Пионы и О́ни

Лёгкое облако благовоний рваной дымкой кружило по комнате. Высокий гладкий лоб покрылся мелкой испариной. По тонкой коже прикрытых век расползлась воспалённая сетка капилляров. Тело мужчины горело, источало нездоровый жар и запах даже через толстое одеяло. Киоши, смочив тряпицу в медяной чаше, наполненной холодной водой, положила компресс на горячий лоб мужчины. Он, не раскрывая потрескавшихся губ, едва слышно застонал. Женщина, сидящая на пятках перед футоном больного, в тон ему вздохнула. Болезнь подкралась незаметно, бесшумно следуя по пятам за Широ мягкими лапами, как большой хищный зверь. Спустя несколько дней после отъезда Рёмена молодой глава клана, казалось, успокоился и начал походить на прежнего себя. Ссылаясь на занятость, стал пропускать приёмы пищи, а вечерами, жалуясь на головную боль, отсылал жену на женскую половину и отправлялся спать непривычно рано. По прошествии трёх дней Киоши обнаружила его, бледного и осунувшегося, с алыми пятнами на щеках, бесцельно бродившим по внутреннему двору. А на следующий день он вовсе не проснулся, горячка крепко, подобно ненасытной любовнице, приняла его в свои объятья. Широ не приходил в себя вот уже четыре дня, и никакие снадобья и лечебная техника старика-лекаря не помогали ему. Он лишь бредил время от времени и метался по постели, изредка пугая резким надрывным вдохом. В жаровне треснуло полено, и Киоши, вздрогнув, перевела взгляд на точеные черты мужского лица — брат, как и она, сильно походил на отца. Узким разрезом глаз и длинным тонким носом; ровной верхней губой без выреза и чёрными бровями, сведёнными к переносице. Подавшись вперед, женщина погладила Широ по щеке, кожу ладони опалило жаром, и она нахмурилась — совсем скоро, если не найдётся лекарство, неизвестная хворь сожрёт его, выжжет изнутри. — Не умирай, пожалуйста. — Мама, — с трудом разлепив сухие губы, прошелестел Широ, не раскрывая глаз. — Мама, пить… хочется. Продолжая сидеть, Киоши потянулась за чистой тряпицей и, намочив водой из кувшина, промокнула губы брата. Она знала, что лекарь, сменяя её, поит главу сладкой водой для поддержания жизни и травяными отварами, с помощью слуг переодевает и моет, обмазывая подмышки и ступни особой мазью. Но этого недостаточно. Он сухо сглотнул и застонал, глубже проваливаясь в беспамятство. — Мама. — Да? — Не отдавай Киоши, — женщина крупно вздрогнула, услышав своё имя. — Не отдавай её Дзину Тадаси… я скажу отцу… не отдавайте её Рёмену… Широ замолк и притих, дыхание выровнялось, лишь зрачки быстро двигались под истончившимися веками. Киоши поджала губы, сдерживая подкатившие слёзы, и, наклонившись, прижала ухо к его груди — сердце билось отчаянно слабо и редко, с трудом разгоняя густую кровь по телу. Она не знала, что брат не желал её брака и сейчас, провалившись в омут спутанных дурных снов, отчего-то вспоминал сестру, с которой в последнее время был не в ладах. Простит ли он ей смерть матери? — Потерпи немного, — ласково шепнула Киоши, стискивая исхудавшие пальцы мужчины. В дверь тихо постучались, и послышалось заискивающее: — Госпожа, прибыл гонец с посланием для главы. Окинув брата задумчивым взглядом, Киоши тяжело поднялась на занемевшие от долгого сидения в одной позе ноги. Мальчишка, согнувшись в глубоком поклоне, выставил над головой руки с куском промасленной бумаги. Женщина не торопилась забирать письмо, свысока глядя на мальца, бледные губы едва заметно дрогнули в улыбке — когда Широ слёг, обязательства главы клана временно легли на её плечи за неимением мужчин. Прислуга же, помня, с кем совсем недавно госпожа делила покои и что сделала с родным отцом, отчаянно пресмыкались перед ней и тряслись от одного строгого взгляда. — Пусть посыльного хорошо накормят и положат отдохнуть, и распорядись собрать ему припасов в дорогу, — велела она. — Да, госпожа. На сложенной бумаге не было печати, и, развернув послание, Киоши с опаской пробежалась по первым строчкам. Сердце забилось в груди, подобно перепуганной птице в силках, — Сора, их младшая сестра. Она писала, что её муж, пожилой, но добрый господин, погиб на охоте, и, справившись с похоронами, она приедет погостить в родовое гнездо Камо, надеясь, что любовь и забота семьи помогут ей справиться с горем. Киоши хмыкнула — хитрая сестрица Сора. Она понимала, что едва выдержит положенный траур по мужу, её тут же, воспользовавшись отсутствием Кио Камо, выдадут замуж, и поэтому решила сбежать. Хоть Северная провинция находится далеко от Хида, новости о смене власти в семье Камо наверняка успели дойти даже до глубинки. — Это хорошо, — тихо пробормотала