Where The Heart Is

Это не был «мир снов» для Нозеля. Если уж на то пошло, впервые когда он шагнул в чарующий мир, начался его самый долгий кошмар.

***

Его мама вела себя странно последние пару месяцев. Она вернулась с долгого задания за границей в худшем состоянии, в котором он видел её, и отдыхала неделями даже после того, как магически исцелилась. Но самое главное, она внезапно отказалась от поста капитана. Никто не мог объяснить это. Прошёл месяц, и все списали лёгкие изменения, замеченные в её поведении, на «сложную беременность». Но Нозель знал: что-то не так. Внешне она оставалась такой же, несмотря на постоянную усталость. Принимала гостей, как обычно, обсуждала дела Серебряных орлов с бывшим вице-капитаном, теперь капитаном, хотя переход был грубым и непланированным. Шокирующим, как сказали бы некоторые. Что правильно. Для кого-то в Асье Сильва ничего не изменилось. Но Нозель чувствовал, будто она поддерживала прикрытие. В конце концов, она была хороша в этом, именно она научила его. Возможно, потому что она научила его, возможно, потому что он знал все трюки, он чувствовал, как будто что-то не так. Иногда он думал, что ему кажется, она казалась нормальной, счастливой… она говорила о имени ребёнка, спрашивала у брата с сестрой или у него, предпочтут ли они брата или сестру… но Нозель не мог избавиться от чувства, что что-то не так. Она никогда не казалась такой отчаянной. И хотя сейчас она была в замке весь день, она никогда не чувствовалась так далеко. Так что когда мама тихо постучала в дверь судьбоносным утром и попросила его следовать за ней с грустным, но искренним взглядом, который он видел в её глазах последние месяцы, Нозель мгновенно понял, что это будет ужасный день. Они встретились с ведьмой Дороти, которая могла, видимо, отправить их в другое измерение, её собственный мир. Нозель не знал, почему мама не могла сказать ему прямо, без вовлечения третьей стороны, особенно девочки, выглядящей моложе него, но он понял, что это значит, ситуация выходит за грань возможного. Возможно, критическая. Ведьма оставила их и ушла готовить чай, хотя он был уверен, что она могла с лёгкостью призвать чай в свой невероятный мир. Она всё еще была в пределах слышимости и Нозель цыкнул из-за этого. Это не могло быть очень важным, раз случайная девчонка могла слышать об этом… но хотя он и пытался успокоить себя такимии мыслями, он знал, что их нахождение здесь был намного большим знаком, что что-то не так. Чувство тревоги всё нарастало. Мама тоже выглядела обеспокоенной. Она даже не скрывала этого. Поэтому он запаниковал ещё больше, но молчал. Он ничего не показывал. Он следовал её указаниям и просто стоял там с достоинством, стойкостью, гордостью и бесстрастностью, прямо как она научила его. Идеальный образ достойного величия, что показывали члены королевской семьи. — Сядь, Нозель. Он предпочёл стоять. Если он сядет, она начнет серьёзный разговор, а он не хотел этого. Он не шевельнулся, как можно сильнее оттягивая разговор. — Пожалуйста, сядь, — повторила она. Тон был уверенным и ясно давал понять, что дискуссии не будет. Он послушался, медленно сев на диван. Мама сидела напротив него, с взволнованным взглядом на лице, осторожно держась руками за большой живот. Всё вокруг них было таким… розовым. Он решил, что ненавидит этот цвет. — Есть секрет, который мне нужно тебе рассказать. Нозель ненавидел секреты.

