brat

Хеднжин никогда не думал, что для того, чтобы чувствовать себя отдохнувшим и расслабленным достаточно с кем-нибудь переспать. Еще более неожиданным оказалось то, что этим самым «кем-нибудь» оказался мужчина. Не просто мужчина, его любимый враг — Ли Феликс! О том, что они не просто нежелательные товарищи, но враги, танцор решил вчера. «Просто ужасно!» — думал Хенджин, как только выходил из квартиры заклятого друга или, напротив, закрывая за ним дверь: дважды квартиры, один раз машины. «Так больше не может продолжаться, что подумают парни!» — когда он впервые полоскал рот от спермы. Но оно все продолжалось и продолжалось, а Хенджин все никак не мог найти в себе сил прекратить это — или хотя бы уходить из не такой большой, как у танцора дома, но очень мягкой кровати дома у Феликса. — Ч-черт. — дрожал голос Хенджина. Он в четвертый раз почти задушил Феликса бедрами во время минета, но ничего не мог с собой поделать — юноша отсасывал так, что мир превращался в сплошное бельмо. — Феликс! Тот довольно муркнул — чем прогнал еще одну искру дрожи по позвоночнику Хенджина, — и крепко укусил бедро. Ноги танцора Феликсу очень нравились — и, черт возьми, как же это льстило! До того, что в один вечер дело закончилось дрочкой по телефону — Хенджин решил, что будет забавно скинуть Феликсу бедра сразу после тренировки. Тот юмора не оценил и ответил фотографией возбужденного члена, спрятанного за светло-серой тканью спортивок. Что еще хуже — регулярный секс побуждал их чаще списываться друг с другом и от того — чаще болтать. Феликс, оказывается, тоже не фанат мяса, но не отказывается из-за куриного супа и культуры барбекью раз в месяц. У него дома есть пустой аквариум — там раньше жила лягушка, но она умерла от старости (сущий кошмар — на пару секунд в голове Хенджина проскользнуло желание подарить ему квакушку). Феликс любит мучное и терпеть не может зелень. У него аллергия на пух, все время шкафы нараспашку и дурацкие салфетки со Спанч Бобом на кухне. Просто бред собачий. Хенджин бесился, как черт от того, что все это помнил, а еще от первого места, с которого все никак не мог сдвинуть упертого, как баран Феликса. И от того, что их переписка с Миен чаще молчала или ограничивалась дежурными фразами, которые даже для уставшей друг от друга женатой пары выглядели пресно и тухло. Все утекало сквозь пальцы, убегало от контроля Хенджина, шкерилось по углам сознания, в которые тот предпочитал не лазить. Танцор игнорировал дольше положенного сообщения родителей, не мог заставить себя провести в танцевальной студии или в библиотеке на час больше ради доклада, не мог найти в себе сил написать Миен лишний раз на какую-нибудь глупую тему в надежде на диалог дольше десяти сообщений. Не мог заставить сны о Феликсе не сниться. Хенджин пока не находил возможности сам себе признаться, что в этих самых снах с Феликсом даже не спал — жил так, как ему, наверняка, никогда не хватит смелости жить в реальности. Ты занят сейчас? Стоило только вспомнить. Признавать, что он пялился в потолок и думал о Феликсе самому юноше в личку — слишком большой подарок. Хотя бы в глазах Феликса хотелось выглядеть деятельным.

анатомию читаю

М, значит не занят.

для тебя всегда занят

че надо то?

