лишь бы ты реализовал себя в жизни именно рядом с ним. На самом деле, они хотят лишь одного — чтобы тебя не стыдно было вывести в люди и не противно трахать, нащупывая лишний жир или цепляясь взглядом за не слишком красивое по стандартам красоты лицо.       Намджун точно такой же.       Он сам сказал ему с самого начала, что любит "воспитывать" под себя невинных. Он этим даже гордится. Его с этого прёт. Чимин таких встречал, и не раз. Всё потому, что Намджун не умеет договариваться, не умеет уступать. Он любит лишь тот суррогат близости, который может контролировать. Когда всё идёт строго по его сценарию. Когда партнёр открывается, доверяет ему самое сокровенное, а Намджун упивается своим умением вытянуть это из человека, не открываясь при этом самому, и чем сложнее цель — тем интереснее. Тем дольше на эту фантазию у него встаёт. И ещё немного, пока ему нравится играть в "воспитание". Потом игрушка выбрасывается за непригодностью.       Вот так. Чимин вынужден повторять этот сценарий, пока не поймёт, как из него выбраться. А пока он может лишь поднять на мужчину свои красные глаза, теперь слишком сухие от соли, и тихонько, надломлено, попросить то, что нужно было ему ещё с тех пор, как с его губ сорвалось слово "жёлтый", и то, что грызло его с тех самых пор:       — Скажи, что я тебе нужен, пожалуйста, — разбито, стараясь сдержать дрожь в искусанной в кровь нижней губе. Чтобы получить то, что необходимо, хоть так, попросив об этом, как выброшенный щенок на улице выпрашивает хоть каплю человеческого тепла вместо пинков.       И Намджун не разочаровывает, тут же тянется к нему, накрывая его щёку тёплой рукой:       — Скажи, что ты веришь, что я справлюсь с этим.       Чимин не знает, что прямо сейчас в мужчине идёт совсем другая война, война за самого Чимина. Намджун утратил в себя веру, возвращаясь в то состояние, в котором был, когда впервые по-крупному облажался, но пытается найти в себе силы спасти не себя, а другого. Они оба смотрят друг на друга через призму собственных травм.       Но это не значит, что они видят друг друга правильно. В мутной воде не увидеть чётких отражений.       Чимин не знает, но всё равно говорит:       — Я в тебя верю. — Потому что, вопреки всему рациональному, Намджун ему необходим.       Чимин не выносит одиночества.       Ему важно быть нужным. Даже если это его разрушает. Даже если это губительно.       И Намджун на это отзывается ответным:       — А ты мне нужен.       И это даже больше, чем "люблю". Ведь любить можно на расстоянии, а нуждаться — значит желать присвоить себе полностью, без остатка. И Чимин идёт на это осознанно. Он не может найти в себе силы быть одному, соглашаясь даже на то, что его ломает.       А Намджун, как и раньше, боится всё между ними испортить. Но теперь он обещает себе пытаться остаться с Чимином до тех пор, пока у них всё не получится, не перепрыгивая на следующего сабмиссива в случае неудачи. Впервые в жизни Намджун чувствует в себе желание перестать бежать. И потребность остаться рядом, даже если придётся вскрыть все шрамы на своей груди один за одним, чтобы рассказать, как они появились.       Так они и засыпают. На одной подушке, лицом друг к другу, деля одно дыхание на двоих. Проходит всего несколько часов до утра, прежде чем у Намджуна звонит будильник, который он старается выключить, пока звук не разбудил Чимина. Ещё слишком рано, чтобы вставать, но Намджун поднимается, чтобы выпить на кухне прописанные ему таблетки. Когда он возвращается, Чимин уже не спит.       Намджун ложится обратно, на несколько секунд обдавая его холодным воздухом, пока устраивается под одеялом. Сначала они просто лежат, как и ночью, касаясь лбами, деля одно дыхание, прикрыв заспанные глаза. И даже это — уже ближе духовно, чем всё, что было между ними до этого.       