brat

— Ну и кашу ты заварил! — присвистнула Оливия. Она заломила брови, скорчила тысячу рож за одну секунду и хлебнула кофе (сахар с кофе). — И твой, ха, друг тоже. Что планируешь делать? — Еще бы я знал… — Тебе нравится Хенджин, да? Феликс ожидал этого вопроса — особенно от любопытной и столь же проницательной, как Сынмин, сестры. Но ожидать — не значит знать, как ответить. Хенджин ему определенно нравился, но настолько ли, чтобы подавиться гордостью и сделать шаг вперед? В том, что танцор этого делать не будет Феликс был не просто уверен — он скорее согласится, что Земля — плоская, а Илон Маск — хороший человек, чем поверит в то, что Хеднжин способен на первый шаг. Оставался один вариант — быть смелым в одиночку, хотя бы первое время. Гордость душила. Самолюбие, раненное выстрелом, выло и разъедало сознание. Феликс — на самом деле такой мягкий и незлой, — боялся, что самоуважение, которое он создавал с нуля и так осторожно, точно песочный замок на берегу штормового моря, снова рухнет от чужой слишком жестокой ноги. Хенджин не был жестоким, конечно. И Феликс — тоже. Юноше вообще грех на Хенджина телегу катить — сам иногда не мог обуздать гнев, поддается ему и говорит ужасные вещи. Вопрос состоял в другом. Феликс мог за них извиниться. Феликс пытался что-то с этим сделать — уже записался к доктору, пытался тормозить себя. А Хенджин? Он же не умеет говорить «прости». И захочет ли он что-то исправлять ради Феликса; захочет ли признавать, что не был идеален все это время, когда окружение твердило обратное? Феликс не знал. А, может, он вообще слишком много надумывал и зазря возомнил себя великим психологом, и Хенджин — достаточно сильный, чтобы хотя бы попытаться преодолеть их общую проблему. Если он, конечно, считает, что есть ради чего — ведь о чувствах с той стороны юноша мог судить достаточно условно. Феликс схватился за голову и так утопился в пролетающих со скоростью суперновой мыслях, что не заметил беспокойства сестры. Он просто устал думать об этом, честно. Он бы хотел…покоя. Впервые мысль о том, что вся эта среда, где ты вечно кому-то что-то должен, недостаточно хорош в этом, недостаточно хорош в том — отвратительная, пришла к юноше, когда тому было всего двенадцать. Со временем уверенность росла, но Феликс, как наркоман, не мог прожить без адреналина, без признания, без чьей-то зависти. Но ему всегда не хватало — не хватало признания родителей. Которое — только сейчас, в двадцать лет это понял, — он никогда не получит. И все стремления превратились в руины. И Феликс не мог остановиться задаваться вопросом — а надо ли ему это было? И если да — а доволен ли он результатом? — Не закапывайся. — мягко улыбнулась сестра и турнула Феликса уже теплой банкой пива. — Все всегда можно исправить. Всегда, милый. На душе стало тоскливо. Оливия — такая умная, веселая, немного сумасшедшая, — могла вселить в него любую веру одним лишь предложением. К горлу подкатывала тошнота, когда Феликс вспоминал, что она живет с родителями в одной стране. — Переезжай ко мне. — в тысячный раз, но куда более отчаянно. — Пожалуйста. Будешь в безопасности, за квартиру можешь не платить, деньги я тебе тоже выделю. А мне и тебя хватит. Пожалуйста, Лив. — Бок-ки. — задорно улыбнулась девушка, запуская руки в густые обесцвеченные волосы. — Ничего не нужно. Я чувствую себя в безопасности в Австралии. К тому же, там живет человек, которого я люблю. Не переживай за меня. Или… — она хитро подмигнула и снова сменила тысячу и одну эмоцию бровями за секунду. — Ты переживаешь за себя? — Что за меня переживать? — ворчал Феликс. — У меня рядом никакие конченные гомофобы не живут. — У меня тоже. — Оливия подмигнула и встала, преследуемая недовольным вздохом брата. — У тебя дверь звонит. Это кто? — Сынмин. — махнул рукой Феликс. — Откроешь ему? Мне лень вставать. — Оки! Феликс вздохнул и отпил кофе с ликером. Сестре о наличии крепкого алкоголя он, конечно, не говорил, но традицию напиваться в одиночестве в какой-нибудь поганый выходной изменять не стал. Оливия — часть его, часть его ледяного и такого горячего сердца, так что такое исключение он мог допустить. Из мыслей не самых радужных юношу отвлекло уведомление. Феликс поморщился от внезапно ударившей горечи алкоголя и взял телефон. мы что-то придумали? Хенджин. Феликс крепко зажмурился.