В дверь зазвонили. Хенджин закатил глаза и встал с кресла. Его раздражала привычка Феликса оповещать о своем приходе за несколько минут; причем очень избирательная — юноша всегда магическим образом поступал данным образом, когда Хенджин действительно ничем не был занят. Танцор готов был разразиться гневной речью, но только рот успел открыть — Феликс снес его, как лавина — крохотный охотничий домик на склоне. — Что с тобой? — едва смог голосом, полным воздуха, прошептать Хенджин в губы юноши. Тот пролез холодными руками под футболку, зацепил ягодицу — танцор был разоружен, не мог сопротивляться. Феликс ничего не ответил, только покачал головой. Хенджин не знал, как расценить этот ответ — «не твоего ума дело», «не знаю», «забей»? Прежде, чем танцор успел надумать, Феликс, отвратительно смело и честно ответил: — Ехал мимо, подумал о тебе и…очень захотелось. Такое не могло никого оставить равнодушным — повторял себе Хеднжин, оправдывая поглотивший разум жар, удар по сердцу — даже не холодными руками Феликса, его же собственными ребрами. — Что ты тут делал вообще? — Сестру из аэропорта забирал. Хенджин застыл. Феликс тем воспользовался — его руки беззастенчиво могли греться в трусах танцора. Тот был слишком задумчивым, потерянным. — У тебя есть сестра? — Да, я разве не говорил? — Говорил, наверное… — Хенджин закусил губу. В горле запекло. — Она не обиделась, что ты ко мне уехал? Что за бред он нес? Разве это его дело, его забота? Феликс достаточно взрослый, чтобы сам решать, как ему распоряжаться своим временем. Юноша был с ним согласен — хрипло рассмеялся и взглянул хитро-хитро, вжимая Хенджина еще плотнее в свое тело. Теплый, твердый член, уперевшийся в ляжку, заставил танцора охнуть и отвратительно покраснеть. — Она летела долго, практически сразу уснула. Я скучал, конечно, но от того, что остался бы сторожить ее спящую тушку толку было бы мало. — Ты прав… Подожди! Феликс закатил глаза — не зло, больше, чтобы Хенджин понял, что он чувствовал, — и уставился на танцора, приподняв бровь. — Что на этот раз? — Помой руки, пожалуйста. Феликс фыркнул и согласно кивнул. Через пятнадцать минут в квартире кроме стонов, никаких звуков слышно не было. — А столько выпендривался. — хрипло подшутил Феликс и тут же айкнул. Возмущенный — слишком яркий для всегда прохладного выражения лица юноши, — взгляд рассмешил Хенджина настолько, что он чуть не подавился чужим членом. — За что? — Болтай меньше. — подмигнул танцор, целуя кипяточную, ярко-алую головку члена. Феликс охнул и отвратительно привлекательно напряг мышцы живота и предплечий. — Как пожелаешь. — задохнулся Феликс — действительно более разговорчивый и менее язвительный во время секса, чем обычно. Хенджину не нравилось то, что происходило внутри него; не нравилось находить отражение своих мыслей в поступках Феликса. Эти привилегии в постели имели перспективу закончиться очень плохо, но все, что танцор ощущал от мысли о прекращении — тошноту. — А тебе правда нравится Миен? — Что? Феликс улегся головой Хенджину на живот, — разморенный и горячий после оргазма, — считал завиточки на лепнинах в комнате танцора. Он чуть повернул голову, чтобы посмотреть заклятому другу в глаза и вздохнул. — Тебе нравится Миен в романтическом смысле? Нет. Хенджину захотелось удариться головой о стену, чтобы разбить ее до крови. Хотелось прикусить язык собственному сознанию или Феликсу. Вопрос был неожиданным — танцор не успел придумать ложь для себя. От раздражения — неприятного даже для Хенджина, — начиналась изжога. — Почему тебя это волнует? Феликс молчал. Танцор не знал — ему было нечего сказать, или он подбирал слова? В любом случае, Хенджина тишина бесила, потому что его сознание последовать примеру Феликса не могло. — Я думаю…тебе это нужно? — О чем