Намджуну нравилось просто чувствовать обнажённое тело Чимина в своих руках. Даже будь они в одежде, это утро не стало бы хоть на чуточку хуже. Чимин был гораздо спокойнее, чем ночью — сон сделал своё дело.       Постепенно всё переросло в медленные поцелуи. Спрашивать было не нужно. Задумываться об этом слишком сильно — тоже. Чимин по утрам был расслабленным до крайности и выражал неудовольствие только тихими мыками, вынуждая мужчину менять стратегию до тех пор, пока издаваемые им звуки не сменятся на более одобрительные.       Всё было по-другому: не так, как вчера, и не так, как было между Доминантом и сабмиссивом. Они мягко ласкали друг друга в такт, и Чимин тёрся об него, не выпрашивая, а нагло требуя свою порцию ласки.       — Так хорошо? — мужчина прошептал, не желая сбивать настрой слишком громкими словами, чувствуя, как Чимин отзывчиво пульсирует в его ладони.       — М-м.. Да.       — Скажи, если что-то не так, — Чимин промычал в ответ, слишком быстро двигаясь к грани. Без ролей было так... хорошо.       Чимин ощущался родным.       Он совсем не протестовал, когда Намджун повернул его на бок, продолжая мягко ему надрачивать, и толкнулся между бёдер. Головка легла неровно, поспешно, и на первом движении прошла не между, а поверх ягодиц. Намджун зашипел от чувствительности.       Они уже были так близко, распалённые ленивыми утренними ласками до предела, а ещё у Чимина шикарная задница, на которой спустя всё это время, что они не виделись, сошли все следы, которые могли остаться на ней после их игр. Тереться об эту нежную кожу было одно удовольствие, но хотелось чуть большего, чтобы не разрушить свой оргазм, при этом подарив его же Чимину.       Мужчине пришлось обхватить его за низ живота, притискивая к себе аппетитный зад, направив следующее движение так, чтобы головку обхватили плотные мышцы ног, стискивая нежной гладкой изнанкой бёдер.       Это был восторг.       И даже не нужно было вторгаться внутрь, преодолевая чужие боль и страх, чтобы почувствовать это сладкое чувство единения. Он знал, что Чимин не готов, и принимал то, что тот готов был отдать. Не было никакого принуждения. Не было фальши, желания угодить вопреки собственным желаниям. Только взаимность.       Не жертвенность.       Не только отдавать, не спрашивая, нужна ли другому человеку эта жертва, но и учась брать, потому что тебе это нужно, потому что дав тебе это, другому человеку тоже будет хорошо.       Хотелось закрепить в памяти Чимина, на уровне ощущений и мышечной памяти, что это поза больше не несёт для него опасности. Что Намджун не предаст его доверие, прижавшись к открытой для удара спине.       Быть партнёром, как оказалось, значило нечто совсем иное, чем они оба предполагали ранее. Но постигать это вместе было ошеломительно. И болезненные моменты, и приятные. Всё принадлежало только им двоим. Они продолжали учиться, потому что учиться было ради чего, и сегодня они прочувствовали это на вкус. Придётся постигнуть ещё многое, набить немало шишек, но теперь они знали, что оно этого стоит.       Другой рукой Намджун обнимал Чимина поперёк груди, практически позволяя откинуться на себя, получить опору. Это ощущение пьянило. Хотелось однажды войти в такой же позе внутрь и посмотреть, будет ли так же сложно Чимину держать свои коленки плотно прижатыми друг к другу. Намджун прошептал ему на ушко потрогать себя, но Чимину было так хорошо, что он в этом даже не нуждался — вчерашние ласки и тот факт, что он ещё даже не до конца проснулся на момент того, как они начали, сделали его слишком чувствительным к любым прикосновениям.       То, что было ночью... было своего рода открытием и надломило внутри то, к чему Чимин не был готов, но, вместе с тем, высвободило ту самую дрожащую и испуганную часть, нуждающуюся в защите. Намджун эту защиту ему дал. Это ощущение не было новым с ним, но после всего теперь казалось гораздо более честным, чем было прежде. Не отрепетированным и привычным, а чем-то более откровенным и идущим откуда-то изнутри Намджуна. Того настоящего, которого Чимин ещё не знал, но узнать надеялся.       