Насчет чего?

миен:/

А. Понял.

Думаю, стоит пригласить ее на обед завтра.

опять? не думаешь, что она странно о нас подумает…

Сомневаюсь, что ее мнение о нас сейчас на высоте.

думаешь догадалась?

Она вежливая, а не тупая.

Тяжело не догадаться. А если она не догадалась, то, думаю, ей Минни намекнула.

://// мда наворотили и что мы завтра скажем?

Скажем как есть. Попросим прощение и пообещаем больше не доставать.

Феликс закусил большой палец. Влечение Хенджина к девушке — к девушкам, — оставалось для него большой загадкой. Танцор долго молчал. Точки, показывающие, что он печатал, то появлились, то исчезали. Феликс, замирая льдиной в Южном море, ждал, готовя себя к ответу не обнадеживающему. хорошо Выдох получился отвратительно громким. Феликс мгновенно раздражился своей чувствительности — по балкону раздался щелчок резинки. — Ты продолжаешь это делать? Юноша вздрогнул и обернулся. Оливия, обеспокоенная, стояла у балконной двери и напряженно всматривалась в ярко-красные следы на запястье брата. Феликсу впервые стало за них стыдно — он спустил рукав и поджал губы. — Хорошо приводит в чувство. Оливия вздохнула и, бросив «подожди», скрылась в глубинах квартиры. ты напишешь или мне написать? эй ты тут? :///

Я с сестрой, говорил же. Можешь написать, если хочешь.

лучше ты

Хорошо.

Оливия вернулась быстро. В ее руке была заживляющая мазь — по телу юноши прокатился жаром страх. — Покажи. Феликс зажевал губу. Показать это — признать, что он не контролирует ситуацию от слова совсем. Он бы хотел быть для сестрой опорой, а не едва держащим себя в руках сумасшедшим придурком с проблемами с гневом. — Там ничего серьезного. — тихо проговорил Феликс — промямлил, — и протянул раненную руку. — Немного покраснело. Вздох ужаса, который издала сестра, вогнал юношу в еще большее расстройство. — Ты не должен себя так наказывать. — тихо проговорила она и нахмурилось. Ее живое лицо слишком четко передавало отчаяние. — Ты не должен делать себе больно за это. Ты ни в чем не виноват. Внутри все загорелось — от горечи. Феликс отвернулся от Оливии, мажущей незаживающие раны и синяки, стараясь сбежать от того чувства. Плакать не хотелось, но глаза пекло. — Я знаю. — Тогда отдай мне эту резинку прямо сейчас. — Нет. На балконе повисла тишина. Феликс чувствовал, как сестра смотрела на него, но не смел взглянуть в ответ. — Мы ждем тебя в гостинной с Сынмином. — тихо проговорила она и встала. — Приходи, пожалуйста. Феликс кивнул. Оказывается, если смазать гнев заживляющей мазью останется только горечь. И открытый диалог с недопечатанным сообщением.