***

Асье решила сделать всё в чарующем мире. Проклятье было слишком опасно. Она могла рассказать о нём, она была проклята, она не могла быть проклята дважды… (или, может, в её нынешнем состоянии… ?), но она не знала какой бы эффект был на Нозеле. Ей нужно было убедиться, что он будет в порядке, и мир снов был другой мерой предосторожности. Асье знала, что у них немного времени, она знала, что Дороти было сложно долго удерживать в Чарующем мире двух людей; у неё ещё не было гримуара. Асье хотела облегчить всё для сына, но она должна была быть быстрой, честной, точной. Она ненавидела это. Она вкратце рассказала ему о демонах. Она вырезала всё о Пиках, о ситуации, о невыразимом ужасе Тёмной триады и как предали королевскую семью. Ему не нужно было знать. Но она рассказала о похищениях, о зверствах, о зле, на которое она не могла закрыть глаза. Она рассказала ему о том, как она сняла своё прикрытие, так как у неё не было выбора. Она рассказала ему о демоне — Мегикула. Она объяснила, как демон насылал проклятья на мир. Затем она остановилась. Она сделала глубокий вдох, встретилась с ним взглядом и сказала: — Я была проклята. Нозель был идеальным примером королевской крови, всегда делал всё возможное, чтобы как можно больше скрыть всё. Она научила его этому. Она была хороша в этом, снимая маску только когда была среди друзей, но она поклялась никогда не показывать слабости перед своими детьми. Хотя Нозель не проявлял много эмоций, она научилась читать по глазам, научилась находить мельчайшее изменение в поведении, научилась интерпретировать молчание. Но на его лице она не увидела ничего. Его выражение было пустым, нечитаемым, и она понятия не имела, что делать с этим. Это беспокоило её. Она беспокоилась, что её слова не достигли его. — И нет ничего, что может снять проклятье. Она медленно выдохнула. Она не могла говорить о проклятье месяцы. Это был секрет, о котором она не могла рассказать. Чувство вины за то, что последние месяцы она лгала всем вокруг, постепенно настигало её. Друзья и родственники навещали её, говорили, что роды пройдут хорошо, спрашивали имена ребёнка, поздравляли с очередным королевским ребенком. Видеть их лица, иногда слегка взволнованные, в другие разы искренне-счастливые за неё, зная, что она больше не сможет их увидеть после рождения ребёнка… было сложно. Наконец сказать своему сыну… она стыдилась этого — возлагать на его хрупкие плечи такое бремя, но это освободило её. Ей нужно было поговорить об этом с кем-то. Превыше всего, ей нужно было рассказать ему, рассказать Нозелю, рассказать её первенцу, её старшему, потому что ему придётся справляться со всем. Нравилось ей или нет, он бы стал главой дома Сильва в пятнадцать. Очень скоро. Слишком скоро. — У меня осталось несколько недель, — объяснила Асье. — Когда я рожу этого ребёнка… Я умру от проклятья. Она посмотрела на сына. Он был бледным, как призрак, смотря на неё широко раскрытыми глазами. Его губы дрожали, когда он произносил слова. — Ч-что? Они оба пытались не обращать внимания на изменение в его голове. Асье чувствовала биение сердца, медленно исчезающую решимость. Она хотела обнять его. Она хотела жить. Так сильно. — Но на прошлой неделе… Она почувствовала укол вины, вспомнив их разговор на балконе. Она прикусила нижнюю губу, впившись ногтями в ладони. «Не плакать. Ты не имеешь права плакать». — ты сказала, что с нетерпением ждала… моей церемонии вручения гримуара и… Её горло сжалось. Это было правдой. Правда. Она бы сделала что угодно, чтобы присутствовать на церемонии вручения его гримуара. Увидеть его присоединение к Серебряным орлам. Ходить с ним на задания. Увидеть, как он станет хорошим магом, в чем она не сомневалась. Но ничего нельзя было изменить. В уголках её глаз всё равно появились слезы. — Проклятье можно разрушить, — решительно сказал Нозель. — Нам просто надо найти условие. Каково условие? Он стоял теперь, сжав по бокам, смотря на неё с уверенностью, которую редко показывал. Его обычное спокойствие медленно ломалось. Она сделала глубокий вдох. Она понятия не имела, откуда он знал о проклятьях, но ей нужно было заставить его понять, что её проклятье было безнадёжным. — Его нельзя разрушить. Оно наложено демоном, прародителем всех проклятий. И даже если бы его можно было снять, я бы не решилась рискнуть в моём нынешнем состоянии. Нозель, ты не можешь рассказать кому-то о проклятье. Единственное место, где это