Толкающийся между бёдер член отлично стимулировал разнеженный вход и мошонку, отчего Чимин обильно тёк на свой живот и не мог перестать тихонько похныкивать от того, что ноги разъезжались, из-за чего Намджуну пришлось стиснуть его колени вместе, практически уложив его поверх себя, чтобы толкаться с большей амплитудой, потому что от этого зависело их общее удовольствие, и оба уже начинали чувствовать себя немного отчаянно, преследуя разрядку.       Чувство толкающейся где-то рядом со входом головки прибавляло острого ощущения опасности, но тело реагировало на стимуляцию чувствительного к прикосновениям места ярко, и вскоре член у Чимина задёргался, выжимая из себя несколько небольших капель мутной спермы. Намджун под ним ощущался потным, запыхавшимся и немного резким, но, преследуя собственное удовольствие, он всё равно помнил о Чимине, и, не заметив, что он уже кончил, попытался помочь ему рукой. Чимин был вынужден схватить его огромную лапищу своей, отстраняя от слишком чувствительного места, и попытаться сжать ноги сильнее, помогая ему наконец излиться через несколько торопливых, втискивающихся фрикций, преодолевающих напряжение плотно сжатых мышц.       Между ног стало мокро, и Намджун рвано застонал ему на ухо, выжимая из себя последние капли прямо на ягодицы и расслабленный от трения вход.       Это было приятно до того момента, как мужчина переложил его с себя на постель, и всё это стало остывать. Вся постель уже и без того была испорчена, поэтому Намджун, услышав еще не оформившееся вербально ворчание, недолго думая, вытер его краем задравшейся простыни. Они лежали так ещё долго, мужчина снова прижался к его лопаткам лбом, согревая их своим горячим дыханием, пока Чимин не повернулся к нему, чтобы спросить:       — Почему ты всё это время выглядишь так, будто устал? Это из-за меня?       Намджун замялся, не зная, как ответить. Нет? Это ведь не совсем правда. Обстоятельства наложились одно на одно, провоцируя срыв, но роль Чимина в этом была тоже. Не с каждым сабом он срывался, не с каждым погружался так глубоко. Но и сказать это именно так, означало снова сделать Чимину больно.       — Потому что.. я был болен, я не врал тебе вчера, — сказал он наконец. — И попал в больницу.       Чимин приподнялся на локте, чтобы заглянуть ему в лицо, надеясь в этот раз успеть распознать ложь до того, как в неё поверит. Его глаза потемнели, очевидно, подозревая, но на этот раз Намджун не врал.       — Когда? — требовательно уточнил он.       В этот раз придётся играть честно.       — Последние три недели. — Лицо Чимина мрачнело по мере того, как он слушал мужчину. — После того, как уехал от тебя, мне стало плохо, но я не понял ничего сразу, поэтому запустил болезнь.       Чимин пристально на него смотрел, теперь уже понимая, что и уехал он, скорее всего, как раз поэтому. Но сказал он совсем не это. Смысла уточнять очевидное уже особо не было. Поэтому, в лицо мужчине полетел не вопрос, а, скорее, упрёк:       — Ты вообще собирался мне сказать?       Намджун не ответил. Вместо этого он повернулся и прижался лбом к такому же потному плечу Чимина, бормоча совсем неуместное, но такое нужное:       — Прости.       Чимин с тяжёлым вздохом обхватил его голову своими руками и повернулся на спину, затягивая мужчину на свою грудь. Намджун охотно подчинился, позволяя ему понежничать.       — Идиот, — буркнул Чимин, стискивая его голову в немного странном объятии.       Отросшие волосы стали мягкими. Чимину хотелось тискаться. Намджун был тяжёлым, но восполнял своим весом это желание с лихвой.       — Эй! — возмутился мужчина, пытаясь приподняться, но у него ничего не вышло, а сверху ему прилетел ещё и подзатыльник.       — Ты мог бы сказать! — не смолчал на раздавшееся вслед за этим шипение Чимин.       