***

— Ты можешь отсесть подальше? Мне места не хватает. — Тебе надо — ты и отсядь. Феликс закатил глаза и гневно взглянул на откровенно веселящегося Хенджина. Тот кусал губы и смотрел куда угодно, но не на юношу и как будто нарочно придвинулся еще ближе. Плечо Феликса неприятно холодила стена кофейни, повидавшей почти все их позорные эпизоды соревнования за девушку. — Я сейчас закину на тебя ноги. — Дотерпи до вечера, тогда и закинешь. Феликс фыркнул и отвернулся. От мысли об очередной ночи с Хенджином желудок перевернуло. Стыдно признавать — даже самому себе, — как сильно он его хотел. — Ты что, смутился? — весело спросил танцор, бодая Феликса в плечо. — Я смог подтопить льдинку? — Хватит меня так называть, мне не нравится. — Что плохого в слове льдинка? — Я не бесчувственный. Хенджин замолчал. Он снова зажевал губы — Феликс дышал глубоко, как советовала Оливия, — чтобы не разозлиться на себя за нежелание отрывать взгляда от него. — Я не… — он закатил глаза сам на себя. Феликс хихикнул — все он имел в виду. — Пиздун. — Я сейчас тебя стукну. — Ну, дава-эй! — Я же сказал. Эй, не щипайся! — Ты первый начал! — Вы что, дети малые? — рассмеялась переливчато невесть откуда взявшаяся Миен. Схваченный за ухо Хенджин и Феликс, приложивший холодную ладонь к груди, по которой танцор от души ударил, одновременно повернулись в сторону подруги, пристыженные и смущенные. Миен на самом деле понятия не имела, насколько сильно они вели себя, как неразумные, инфантильные люди. — Так зачем вы меня позвали? Будете кадрить по очереди? Парни переглянулись. Голос подруги подковала насмешка. — Не понимаю, о че-ай! — Феликс пихнул танцора от души по голени. Хенджин зашептал: — Ты чего продолжаешь, Миен же здесь! — Вот именно. Хорош врать, если собрался извиняться. Хенджин напрягся. Не было в его позе больше веселья или игривости, как всего пять минут назад. Феликс тогда впервые задумался — как бы легко им не было в хорошие моменты, как бы сильны не были чувства, они оба все еще такие…далекие друг от друга. Толком не обсудившие ни одной проблемы, замявшие то, что между ними сексом и сигаретой на заднем дворе в курилке. — Вы перешептываться будете или со мной говорить? — Извини. — нервно улыбнулся Феликс. Одного взгляда на раздраженного и напряженного Хенджина хватило, чтобы понять — первым говорить будет он сам. — Мы бы хотели принести извинения. Миен дернула бровью и усмехнулась. В красивом прищуре мелькнуло озорство, и Феликс увидел доказательство своей правоты — она давно все знала. — Интересно, за что же это? Юноша вздохнул и пнул Хенджина, чтобы уже наконец рот открыл. И так дал ему фору. — Мы вели себя недостойно. — он выговаривал слова так, будто с трудом перемалывал железо одними лишь зубами. Величина раздражения Хенджина Феликсом была недооценена. — Мы устроили… Они оба замолчали на мгновение. Признать такое — удар по гордости с равносильной разрушительностью для обоих. — Так и говорите — мы, неотесанные мужланы, решившие посоревноваться друг с другом, добиваясь женщину и используя меня, как предмет спора, а не живого человека. Как часто парни забывают о том, что мы живые люди, хм? — легко хмыкнула Миен, складывая руки на груди. Она отвлеклась на мгновение, вежливо поблагодарив официанта, принесшего кофе, и вновь обратила внимание на съежившихся от стыда парней. — Сомневаюсь, что вы бы на парня так стали спорить… Я, честно говоря, была о вас лучшего мнения. Хотя, все могло бы быть куда хуже… Феликс слушал, как оглушенный. От жуткого, выжигающего слизистую стыда, хотелось плакать. Он ведь всегда смотрел на парней, ведущих себя как свиньи по отношению к женщинам с презрением, мнил себя выше, лучше, просвещеннее. А сам ввязался в спор, где «предметом» оказалась девушка. Такой же, как и сказала Миен, живой человек. И вроде его посещала подобная мысль раньше. Но она не казалась настолько