Киоши, направляясь в кабинет, чтобы написать ответ и успеть передать его с посыльным. С Сорой они были особенно близки — два бельма на глазах Кио, две бесполезные женщины без техник. Отец заставлял их переписывать начисто ветхие книги, переводить свитки и порой бесполезные записи. Именно тогда, склонившись над бумагой в тусклом свете свечей, девочки набрались знаний о медицине, ядах и запомнили слова на древнем языке. Киоши ничуть не удивилась бы, узнай, что Сора, нежная и слабая Сора, отравила надоевшего муженька. Передав через слугу своё короткое послание, она направилась к Широ, но открытая дверь покоев заставила её остановиться. Она глубоко вдохнула, склонила голову к плечу, пытаясь уловить чужую проклятую энергию, но, ничего не почувствовав, призвала гибкий кровяной хлыст, голые руки до локтей и шею покрыла красная искрящаяся чешуя. Голова тут же закружилась от оттока крови из тела. — Симура? Беременная Симура стояла на коленях у изголовья постели своего мужа. За её спиной — двое синоби Широ, ещё один, самый высокий, — у двери. Киоши нехорошо прищурилась и отозвала хлыст, лишь чешуя осталась на коже, тихо звеня и вибрируя от каждого движения. — Знаешь, что это? — Симура вытянула руку, и в ярком свете пламени длинная толстая игра в её пальцах холодно блеснула серебром. — Знаю. Несовершенный метод проверки отравления ядами. Киоши вновь наклонила голову к плечу, с легкой издёвкой рассматривая женщину — невысокая, полная ещё до свадьбы, Симура раздобрела во время беременности, и её необъятное раздувшееся тело слегка дрожало, то ли от страха, то ли от предвкушения. Вспомнился болотный дух с его студенистым бледным туловищем, и Киоши, к своему удивлению, почувствовала схожее отвращение к невестке. — Я знаю, что вы крепко повздорили, — Симура покачала головой, словно сама не верила своим словам. Другой рукой она погладила огромный живот под теплым кимоно. — Она из серебра, эта игла. Лекарь сказал, что серебро темнеет от ядов, — женщина прикусила нижнюю губу. — Ты отравила Широ, признайся. Чтобы забрать его место, чтобы забрать крепость, чтобы забрать всё, — серые глаза засверкали парализующей злобой. — Симура, не говори глупостей. Я бы никогда не причинила ему вред, — Киоши шагнула вперёд, но синоби, стоящий у двери, крепко ухватил её над локтём. — Вред? Ты убила мать! Ты убила свою сестру Мэдоку! Ты надоумила Широ предать отца, ведьма! — с яростью выкрикнула Симура. — Я не верю ни одному твоему слову. — Я не убивала Мэдоку. — О, этого мы никогда не узнаем. Киоши замерла, не веря в происходящее, — добрая, спокойная и тихая, даже пугливая Симура сейчас походила на дикого зверя. Неужели ребёнок под сердцем придал ей смелости? — Если игла станет чёрной, то тебя схватят и будут пытать до тех пор, пока ты не сознаешься, каким ядом опоила родного брата. А потом я прикажу убить тебя. — Симура, не надо. Ты пожалеешь. — Сомневаюсь, Киоши, — Симура подняла костлявую руку мужа на уровне своей груди. Киоши слабо дернулась из хватки синоби, его лицо, скрытое повязкой, казалось абсолютно безликим, лишь пепельные глаза жгли презрением. На мгновение горло сдавило — ей почудился Вэйдун. — Симура! Остановись! Остриё глубоко вошло в подушечку указательного пальца, время тягуче замедлилось, даже пламя свечей не смело дрогнуть на сквозняке. Крупная и сверкающая, как драгоценный камень, капля крови набухла и, сорвавшись, потекла вниз. Симура, казалось, не дыша, впилась безумным взором в иглу — металл не изменился. — Что? Как это возможно? Женщина обмякла, словно кости в её теле сделались мягкими, и тяжело осела на пол, вытаращив остекленевшие глаза. Лицо её сморщилось, как будто она могла вот-вот расплакаться, и сделалось глупым. Почувствовав смесь облегчения и злости, беззвучно выдохнув, Киоши бросила резкий взгляд на удерживающего её синоби, и он выпустил её руку. — Не может быть. Я знаю, это ты, ты сделала, — словно в бреду зашептала Симура. — Вы двое, — обратилась Киоши к синоби, стоящим позади беременной женщины. — Отведите госпожу Симуру в её покои и проследите, чтобы она оставалась там. Кто знает, что она придумает в следующий раз и кому сможет навредить по дурости — ребёнку или моему брату. Мужчины переглянулись с пепельноглазым, продолжавшим стоять рядом с Киоши, и женщина поняла, что среди них он главный и что сейчас, в этот самый момент, решается, кому будут подчиняться синоби. На мгновение замешкавшись, он твёрдо кивнул, и двое синоби, мягко, но настойчиво, подхватили несопротивляющуюся Симуру под руки, подняли на ноги и вывели. — Как тебя зовут? Обладатель светлых глаз чуть