можно безопасно сделать — это мир снов. Если ты заговоришь о нём, ты будешь проклят тоже, ты будешь убит. Это опасно. Ты понимаешь? Нозель был шокирован, дрожа от макушки до пяток, но он медленно кивнул. Асье попросила его ответить словами. Ей было больно так давить на него, но ей нужно было убедиться что он понимал. Она должна была быть уверена, что с ним всё будет в порядке. Он не мог закончить так же, как она. Она не хотела, чтобы он хранил эту тайну. Она не хотела, чтобы он жил с постоянной угрозой, что если он когда-нибудь выдаст ее, проклятие найдет и его, и безжалостно обрушится на него. Но другого пути не было. — Да, мама. Она попыталась улыбнуться, но не смогла. Она знала, что он сможет сдержать секрет. Он многие годы скрывал соулметку. Но она задавалась вопросом, как же он сможет нести это бремя и оставаться тем добрым, счастливым мальчиком, которого она когда-то знала. — Небра и Солид не могут знать. Их отправят к тёте, как только всё начнётся. Они слишком маленькие. Ты не позволишь им увидеть меня такой. Когда проклятье активируется, боль… Она подавила всхлип. Это не важно. — Они не могут знать, что я проклята. Неважно, что я скажу, неважно, что случится. Ты убедишься, что они не увидят меня. Это понятно? — Да, мама. — Пообещай мне. — Да, мама. Я обещаю. Его не было рядом с ней. Он уже казался так далеко. Оглушённым. Отчаянным. Асье сжала ткань платья. Он выглядел так, будто не мог поверить в то, что она говорила. Она не могла винить его. Она тоже с трудом приняла всё. Оставить троих, нет, четверых детей позади, дом, отряд… оставить всё это маленькому мальчику… Она медленно вдохнула и продолжила. — Когда я умру… — Нет… «Осторожнее, Асье». Его голос был слабым, сорванным, отчаянным, но глаза оставались беспомощно сухими. Она успокоила своё дыхание, прежде чем продолжить. — Когда я умру, тебе придётся защищать их. — Не говори так… «Осторожнее». Он, казалось, был так близок к тому, чтобы заплакать. Она закрыла глаза. Она не могла видеть его рыдания. Если он заплачет, она тоже. Она была уверена, что не сможет сдержаться. Так что она осталась во тьме, не глядя на неё, закрыв глаза. Она постаралась не думать. Она произнесла всё, как текст, который она должна была выучить наизусть. — Ты возглавишь дом Сильва, когда тебе исполнится пятнадцать, и возглавишь Серебряных орлов, когда будешь готов. Ты расскажешь своим сёстрам и брату правду, когда придёт время, и ты позаботишься о них вместо меня. Но когда ты это сделаешь, не забудь, что ты- — Я отказываюсь. Ты будешь жить. Я найду способ. Нозель улыбнулся фальшивой улыбкой, полной фальшивой надежды, иллюзии, отчаяния, пока слёзы наворачивались на его глаза, выдавая его уверенность. Асье опустила взгляд. — Если есть проблема, есть решение, — продолжил он, его голос слегка повысился, дрожа от печали. — Ты научила меня этому. Есть решение и я найду его. — Нозель, ты- — Скажи ведьме вытащить меня отсюда. «Ах… ты это сделала». Плечи Асье опустились. Было слишком поздно. Он не слушал. «Ты только что сломала его».

***

Нозель не нашёл решение. Когда маму забрали в комнату, он думал, что никогда не увидит её снова. Он не нашёл способа спасти её, несмотря на множество бессонных ночей, проведённых в исследованиях лекарств, демонов и проклятий. Всё это оказалось бесполезным. Бесполезным. Когда стало ясно, что в этот день она покинет его, он побежал в свою комнату. Он отказался пойти к Вермилионам с братом и сёстрой. В этот момент ему было всё равно на них. Солид и Небра не знали, что она оставит их, никто в доме не знал, кроме него, и он обижался на них за это так же сильно, как и завидовал. Он желал не знать этого так же сильно, как желал, чтобы это было неправдой. Нозель плакал на коленях, заглушая крики одеялом, которое он неуклюже положил вокруг себя, когда взволнованный слуга позвал его, сказав ему быстро прийти. Сначала Нозель сердито закричал, крича ему убираться, оставить его в покое, остановить всё. Потом он услышал торопливые слова через тяжёлое дыхание. Леди Асье, ваша матушка, зовёт вас. Он за секунду отбросил одеяло и выбежал за дверь, выбежал из комнаты, бежа быстрее, чем когда-либо. Она звала его. Значит, она выжила. Разве роды не должны были убить её? Она была в порядке? Она была сильнее этого. Он знал это! Она была такой сильной. Сильнейшей… Она была в порядке! Его рука скорее хлопнула ручкой, чем сжала её, и дверь открылась, со звуком его ног