Намджун на это лишь лениво промычал. Лежать, уткнувшись носом в гладкую грудь было слишком приятно. Даже пальцы, иногда больно дёргающие за волосы, заставляли волны какого-то нового удовольствия прокатываться по телу.       — Так бы и свернул тебе твою тупую башку.       Чимин восполнял тактильный голод.       Кто же знал, что Намджун всё это время голодал тоже.              — Скучаю по времени, когда ты считал меня умным, — уркнул мужчина, тыкаясь холодным носом ему в шею, начиная замерзать без одеяла.       — Не помню такого, — притворно спокойно ответил Чимин, уворачиваясь. — Ты как кот.       Намджун засмеялся, из-за чего грудь Чимину защекотали его волосы, а по телу прошлась сладкая вибрация.       — Такой же большой и милый? — попытался подлизаться он, целуя просящуюся под губы кожу, на что Чимин только фыркнул.       — Нет, — он потянул мужчину за волосы, будто и вправду отрывал от себя за шкирку кота, чтобы посмотреть в его бесстыжие глаза. — Ты отказываешься от помощи и прячешься, если тебе плохо. А если становится совсем хуёво — прячешься так, будто надеешься умереть без свидетелей и кусаешь руку, которая пытается тебя достать на свет, чтобы оказать помощь.       — Прости? — снова, уже на этот раз вопросительно, с дурацкой улыбочкой на лице. Действительно, бесстыжий.       Похоже, утренний секс пробуждает в Намджуне хорошее настроение. Или же неуместную храбрость.       — Три недели, Намджун! Я тебе звонил и писал, и ты ни разу не соизволил мне об этом сказать? А если бы я не пришёл вчера? Если бы я не остался? Вообще бы не сказал? — он несколько раз довольно ощутимо хлопнул мужчину по плечам, не зная, как ещё выместить свою злость, но тому было хоть бы хны. От ударов Намджун закашлялся, но, распалившись, Чимин даже не обратил на это внимания. — А что за чушь ты мне наплёл? Боже, поверить не могу. Ты и правда законченный идиот, Ким Намджун.       Он хлопнул себя ладонью по лбу, замерев в таком положении и невидяще глядя в потолок. Намджун воспользовался этим, чтобы прилечь обратно к нему на грудь, заискивающе ласково шепча:       — Некоторые коты приходят к хозяину умирать.       Чимин на это лишь фыркнул, попытавшись отпихнуть настырного мужчину от себя. У него, ожидаемо, ничего не получилось, поэтому он быстро с этим смирился.       — Ага, если доверяют, — продолжил он этот глупый спор скорее по инерции.       — Я тебе доверяю, — продолжил ластиться мужчина, оглаживая своими лапищами его бока.       — Что-то не похоже, — сморщился Чимин. — И, пожалуйста, не приходи ко мне умирать, я этого не выдержу.. — на этом моменте он задумался, а после тут же поправил себя: — Шучу! Больше так не делай. Я должен знать, где ты и как ты, если ты хочешь со мной встречаться. Ещё одна такая выходка, и ты пожалеешь, Ким Намджун, я тебе это обещаю!       — Я понял, понял, — повинился в очередной раз мужчина и улёгся обратно на подушки. Чимин тут же повернулся на бок.       — Ладно, надеюсь, что ты и правда меня понял, — согласился он, наконец, не прекратив при этом пристально его разглядывать, видимо, обдумывая новую информацию. — Потом расскажешь мне про диагноз и как ты лечишься. В этом вопросе доверия к себе никакого не жди. Я уже даже начинаю сомневаться в твоих наклонностях. Страдать молча — это самая настоящая мазохистская позиция. Ты когда-нибудь пробовал поменяться ролями?       Намджун на это только неопределённо хмыкнул.       — Одно не отменяет другого, — просто ответил он.       Рука Чимина будто бы невзначай потянулась к выступающим на груди буграм, прощупывая почву. Намджун их больше перед ним не прятал, и Чимину хотелось понять, почему, если говорить об этом он по-прежнему отказывался.       Будто этого было мало, чтобы вынуть из Намджуна всю душу, он наклонился, прослеживая их губами.       — Не целуй их, — с отвращением на лице тут же попросил мужчина.       — Они не болят? — упрямо заспорил Чимин, пытаясь прочитать чужие мысли по брезгливо скорченной гримасе на мужественном лице. Чимин не уверен, что видел это выражение на нём когда-либо прежде.       — Я их заслужил, — тут же отсекает Намджун, снова от него закрываясь.       Настроение лежать в кровати, как и время на это, стремительно тают. Чимину пора бы уже выдвигаться в университет, если он не хочет нахватать новых хвостов, и только это спасает Намджуна от дальнейших расспросов.       Они так особо ничего и не решили, ни пока завтракали, ни пока выезжали из гаража на машине, которую только вчера Чимин грозился сжечь, и в которую Намджун не садился уже почти месяц. Но ему слишком хотелось побыть с Чимином ещё немного вместе, даже если все темы для разговора уже были исчерпаны, как и настроение на них. Ему просто хотелось сделать для Чимина хотя бы малость и отвезти его, чтобы загладить неприятный эпизод утром, когда он снова не смог впустить его хоть немного глубже.       Не всё сразу, да?       Нужда быть с Чимином и его потребности оказались для него важнее иррационального страха. И не важно — был ли это страх близости или несвойственное ему опасение снова садиться за руль.       Пока открывались автоматические ворота, выпуская их на узкую пригородную улочку, Чимин, недолго думая, спросил:       — Зачем тебе такой высокий глухой забор?       И Намджун, тоже не особо задумываясь над ответом, выдал первое, что пришло ему в тот момент на ум, подшучивая над Чимином, надеясь вернуть ту лёгкость, что была между ними ранее этим утром:       — Чтобы я мог трахнуть тебя прямо здесь, на свежем воздухе. — и Чимин, повернувшись к нему, охотно рассмеялся, запрокидывая голову. Намджун тоже засмеялся, пожав плечами, — Летом тебе понравится, обещаю.       — А соседям понравятся мои визги, да? — подхватил он, сверкая глазами.       — Можешь визжать сколько угодно, уверен, им понравится шоу.       И дальше поездка прошла уже более спокойно. Чимин не стеснялся над ним подшучивать в ответ и снова стал тем смешливым и милым Чимином, которого Намджун так хорошо успел выучить. Только теперь он знал, как много на самом деле скрывается за этим фасадом.       Правду говорят, что ты никогда не узнаешь, какая война идёт внутри человека, каким бы весёлым и лёгким на подъём он ни казался.       На такой же ровной и спокойной ноте они попрощались.       Чимин первым потянулся, чтобы поцеловать на прощание, и, дождавшись, пока Намджун к нему приблизится, поддразнил его, проскользнув в миллиметрах от его губ, чтобы чмокнуть в щёку. Намджун рассмеялся, и не стал настаивать. Когда дверь за ним закрылась, мужчина всё ещё чувствовал тепло на своём мизинце.       Это уже начинало становиться привычным. Только теперь исполнять обещание должен был он, даже если и не произнёс его вслух.       Чимин так ничего у него и не попросил: ни обещаний, ни сообщений, ни громких заявлений, ни даже подтверждения о продолжении отношений.       И даже после, больше первым не писал, хоть и говорил, что будет следить за его здоровьем, так очевидно давая Намджуну принять решение самому. Намёк мужчина расшифровал сразу — было сложнее найти в себе силы.       В кабинете клуба, спустя пару дней, он, как назло, снова наткнулся на набившую оскомину коробку, по нескольку раз на день возвращаясь к ней взглядом и раздумывая.       Нужно ли было им это именно сейчас? Стоило ли сначала наладить отношения вне Темы? Стоило ли вычеркнуть её на время полностью из уравнения, упростив задачу?       Работы перед открытым вечером накопилось немало, но это не могло заставить его забыть о Чимине даже на время.       Коробка так и не полетела в мусорное ведро. Вместо этого он дописал записку, съездил в магазин электроники, всё хорошо упаковал, несколько раз перекладывая содержимое иначе, пока не заставил себя запечатать её и отправить с курьером.       