ты? — Тебе это правда так нужно? Хенджин застыл и так ничего и не ответил. Ни себе, ни Феликсу. Его вопрос крутился в голове, шумел громче улиц Сеула и столовой университета. Громче, чем крик Джисона на ухо. Перебил жужжащий телефон — в чате в какао его знакомые по бутылке отметили Хенджина больше четырнадцати раз. Чат тот даже не читал — не хотелось. — Хенджин, привет! Танцор дернулся в сторону, больно врезавшись в подоконник. Он шикнул и в красках обругал то, каким невнимательным был весь день. Перед ним — красивая, идеальная, пребывающая в хорошем расположении духа, — стояла Миен. Хенджин впервые в жизни опустил взгляд — глотка схлопнулась. — Привет. — Мы пойдем сегодня на обед? Ты не отвечал на смс. Хенджин нахмурился и проверил телефон. Не только от Миен, но и от других; он игнорировал собеседников больше десяти часов. — Извини, я сегодня немного рассеянный. Конечно, идем. — Точно? — девушка прищурилась и неловко поджала губы. — Выглядишь неважно. Уничижающие комментарии все еще раздражали — даже от той, кого он мнил идеалом. Однако Хенджин не мог игнорировать вязь во рту, когда он произносил: — Да, конечно. Говорю же: не выспался. Оскоминой набилась горечь, перед глазами, в сознании феликсово: «тебе это правда так нужно?» Самое страшное в этом вопросе то, что Хенджин никогда, в течении всей своей жизни не знал: а что взаправду ему было нужно? И это пробуждало внутри такую злобу — он был готов проломить потолок от гнева. Он колол маленькими вспышками легкие; и Хенджин впервые за месяц нашел себя идущим посреди пары в курилку. Ему, с вымуштрованной дыхалкой и здоровым образом жизни, претило курение и запах сигарет, но сейчас жизнь отвращала куда больше. — Прекрати звонить мне. Хенджин застыл в полуметре от поворота в курилку. Знакомый глубокий тембр, но незнакомый гнев. На секунду у танцора перехватило дыхание — даже когда он украл у Феликса одежду, тот не разговаривал…так. Хенджин бы предпочел выстрел в голову диалогу с юношей в таком тоне. — Я не буду делать ничего, из того, что ты требуешь. Мое терпение на исходе. Еще один такой разговор, и я больше не возьму трубку и не прилечу. На секунду воцарилась тишина. Хенджину стало так страшно — словно бы он положил голову под гильотину и знает, что через мгновение от его жизни, в которой он так много старался быть хоть кем-то, ничего не останется. — Закрой рот! — Хенджин вздохнул от ужаса — тут же зажал губы ладонью. Наверняка безвозвратно выдал себя, но… — Как ты можешь такое говорить о своей дочери?! Что? Что я тебе должен? — Феликс рассмеялся: отчаянно, злобно, истерично. Его низкий голос соскакивал на визг, шепот, рокот. Юноша звучал так, будто бы сходил с ума. — Это квартира бабушки, я устал повторять, что ничего вам не должен! Ни воны, ни благодарности, я…я вас ненавижу, представляешь? — тихо, надломлено, истерично. Страшно. — И это — единственная ваша заслуга. Должен ли был Хенджин остаться или уйти? Наверное, уйти, но злоба Феликса, как радиация — заражала мгновенно все вокруг, поражала клетки организма. Хенджин застыл от страха и не мог заставить себя пошевелиться. — Знаешь что, отец? — усмехнулся Феликс. Он произнес слово родителя, как самое страшное проклятье; так, будто четырьмя буквами можно пронзить грудную клетку насквозь. — Я уже сказал это, но давай еще раз — ненавижу тебя. Мать тоже ненавижу. Идите нахуй. С сегодняшнего дня я блокирую ваши номера, все способы связи. Если надумаете извиниться — мне насрать. Не желаю слышать и слова от вас до конца своих дней. Эти слова были сказаны не ему. Но кровь отхлынула от лица, колени ослабли. Хенджин боялся даже секундного видения о том, что Феликс готовил такую речь для него. Юноша молчал больше минуты — вероятно, разговор закончился. Хенджин понимал, что притворяться, что