на дереве. Задыхаясь, он оценил ситуацию. И его улыбка пропала. Вымотанная не подходило для описания состояния его матери. Иссушённая. Поглощённая. Он никогда не видел её такой слабой. Даже после рождения Солида она всё ещё выглядела относительно нормальной. Уставшей, но нормальной. Живой. Лицо перед ним… мама… казалось, она уже… Она заметно боролась с тем, чтобы дышать. Её кожа была беловато-серого оттенка, будто вся кровь была высосана. Несколько капель крови попали в уголок губ, когда она сухо кашлянула. Она была мокрой от пота. Нозель посмотрел на повитуху. Она опустила голову, кивнула и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Он был огорчен, что она неправильно поняла. Он не хотел, чтобы она ушла! Он хотел, чтобы она осталась. Сделала что-то. Помогла ей! Но когда он вернул внимание к женщине на кровати, он понял. Было невозможно что-то сделать. — Нозель… От голоса по его спине прошли мурашки. Он едва узнал живую женщину, которая была его матерью. Её голос был слабым, сломанным, сухим. Ей было больно говорить; он чувствовал её боль, и она жалила его в сердце, как тысяча иголок. Он медленно зашёл в комнату, остановившись перед кроватью. Он посмотрел на её лицо, синие вены. Проклятье, тёмное, грозное облако на коже ползло по шее, готовое задушить её, забрать в другой мир. Нозель с трудом сглотнул. — Пожалуйста… Она подняла руку и её дрожащие пальцы коснулись его кожи, пытаясь обхватить его лицо, так что он быстро поймал её руку, удерживая на месте, тянясь к прикосновению. Её руки были холодными. Он выдохнул, пытаясь успокоиться. Он терял её. Она оставляла его. Он не заплачет. Он уже плакал слишком много и он обещал быть сильным. Но как он мог оставаться спокойным? — Пожалуйста, позволь мне увидеть их… Это было слишком. Он закрыл глаза, слёзы текли по его лицу. Он сломался в неконтролируемых рыданиях, изо всех пытаясь удержать её руку на месте, когда она вздрогнула. Она тоже заплакала, прошептав следующие слова: — Небра… Солид… и… Ноэль… — Я не могу… Она не могла дышать. Как и он. Она задыхалась без воздуха. Это казалось болезненным. Это было болезненно. Так больно. Проклятье действовало слишком быстро. Скоро… она не сможет говорить. Скоро она… — В… последний раз… — Я дал тебе обещание… — Я хочу… попрощаться… — Я обещал… Он крепче сжал её руку. Он молчал. В его мыслях крутилось столько всего. Слова, которые он никогда не мог сказать вслух, но которые были так важны. «Я так сильно восхищаюсь тобой. Я позабочусь о брате и сёстрах. Я защищу всёп над чем ты работала. Я буду рыцарем, достойным быть твоим сыном. Я стану мужчиной, которым ты будешь гордиться». Но всё застыло в его дрожащих лёгких, он не мог сказать ничего из этого. Слова вышли в виде слёз. Переполненных, бесконечных слёз. Большой палец коснулся солёной капли и он заставил себя открыть глаза, только чтобы увидеть призрак улыбки на её губах. — Я не видела тебя плачущим… с тех пор, как… ты получил метку… Его сердце ёкнуло. — Ты так сильно плакал в тот день… Её улыбка чуть померкла, глаза закрылись. Он ахнул. Это казалось её последними словами, её последним мгновением. Он не мог… он не мог отпустить её так. Он так много, много хотел сказать ей! — Я защищу их… Я защищу семью! Я сделаю дом Сильва величайшей королевской семьей… Я не позволю… Я не позволю кому-то или чему-то пойти против нас. Я буду достаточно сильным… Я буду сильным, как ты! Её губы изогнулись в слабой улыбке. — Обязательно… Я бы хотела увидеть это… Нозель подавился слезами, кашлем, неспособный уловить её дыхание. Он не видел ничего через воду в глазах, он моргал, и моргал, и моргал, но слёзы возвращались снова и снова, бесконечно. — Мы будем в порядке! — закричал он. — Тебе не надо волноваться! Рука на щеке была такой холодной. Ледяной. Он сжал её покрепче, надеясь, что сможет дать немного тепла, хоть немного… — У тебя такое доброе сердце… — Мы будем в порядке! Всё будет в порядке! Всё будет в порядке… Всё будет в порядке… Всё будет в порядке… Нозель не помнил, что случилось после. Он знал, что слышал детский плач в ближайшей комнате, чувствовал руку на плече, обнявшую его, кто-то пытался заставить его встать, пытался заставить уйти. Он помнил, что не был способен на это. Он помнил, что повторял одни и те же слова снова и снова, держась за них, пока они скатывались с его языка, держась за звуки так сильно, что они потеряли всё своё значение. «Всё будет в порядке».