Он мог бы выбросить.       Мог бы попытаться снова забыть Чимина. Но какой в этом смысл, если результат он знает наперёд?       У него плохо получалось быть альтруистом. Чимину нужно от него не это, он явно дал это понять. Ему нужен его Доминант, эгоистично берущий своё, жадный собственник, который Чимина присвоит себе и возьмёт за него ответственность.       Но не так, как в первый раз.       В этот раз Намджун воспользуется этим шаблоном, чтобы дать ему то, в чём Чимин нуждается, но сделает это так, чтобы это было тем, что ему действительно нужно, чтобы излечить свою боль. Кто знает, может Намджун сможет забыть и о своей собственной в процессе, не повторив одну и ту же ошибку дважды. С него хватит убегать от сабмиссива, нуждающегося в помощи, перед этим перемолов его в кровавую труху.       Страх здесь лишь показатель того, что всё то, что было кроме этого, не было настоящим. А значит, Намджун едва ли опытней, чем Чимин сейчас. Но так же это значит то, что всё, что они чувствовали друг к другу с самой первой встречи, тем самым настоящим было. И это не хотелось терять.       Им обоим страшно, потому что с самого начала они слишком сильно друг другу подходили. А подходили потому, что были тенью друг друга.       Отражения в мутной воде.       Истязатель и истязаемый.       Пора исправлять ошибки. Пора становиться тем, кого он из себя строит все эти годы. Он оказался настолько глуп и слаб, что испугался, как только получил в руки что-то настоящее. Не суррогат, которым довольствовался все эти годы.       По данным последнего исследования, его сердце теперь работает на восемьдесят два процента от прежней мощности.       Достаточно для того, чтобы жить.       Недостаточно, чтобы снова войти в домспейс без риска инфаркта.       Чего он хотел? Ему ведь уже тридцать восемь. Даже каждодневные физические нагрузки и налаженный режим не смогут вернуть ему потерянное здоровье. Его последний предел теперь — не сознание. А тихий ужас от того, что машина в груди однажды откажется работать в тот момент, когда их тела сливаются воедино. Чимин не должен узнать, почему теперь Намджун ещё более сосредоточен, чем прежде — не из осторожности, а потому что мёртвый Дом бесполезен своему сабу.       А мёртвый Намджун не сможет Чимина спасти.       Теперь он вынужден заглядывать в аптечку чаще, чем пару раз в год. И в ней, кроме простого болеутоляющего и пары противовирусных, есть теперь адреналиновый автоинъектор, таблетки от аритмии и антикоагулянты. В справке от кардиолога написано: годен к контролируемым нагрузкам. В конце концов, он пришёл к мысли, что не готов Чимина отпустить.       Он знает — лучше Чимина он уже не встретит не потому, что уже слишком стар, чтобы перебирать варианты, а потому, что идеально подходящий человек — не деталь механизма, он не встречается дважды. А Чимин — не идеальный по своей природе, но он идеален именно для Намджуна.       На все восемьдесят шесть процентов совместимости Доминанта-сабмиссива.       На все проценты, которые нужны, чтобы желать прожить с ним всю оставшуюся жизнь.       Ведь 86% — это не просто цифра. Это не только:       То, как Чимин инстинктивно подставлял шею под его руку, доверяя ему не только самое уязвимое, но и свою жизнь.       То, как он сопротивлялся ровно настолько, чтобы Намджуну было интересно.       Не только то, как с самой первой встречи он буквально чувствовал то, чего хочет Намджун, на каком-то поразительном уровне взаимопонимания.       Но и то, как самоотверженно он готов был переступать через себя снова и снова, игнорируя гордость, лишь бы убедиться, что с ним всё в порядке, лишь бы не дать ему совершить ошибку, лишь бы он не навредил самому себе в процессе. И всегда оказывался прав, даже если об этом не знал.       Чимин стал для него точкой опоры. И для него Намджун превратит себя в самый прочный фундамент, лишь бы он снова смог твёрдо стоять на ногах.