он ничего не слышал — глупо, но все равно прождал еще несколько мгновений, прежде, чем выйти из-за угла. Феликс смотрел на него прямо, не моргая. Сигарета, изрядно истлевшая, торчала, как прифотошопленная, в уголочке его губ. Феликсу не шло курить — Хенджину не нравилось, потому что он вряд ли это делал от большой радости. Однако танцор не мог сказать, что чувствовал от его взгляда — глубокого, пожирающего внутренности. Феликс смотрел, намереваясь поглотить Хенджина. Это так страшило и завлекало одновременно. — Н-не…не знал, что ты куришь. Феликс вынул сигарету и усмехнулся; его голос хрипел. — Давно подслушиваешь? Они были врагами — Хенджину стоило воспользоваться информацией в свою пользу. Однако…жизнь в последнее время не принадлежала танцору еще больше, чем обычно. Все, что он делал, было не его. И такая подлость была бы в стиле того человека, которым Хенджин очень старался быть. От одной такой мысли затошнило. Феликс, как бы танцор ни называл его в голове, никогда бы себе такого не позволил — Хенджин не мог проиграть ему и тут. Если бы его волновала конкуренция сейчас, Хенджин чувствовал бы себя лучше позже. — Не знаю, когда ты начал говорить… Извини, я правда не хотел. — танцор зажевал губу и достал пачку с зажигалкой из кармана свободных спортивных брюк. — Вот. — Да верю я тебе. — усмехнулся Феликс и тяжело выдохнул. — Не…не говори никому, пожалуйста. И у меня некоторое время не получится увидеться. — Почему? — Я же говорил, моя сестра приехала. Если хочешь — приходи просто так, но при ней не хочу сексом заниматься. — Феликс выдохнул дым и съехал по стенке на еще пока зеленую траву. Язык к небу прилип, в груди защипало. От собственных — гадких, нехороших, — мыслей натурально затошнило. Танцор бы совсем не удивился, если бы его вывернуло прямо тут. Он молча уселся рядом и понадеялся, что мысленно может передать — кто бы мог подумать! — поддержку. Собственная сигарета горчила, но печаль и гнев Феликса горчили больше. Юноша выкинул окурок в сторону меньше, чем через минуту, но вставать не торопился. Он смотрел вперед — по-крайней мере, так казалось Хенджину, пытавшемуся наблюдать за Феликсом боковым зрением. Тот, может заметил, может сам так решил, но повернулся к Хенджину и наблюдал, даже не скрывая. У танцора перехватило дыхание. Взгляд Феликса был мягким, почти нежным. Он внимательно рассматривал лицо Хенджина, заставляя легкие последнего трепетать. Танцор так занервничал, — по животу расползлось тысячу мурашек, как будто кто-то мягко щипал его за пресс! — но это не ощущалось неприятным. Феликса он больше не боялся, но жаждал узнать, чего тот хочет. — А ты давно куришь? — голос, как шелест травы. Взгляд — теплый, как касание любящей матери, коей у Хенджина никогда не было. Феликс смотрел в глаза — потом на губы. — Начал давно, но делаю редко… — голос растворился в воздухе. Феликс двинулся вперед — плавно, будто его ласково подтолкнул ветерок. Его губы были сухими, но мягкими. Немного горькими от сигарет и сладкими — фрукты ел? Хенджин почувствовал удивление, но не уделил ему и толики внимания. Закрыл глаза, сливаясь с Феликсом — в какой-то момент не только его взгляд, но и вся аура стали нежными, ласковыми, теплыми. Тот не обнимал, но целовать его в ту секунду было словно коснуться солнца или какой заблудшей звездочки. Феликс улыбнулся в поцелуй, а затем и вовсе рассмеялся, отстранившись. Он не объяснился, но посерьезнел и погрустнел всего за минуту — вулканическая пыль осела после взрыва. Юноша вновь посмотрел на него, заправил прядь за ухо, и, ничего не сказав, ушел. Хенджину хотелось разбить себе голову о кирпичную стену университета — секунда, и он бы бросился за Феликсом. Секунда — и он бы подумал чуть больше о том, от чего хотелось еще разок юношу поцеловать.