***

Его следующее ясное воспоминание — тётя, смотрящая на него. У него сухие глаза, болящее горло и он вымотан. Он может спать неделями. Он может спать и никогда не чувствовать нужду проснуться. Они в коридоре, понимает он, его чувства медленно возвращаются к нему. Нозель слышит стук дождя за окном, глухой скрежет, отдающийся против стен и плач слуг. Новости распространяются, возможно, слишком быстро, но он слишком ошеломлён, чтобы даже волноваться о слухах. Это всё равно не слух. Это всё, что случилось, даже слишком реально. Это не страшное будущее, которое снилось ему в кошмарах раньше. Это — пустота, неподвижность, холод, его реальность, и так останется навечно; что-то сломалось и никогда не сможет исцелиться. Что-то сломалось и он знает, что не улыбнётся снова, он не может дышать, по крайней мере, не так, как раньше. Она умерла. Её не будет здесь, когда он проснётся. Она не будет улыбаясь ему, будто её округлившийся живот не бомба замедленного действия. Нозель чувствует себя глупо за незнание. Он чувствует себя глупо за то, что не спросил что случится, когда она оставит их, когда она оставит его с двумя младшими, с которыми он понятия не имеет что делать. Нозель слышит свои слова, но они как будто вырываются из чужих уст. Они отдаются эхом в коридоре и он удивляется, насколько спокоен и чёток его голос, когда он спрашивает: — Что теперь с нами будет? Это не то, чего ожидает тётя. Когда он наконец поднимает на неё взгляд, он видит слёзы и чуть не начинает плакать сам. — Тебе четырнадцать, ты ещё не можешь возглавить дом. — Но других Сильва нет. Бабушка и… они выданы в другие семьи, а ты… — Я рождена Сильва и обстоятельства исключительны. Асье оставила меня ответственной за дом до твоего пятнадцатилетия. Ты возглавишь дом, когда тебе исполнится пятнадцать. Нозель смотрит в сторону, устремив взгляд на место где-то между цветами в вазе и белым столом, на котором они лежат. — Через полтора месяца… — Через полтора месяца, — подтверждает она, сильнее сжимая плечи. Нозель оглядывает коридор, глядя куда угодно, но не на тётю. Середина ночи и он замечает слабое свечение, свечи, маленькие кусочки в его зрении, на которые он обычно не обращает внимание, пока он старается, очень сильно старается, поверить, что это тот же самый мир, в котором он жил. Это тот же самый мир и ему нужно совладать с ним. — Небра и Солид, где они? Они были с тобой… — Они ждут в гостиной, — спокойно отвечает тетя. — Они… — Я ещё не сказала им. Он колеблется, затем принимает решение. — Ты можешь вернуться в поместье Вермиллионов. Я расскажу им. Он движется, он начинает уходить, он скорее беспокойно топчется на месте, чем идёт. Но она останавливает его, крепко сжимая за плечо, удерживая его на месте, удерживая его в сознании. — Нозель, послушай меня. — Я должен рассказать им. Кто-то должен рассказать им. — Посмотри на меня. Нозель, дорогой… В последнем слове так много болезненной нежности, так много тепла. Она обхватывает его лицо, как мама, но он избегает её взгляда, он смотрит в сторону. Он не может смотреть на неё. Они не похожи. Они не