оглушающе-жестокой, пробивающей, как сейчас, когда она говорилась голосом девушки, которая могла бы пострадать от их глупости. Падать с высоты всегда больно. Падать с высоты высокого самомнения — смертельно. — Ты права. — хрипло проговорил Феликс, щелкая резинкой. Он и не заметил как настороженно проследили Хенджин и Миен за его действием. — Мы повели себя, как неотесанные идиоты. Нам очень жаль. Мы больше не будем тебя доставать. Хенджин кивнул, не смея поднять взгляда на девушку. В Феликсе всколыхнулась злость — и снова танцор пасовал, снова молчал, когда нужно было просто сказать «прости». Будет ли между ними также, если Хенджин однажды окажется неправ? Что вообще между ними — вопрос куда более насущный, но с ним приходилось повременить. — Извинения принимаются. — хмыкнула Миен и свободно откинулась на спинку стула, потянувшись. — Вы знаете, перевод такое утомительное дело. Особенно из Франции. Феликс удивленно дернул бровями. С навыками Миен она могла быть лишь из одной известной Академии… — Особенно, когда оформление документов затянулось и пришлось ждать на полгода дольше, а твой близкий человек — уже улетел. Феликс задумчиво взглянул на Хенджина, сидевшего с идентичным выражением глубокого осмысления. У юноши были смутные подозрения, к чему она клонила, поскольку он помнил, кто еще мог разговаривать на французском в их таком большом, но таком тесном учебном заведении. — Вы знаете ведь, перед тем, как за кем-то приударить, надо проверить, а есть ли у вас вообще шансы? — Минни. — пробормотал Феликс. — Она тоже говорит на французском. — Продолжай в том же духе. — подмигнула девушка. — Серым веществом полезно пользоваться! — Так ты… — Состою в счастливых отношениях с женщиной уже четыре года. — рассмеялась Миен. — У вас изначально не было шансов, ребята. — Извини еще раз. — на грани слышимости прошептал Феликс и закусил губу. — Нам правда жаль. — Верю. Поэтому прощаю. Я не против остаться друзьями, если хотите, засчитываю вам за признание и извинения. Сами решите, увидимся потом, меня ждет моя женщина. Вот она какая — настоящая Миен. Феликс хмыкнул — он знал, что девушка вроде нее может сильно ошарашить. Он определенно испытывал удивление, но то, которое ожидал прежде испытать. Хенджин же выглядел ошеломленным — почти потерянным. Это был, кажется, первый раз, когда Феликс даже приблизительно не мог понять, о чем он думал. А о чем думал сам Феликс? Приезд сестры, их непонятные отношения с Хенджином, травящие, мучающие и без того уставшую душу, этот фарс с Миен, оставивший после себя только мысли о парне, сидящем за соседним стулом. Потому что…а внимание ли девушки все это время так отчаянно пытался перетянуть Феликс? Эта мысль вспыхнула в голове и мгновенно, по артериям и венам разнеслась по организму. Феликс покраснел, ему стало душно, смотреть влево не хотелось под страхом смерти, но он жаждал сделать что-то лишь бы удержать Хенджина. Что-то сказать. Тишину, странную, но осязаемую, разбавил звук уведомления. Хенджин, схватив телефон, мгновенно изменился в лице. Феликс поставил на то, что увиденное танцору не понравилось. — Мне…мне нужно идти. — то ли нервно, то ли зло, то ли расстроенно произнес Хенджин, вскакивая с места, как ужаленный. Его потерянный взгляд задержался на Феликсе, будто он силился, очень хотел что-то сказать, но так и не произнес ни слова. Открыл рот — просто выдохнул, сделал шаг — сбежал. Феликс остался в кафе совсем один, хотя вокруг столики кишели ютящимися на крошечных диванчиках компаниями студентов. Запястье зачесалось, юноша приподнял рукав. Заметные, но не такие красные следы, как вчера. Сегодня он ею воспользовался всего раз. Дело в сестре, в нем самом или в том, что ругаться больше не с кем и не из-за кого? Это было так легко понять. Феликс вскочил с места и унесся быстрее, чем официантка успела сообщить, что он оставил в три раза больше налички, чем нужно.