***

Это было катастрофой, а Хенджин — глупцом, от чего-то не чувствующим страха от того, что земля под ногами превращалась в руины. Они молчали больше пяти минут, а танцор не находил в себе сил искать новые темы, вообще разговаривать. От тишины ощущение дискомфорта обнимало грудную клетку, но Хенджин чувствовал себя в объятиях нелюбимой жены или мужа. От ненужных, неприятных прикосновений ни горячо, ни холодно. Черт. И это на свидании с Миен, которую он так мечтал сделать своей девушкой! И у которой так бездарно и нагло воровал время — они и правда с Феликсом затеяли это, чтобы посоревноваться? Лучше бы мерялись способностями исключительно в постели. Ножом по сердцу — чувство вины. Хенджин еще не понял, по отношению к кому он ощущал вину больше всего. — Слушай, Хенджин. — наконец прервала тишину Миен. Танцор моргнул и кивнул — американо осел растаявшими льдинками на ладони. — Я хочу у тебя кое-что спросить…возможно это будет грубо. Хенджин усмехнулся. — Допустим. Я все равно слушаю. — Ты зовешь меня на обеды, чтобы в конечном итоге позвать на свидание? — А если так? — И начать отношения? Считанные недели назад ответил бы без сомнения — да, конечно, разумеется! Но сейчас… — Я думал об этом. — уклончиво ответил танцор, помешивая лед в стаканчике. — Думал? — Миен дернула бровью. Танцор до боли прикусил щеку — надо же было такое ляпнуть. — А что думаешь сейчас? — Наверное, что парой нам не стать. — немного грустно улыбнулся Хенджин. Вместе с тем, вздохнул свободно — давно стоило это признать. — Я согласна. Не подумай, что я тебя хочу оскорбить, но мы слишком разные. Я не против быть твоим другом. — мило улыбнулась она — танцор уверился, друзьями им тоже не стать. А вот хорошими товарищами — вероятно. — И другом Феликса. Но отношения… — она поджала губы. — Извини. Хеднжин рассмеялся. Солнце светило ему прямо в лицо, грело щеки — улицы так красивы, но пора доставать пальто потеплее. — Мое эго это переживет. К тому же…я сам виноват. Миен дернула бровью и на секунду застыла, будто ожидала, что Хенджин каким либо образом продолжит предложение. Но тот молчал. Тогда она вздохнула, улыбнулась и положила уже собранную сумку на колени. — Я пойду, меня… подруга ждет. — она протянула руку для рукопожатия. — Еще увидимся, Хенджин. И все же я рада, что мы познакомились. Танцор ответил взаимностью. В конце-концов, он пытался. Оставалось признать, что все эти потуги были напрасны и обязательно придумать, что делать дальше, если сценарий, которому он следовал всю жизнь, безвозвратно превратился в пепел, а он — безбожно труслив. В стаканчике почти растаял лед. — Че с лицом? Феликс. Хенджин, услышав его голос, улыбнулся. Стоило бы побеспокоиться в очередной раз, но Хенджин чувствовал себя слишком уставшим от постоянных размышлений. — Красивое. А что? Юноша фыркнул и слабо улыбнулся. Сел напротив — Хенджин думал о том, чтобы возмутиться, но былое раздражение присутствием конкурента никак не просыпалось. Вспышка кометы — прямо перед глазами! Хенджин пропустил смешок в голове, который в итоге оглушил — он устал конкурировать. От вечных соревнований горечь на языке, стыд за слова, поступки и никакого счастья. Ему надоело быть несчастливым. Но хватит ли ему смелости остановиться, хоть где-то, он не знал. Прямо рядом со стеклом прошли однокурсники Феликса. Их группа была на редкость заносчивой и гнусной — даже сам (не) немного заносчивый и немного гнусный Феликс это признавал. Стоило им скрыться за углом, юноша поморщился и тихо пробормотал: — Некрасиво. — Мне тоже не нравится. У Феликса искренний смех красивый — ровный, низкий, но с искринкой. А еще он забавно щурил правый глаз, когда слишком широко улыбался. Твою мать.

***

— Феликс! Стонать его имя — привычно-странно. Хенджин хотел бы ругаться с самим собой, вернуться к «идеалу», но слишком устал. А юноша берет глубоко и выебывает все мысли из головы — к чему думать о том, что его личность, по сути, стерта им самим же, если классный парень приятно ласкает член и нежно мнет икры. Хенджин, внезапно обнаруживший, что любит крепкую хватку и массаж, не знает, от чего его кроет больше. — Хочешь…я трахну твои ляжки? Хенджин вмиг почувствовал себя таким слабым. — А что нужно для, ну… — во рту пересохло — то ли от возбуждения, то ли от темного, но теплого взгляда Феликса. — Нормального мужского секса? Это звучало еще хуже, чем Хенджин представлял себе в голове. На месте юноши он бы рассмеялся и бросил любые