поклонился: — Садао, госпожа. — Поставь человека у её покоев и вели не выпускать, еду пусть приносит слуга, и пусть не болтает с ней. — Как прикажете, госпожа, — Садао поклонился ниже и положил руку красивого бронзового цвета на грудь. Оставшись одна, Киоши смахнула липкий холодный лоб со лба и заметила, что держала чешую всё это время. Сосредоточившись, она пристально наблюдала, как твёрдые и острые на вид чешуйки оплыли, словно воск, и, не растекаясь, быстро впитались через кожу. Голова перестала кружиться, но слабость подкосила ноги, и женщина села, почти упала на пол. Перевела взгляд на брата и впервые пожалела, что не ушла вслед за Рёменом. Храм Лунной Девы Она носила узкие штаны и тунику на манер воинов, а длинные волосы собирала в хвост. Высокая, крепкая телом и духом, главная жрица и защитница храма, Вакако без каких-либо эмоций рассматривала мужчину, лежащего перед ней. Стужа оставила на его лице белые пятна, а в смолистых, как чёрный шелк, волосах сверкали серебристые ниточки седины. Одинокого, почти замёрзшего на смерть мужчину она нашла в лесу неподалёку от храма три ночи назад. Волчья стая ходила кругами вокруг него, а в нескольких шагах ещё парила на холоде разодранная туша кобылы. Вакако пришлось призвать двух крупных духов, чтобы отогнать хищников и принести умирающего в храм. Она ждала его — он долгое время снился ей. Он и зеленоглазая женщина, улыбающаяся и плачущая одновременно. Её чрево кровоточило, кровь бежала по ногам и скапливалась на выжженной земле в густое нечто, обладающее, казалось, своей волей. Мужчина с белесыми глазами мертвеца наблюдал за происходящим с невыразимой мукой, а после оба без криков вспыхивали в пожаре. Что это было, проведение или предупреждение, Вакако не знала. Но знала — ей также уготована роль. Императорский Двор — Торекка. Ураумэ остановился, тонкая воздушная ткань его одеяния обвилась о лодыжки. — Госпожа Зенин, — он глубоко поклонился пугающей женщине, возникшей у него за спиной из теней. Короткие белые пряди упали ему на лоб. — Камелия. — Что? — Обращайся ко мне госпожа Камелия. Она была одета в тёплый костюм для верховой езды, высокие кожаные сапоги в грязи. Скрестив руки на груди, Камелия, словно насмехаясь, свысока смотрела на невысокого тонкого юношу, заставляя того нервничать. В императорский дворец Ураумэ прибыл, не называя своего имени. Простой шаман, путешествующий по миру в поисках знаний и работы. Император принял его довольно радушно, но вскоре забыл о госте, не нуждаясь в его услугах. Ураумэ же, бесплотный и незаметный, наблюдал и слушал, выполняя волю своего господина, ожидая, когда тот призовёт его. — Так скоро покидаешь нас? Беловолосый юноша посмел поднять лицо, его холодные малиновые глаза тускло мерцали в свете огней. Из глубины отдаленно зазвучали мужские голоса и преувеличенно веселый смех наложниц. Лицо Зенин перекосилось от отвращения. — Да, госпожа, не смею больше пользоваться гостеприимством. — Или же Императорский двор пришёлся тебе не по вкусу? — Как такое возможно, госпожа? — А быть может, — она шагнула вперёд, и кожаные легкие наручи на её руках почти коснулись носа Ураумэ, — твой господин велел тебе вернуться? Ураумэ вновь поклонился, избегая пристального взгляда затянутых молочной плёнкой глаз. — У меня есть лишь один господин, наш свет и земля, Его императорское величество. Камелия расхохоталась — громко и с издёвкой, запрокинув голову, высокая полная грудь, подпираемая руками, затряслась под тесной курткой. Ураумэ почувствовал, как занемели пальцы — лёд просился, вырывался наружу. Отсмеявшись, она вытерла выступившие от смеха слезы. — Забавный ты, поэтому я прощу тебя на первый раз, — голос её стал холоден и зазвенел, как сталь. — Даже не смей меня обманывать, я знаю, кто ты и кому служишь. Я не слепа, подобно отцу, и глаза мои видят повсюду. Юноша медленно выпрямился и тонко улыбнулся: — Тогда мне следует восхититься острым умом госпожи и отблагодарить за молчание, — костяшки на узких маленьких руках побелели от напряжения, что не укрылось от женщины. — А ты не так сдержан, как хочешь казаться. Но твоя благодарность для меня ничего не стоит. Вместо этого ты отведёшь меня к своему господину. — Госпожа? — Хочу с ним познакомиться, — Камелия странно улыбнулась, взгляд её снова метнулся к зале, где Императора обхаживали наложницы. — Быть может, этот Рёмен пригодится мне. — Госпожа, не сочтите за грубость, но сомневаюсь, что он станет помогать. — Не припоминаю, чтобы спрашивала твоё мнение, — женщина скривила накрашенные тёмные губы. — Я предложу ему сделку, от которой он не сможет отказаться.