***

Он стоял в окружении совершенно странном, не шедшем его натуре — такой ослепительной и нелепой одновременно. Они — в мятых рубашках, модных лонгсливах с надписями, перевода которых они не знают, больших штанах и огромных, исключительно брендовых кроссовках. Ничего из того, что Феликс обычно осуждал — ему вообще было плевать на одежду окружающих. Но в этих парнях было что-то настолько отталкивающее, насколько внешний вид, даже опрятный, вообще может оттолкнуть кого-то. И, что самое странное, немного страшное — Хенджин как будто бы выделялся, а как будто бы и нет. Феликс не хотел думать о причинах. — …ну так не увиливай, отвечай, как есть. Мы зачем, по-твоему, через полгорода шарашили? — Я не увиливаю. — голос Хенджина трещал, как апрельский лед. Хрупкая самоуверенность и небрежность, но бездна страха, неуверенности. Феликс чувствовал пропасть, в которую падал Хенджин под ногами. — И я вас сюда не звал. Если не отвечаю, значит не могу. Вы без меня и нажраться не можете? — Хенджин выплюнул яд, но не смог удержать лицо, увидев Феликса. Танцор мгновенно побледнел, будто призрака увидел. Феликсу было неловко вмешиваться, но он не мог больше сдерживаться. Он вежливо кивнул компании парней и заговорил на тон ниже, еще тише. — Мы можем поговорить после того, как ты закончишь? Хенджин молчал. Феликс слышал, как внутри него землетрясениями рушились материки, цунами уничтожали цивилизации, и никак не мог понять, что решил стереть подчистую Хенджин. — Нет. — почти шепотом. Как принужденный убивать палач. — Почему? — Ты что, девку нашел? — хмыкнул кто-то в толпе, голосом отвратительно уверенным, понтовым. — Или это парень? Не различаю классификации пидоров, пардон. — компания, развеселившись от мерзкой шутки, загудела, как стая шершней. Феликс нахмурился, а Хенджин молчал-молчал-молчал! — Снимай штаны и очко покажи, еще посмотрим, кто из нас пидор. — глубокий голос делал свою работу. Шутник закатил глаза, но не стал отвечать. Улица гудела, но Феликс не слышал и звука. Хенджин, его поза, все в нем говорило «нет», ненастоящее, трусливое, гадкое «нет» и это…так страшно и больно. Юноша ненавидел это. Резинка, единственная спасительница, бывшая всегда с ним, отрезвила и разозлила болью. Ярость, до того стоявшая как холодная вода в кастрюле, закипела от разгоревшегося в мгновение ока пожара. — Да в чем твоя ебаная проблема?! — тихо прорычал Феликс и попытался схватить Хенджина за руку. Тот отшатнулся, будто юноша был прокаженным. — Вот, значит, как… — Феликс усмехнулся и посмотрел на заклятого друга так, будто глаза стали раскаленной кочергой. — Сраный трус. — Феликсу так хотелось сделать ему больно. Чтобы Хенджин поморщился от обиды, расстроился, плакал. Хотелось, чтобы ему было также гадко, как Феликсу. — Надеюсь, ты смотришь в зеркало и думаешь об этом каждый день. Толпа продолжала жужжать, сконцентрированная на Хенджине — их центре мира, ядро Земли, Солнце в Солнечной системе. Феликса это рассмешило. Только почему-то прочие посмотрели на него с опаской. А танцор все молчал. Юноша развернулся, оставляя после себя облако пыли, и ушел, не оглядываясь. Он больше не мог это сдерживать. Феликс знал о том, какой глобальной проблемой была его неконтролируемая злоба, но… Он не оставит этого просто так, даже если потребуется врезать Хенджину разок. А он ведь врежет, блять. И плевать, какой он неправильный, гадкий, отвратительный, ужасный партнер, решающий проблемы оскорблениями и кулаками. Этот мудак ничем не лучше. Что поделать, если они оба — мудаки.