затеи ниже пояса. Но Феликс не смеялся. Смотрел, не моргая, точно и вправду собирался Хенджина поглотить. Его хватка перешла с икр на ляжки, стала еще крепче, и танцор ничего не мог сделать с дернувшимся в ответ членом. — А ты хочешь подставиться? — шепот обжег живот. — Если ты обещаешь тоже потом. Феликс ничего не ответил. Хенджин моргнул, но так и не успел подумать, как следует — юноша материализовался прямо перед его носом и утянул в поцелуй. Такой крепкий, жадный, но вместе с тем — очень нежный. Феликс тоже больше не соревновался, или Хенджин того просто не чувствовал. Все, что он ощущал — это сильное, всепоглощающее желание юноши. — Нужно провести в душе сорок минут и не есть хотя бы шесть часов. — выдохнул в скулу Феликс и нежно поцеловал. У Хенджина от того затрепетал живот, а в груди, черт… — А мы оба ели час назад. Обойдемся ляжками. Танцор от такого почти расстроился — он только-только решился! Но слишком темпераментный даже для самого себя Феликс особо об этом подумать не дал — вместе со спермой из Хенджина вышла душа. Он впервые чувствовал себя тряпичной куклой у себя же в постели; не возражал, пока Феликс, точно хозяин дома, ходил за полотенцами, вытирал их, менял заляпанный пододеяльник. Голова шла кругом, как старая детская каруселька, — у Хенджина не было никакого желания ее останавливать, но и раскручивать до сблева не хотелось. — Хенджин. — Феликс и его хриплый голос определенно смягчили вылет. — Ты в порядке? Рука юноши грела потную щеку танцора. Хенджин и не заметил, когда Феликс успел коснуться его так интимно. — Да-да, все хорошо. Я просто задумался. Феликс тоже о чем-то думал. Танцору одновременно хотелось узнать о чем, но вместе с тем серьезно думать было почти невыносимо. — Хенджин, давай прекратим это. Сердце танцора, точно на оторвавшейся тарзанке, мгновенно утонуло. Он подскочил, больше растерянный, чем злой, и не смог скрыть печали во взгляде. От испытанного оргазма разморило, Хенджин не чувствовал в себе сил прятаться за раздражением, злословить в сторону Феликса. — Почему? Тебе что-то не нравится? Юноша нахмурился. Он прищурился и задумался, прежде, чем ответить. — Мне кажется, мы друг друга не совсем правильно поняли. — пробормотал Феликс и ковырнул заусенец на большом пальце. — Я имел ввиду соревнование…ну, за Миен. — А. — А ты боялся, что мы перестанем видеться? — Феликс похабно двинул бровями и — впервые, боже мой! — так громко и заливисто рассмеялся именно над Хенджином. Тому казалось, что от каждого перелива веселья красивого голоса юноши в груди, соединяясь детальками и цветами, собирался витраж. — Очень! — фыркнул Хенджин. — Кто еще мне постельное белье будет менять? Феликс снова рассмеялся и, вскочив, завалился на танцора с подушкой. — Ай! — Ты в меня носом вписался. — А ты мне прям по зубам! — прошипел Хенджин, проверяя пальцем, выступила ли кровь. — Ты… «Идиот» не посмело вырваться. Хотелось что-то…обзывательское и забавное, но ничего похожее в голову не шло. — Сейчас подлечим. — легко улыбнулся юноша и также легко поцеловал Хенджина. Будто это было обыденностью, приятной привычкой. Танцор, конечно, ответил. Не больше, чем касание губ к губам, но руки Феликса продолжали массировать все, до чего дотягивались; в этот раз шею, и Хенджин, если бы мог, заурчал. — Я бы прекратил его. — тихо подтвердил танцор. В горле встал ком — он ненавидел признавать ошибки, ведь это значило, что он проиграл. — И, думаю, нам надо перед ней извиниться. — Согласен. — Буду драться с тобой только в рейтинге. — А ты хочешь? По спине Хенджина пробежал холодок. Почти также, как когда ему показалось, что Феликс хочет остановить привилегию в их отношениях. — Мы полтора года боремся за первое место! — фыркнул Хенджин и дернул бровью. — Я так просто не сдамся. Какое бы чувство ни зарождалось, что бы не дышало танцору в затылок, и как бы сильно он не устал от постоянной борьбы — ужас проигрыша в том, чем он занимался всю сознательную жизнь, пугал сильнее любой потери. Сильнее, чем так и не прочитанные сообщения от семьи; сильнее, чем две пропущенных гулянки с той компанией от которой он, как думал, из-за выгоды никогда не откажется; и тысячей сообщений от них же в лс. Сильнее ли, чем страх потерять Феликса? То, что это перестало быть утверждением, тоже повергало в ужас. Даже задремавший на соседней подушке Феликс не смог прогнать кошмары. И это означало начало конца. Все, что угрожало первенству должно было быть разрушено.