сильно похожи. Конечно же, волосы похожи, они одинакового цвета, даже если серебряные волосы тёти короткие. Форма их глаз одинаковая, да, но цвет другой. Они не сильно похожи. Но есть что-то в нежности её касания. Что-то в интонации её голоса. Что-то в грустной улыбке. Что-то в его тёте не может не напоминать ему, что его мать умерла. Хотя это больно, он вновь переводит взгляд на женщину. Он знает, что не сможет убегать вечность. Она сказала ему, да? Теперь он старший Сильва. Он возглавит дом и Серебряных орлов. Он расскажет своим брату и сестрам правду и он позаботится о них вместо неё. Вместо неё… Когда он наконец смотрит ей в глаза, тётя спокойно говорит, выделяя каждый слог. — Ты только что потерял свою маму. Он чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы, а горло снова сдавливает. Он ненавидит это. Он так устал от рыданий, но слова «мама» достаточно, чтобы вернуть его обратно в комнату. Он контролирует себя, он контролирует дыхание, он отводит взгляд и перестаёт думать. Это пройдёт. — Я взрослая здесь. Позволь мне позаботиться о бремени. Позволь мне рассказать твоим брату и сестре- — Они — моя отвественность, — перебивает он её, снова возвращая взгляд на неё. — Я старший. Я буду главой дома через месяц. — Нозель, через месяц у тебя не будет возможности избежать такой ситуации. Будет трудно. Позволь мне помочь, пока я всё ещё могу. Он сдерживает слёзы, тяня время, пока его разум затуманен. Он смотрит в пол, после снова поднимает взгляд. Он пообещал. — Я пообещал возглавить дом и я пообещал сделать всё правильно. Я пообещал сделать всё идеально. Я должен… Мне нужно как можно быстрее привыкнуть. Я не могу принять твою помощь. Я не нуждаюсь в твоей помощи. Ты… ты не Сильва. Он сожалеет о том, насколько жесток его тон, когда её челюсть заметно сжимается. Он открывает рот, чтобы разъяснить то, что он только что сказал, но сдаётся, когда она за мгновение собирается с силами. — Я знаю, что я больше не Сильва, но позволь мне помочь своему племяннику. О, как он хочет сдаться. Как легко было бы, если бы он сдался? Но он не может себе этого позволить. Не может, и уж точно не хочет иметь надежду. Она всегда разбивается вдребезги. Если ему суждено упасть, он убедится, чтобы это было не с высоты. — Всё теперь моя обязанность. — Нозель, позволь мне помочь тебе. Я хочу помочь. — Нет. Оставь всё мне. Нозель смотрит на тётю. Он пытается показать решимость, он пытается взять себя в руки, пытается, даже если он не чувствует себя так, выглядеть так, будто он может сохранять спокойствие, будто он может думать, будто он способен рассказать новости брату и сестре, не сломавшись. Он не знает, работает ли это, не знает, убедителен ли он достаточно. Глаза его тёти увеличиваются, а после наполняются слезами. — Ты слишком похож на неё… Её нижняя губа дрожит и она обнимает его. У него нет сил оттолкнуть её, и пока он чувствует дрожь во время плача, он не может сдержаться, и зарывается лицом в её одежду, чтобы заглушить звуки, сбегающие от него. — Давай сделаем всё вместе, — предлагает она. У него не находится сил отказать.

***

Месяц и длинный, и короткий. Она умерла 15 ноября. Грустная, холодная ночь, но луна сияла через облака, когда она сделала последний вдох. После её смерти неделями шёл дождь, ноябрьские дожди затопили улицы столицы, заставляя тротуары блестеть. Нозель смотрел на прохожих, которые пытались идти по улицам, не скользя, но проваливались каждый раз. Ему казалось будто он был как они. Шёл по пути, который он должен знать, слышал о нём с тех пор, как научился говорить, но падал, спотыкаясь и проваливаясь, когда встретился лицом к лицу с жестокой реальностью. Асье Сильва позаботилась обо всём. Спланировала каждую деталь похорон и поминок, пока сын, мать, сестра и отсутствующий муж не волновались об этом. В 32 она ушла со смертной волей, что была настолько подробной и идеально составленной, что клерк счел это подозрительным. — Она была рыцарем-чародеем, — сказал Нозель, произнеся свою первую полуложь с уверенностью, о существовании которой не знал. — Она знала, что могла уйти в любой момент. Нозель бы предпочел, чтобы она не планировала всё. Потому что тогда, ему было бы чем заняться, чем не понимать всех вокруг. Солид не спал. Он каждую ночь приходил в комнату Небры в слезах. Затем они вдвоём приходили к нему. И он впускал их, молча разрешая спать с ним. Но он никогда не находил правильных слов. Он никогда не находил правильных слов для брата. Всё, что он мог сказать, — их мама мертва и никогда не вернётся. Пятилетний Солид не понимал. В шесть он начал понимать, что никогда не увидит её снова. В семь он перестал спрашивать и занялся тренировками с магией. Нозель верил: это значило, что он в порядке. Небра не имела смысла для Нозеля. Да, она грустила. Но если вы бы спросили его, он бы сказал, что она была единственной среди них, кто умудрялась оставаться с холодной головой. В десять она, казалось, справлялась со всем лучше него в пятнадцать. Нозель не знал, как она делала это. Сначала он считал, что она просто сильнее него. Но затем он понял, когда нашёл её плачущую одну, сжавшуюся в углу заброшенной комнаты замка, с серёжками матери, зажатыми в кулаках. Она просто делала то, что ей всегда говорили делать: запирала свои эмоции, не позволяя никому увидеть их. Даже собственным братьям. Нозель никогда не находил сил противостоять ей о её чувствах. Он никогда не пытался успокоить её или кого-то из них. Для начала, он понятия не имел, как сделать это. Но он также понимал, что, возможно, ему нужно, чтобы сестра держалась, чтобы ему не пришлось признавать, что ему тоже больно. Он верил, что если они все продолжат притворяться, что всё в порядке, и если будут делать это хорошо, жалкая иллюзия станет реальностью. Прежде всего, жалкая иллюзия была тем, что они показывали остальному миру. Они были последними живыми Сильва. Это был их долг делать так, чтобы дом процветал. Избегать ошибок. Это был долг Нозеля. Он обещал. Когда Солид сказал Нозелю, что не хочет, чтобы он ушел к Серебряным орлам, именно Небра отругала младшего брата и повторила великие принципы, которым их всегда учили. Защита страны — это честь. Это наш долг как Сильва. Нозель беспомощно наблюдал, пока она продолжала говорить заготовленные предложения и он держался за них, пытался вспомнить их, пытался вспомнить, когда он всё ещё верил в них. «Я буду достаточно сильным. Я буду сильным, как ты». Их осталось трое. Четверо, если считать младенца. Что касается остальных членов семьи — во дворце осталась лишь безумная бабушка. Она была в ужасном состоянии до смерти дочери и стала хуже, повторяя одни и те же истории снова и снова. Судьба, боги, дьяволы, демоны, соулметки. С ней стало невозможно о чём-то разговаривать. Но они всё ещё слушали её. Слушали итории, которые она рассказывала, не важно, какие страшные они были. Это было единственным, за что они могли держаться. Отец всё ещё был за границей. Он отправил послание, сказав, что не успеет на похороны вовремя. Нозель, который на удивление надеялся, когда увидел голубя, севшего на окно, быстро вспомнил всё, что он всегда думал о нём. Ненадёжный, невозможно доверять. Впервые сын пожелал, чтобы он был не прав. Он был бы рад помощи этого чёртового мужчины. И так, когда ему настало пятнадцать, 30 декабря, в холодное, пасмурное утро, Нозель стал новым главой королевского дома Сильва. Нозель помнит два момента с того дня. Первый — слова тёти, слова, которые она прошептала ему наедине до начала церемонии. — Так много людей будут обращаться к тебе. Некоторые будут делать это из-за твоего огромного богатства, другие для извлечения выгоды от королевской семьи, и все будут видеть твою мать в тебе. Ты не должен впускать их. Не забывай, что и кто важно для тебя, кто всегда будет стоять на твоей стороне и кто всегда будет поддерживать тебя. Если ты будешь помнить об этом, тогда ты не потеряешь себя. Ты будешь в порядке. — Мой дом. Мой отряд. Мои брат и сёстры. И больше никто. Она кивнула, не волнуясь, что он не упомянул её. Она больше не была Сильва. Второй же — он помнит момент, когда произносил клятву, наследуя разрушенный дом, и слова, которые он всегда хотел сказать ей, эхом отдавались в его сознании. — Я продолжу защищать имя и гордость королевского дома Сильва. Я клянусь в этом. «Я защищу всё, над чем ты так усердно работала».