Удача сопутствует смелым

— Я больше не буду выполнять за тебя задания, Дохун! Мне надоело быть твоей шестëркой! Если бы хоть кто-то знал, насколько тяжело было Джисону решиться на эти слова! Если бы хоть кто-то ещë кроме него самого мог ощутить этот ежедневный страх, эту беспомощность и беззащитность! Если бы хоть кто-то мог тогда вступиться за него... Может быть, тогда всë случилось бы по-другому? Но никого такого в жизни Хана не было, поэтому в тот момент он стоял один против Дохуна и троих его друзей, старательно храбрясь и для пущей уверенности сжимая кулаки. Надоело терпеть, слушаться и бояться. Надоело! Джисон был настроен серьëзно. Его потряхивало, сердце билось быстрее обычного, но отступать было поздно. Поэтому он продолжал стоять напротив непринуждëнно сидящего на парте одноклассника и смотреть ему в глаза, изо всех сил стараясь не отводить взгляд. Дохун же молчал несколько секунд с непроницаемым выражением лица, затем вытащил сигарету изо рта и громко, запрокидывая голову назад, рассмеялся: — Подожди, ты сейчас серьëзно что-ли? Это не шутка, Джисони? — парни позади него улыбались так, словно наблюдали за глупой попыткой ребëнка казаться взрослым. А Ли Дохун продолжал срываться на смех, выкашливая дым из своей груди, — Надо же... Мне даже интересно, как ты всë-таки решился. Скажи, сколько ты собирал свою волю в кулак, чтобы сказать мне это в лицо? Парень забрался на парту с ногами, сел на корточки, чтобы быть примерно на уровне лица Хана, и чуть приблизился. Напряжëнное молчание опять поглотило опустевший кабинет. Ли снова поднëс сигарету ко рту, левой рукой резко хватая Джисона за челюсть и дëргая его на себя. От неожиданности пришлось повиноваться, чтобы удержать равновесие. Дохун в считанных сантиметрах от него, он приторно улыбается и медленно, смакуя момент, выдыхает крупный сноп дыма прямо в лицо Хану. Он жмурится, кашляет, отворачивается, но одноклассник чуть ли не до хруста сдавливает кости, поэтому вырваться не получается. Когда это кончается и Джисон наконец-то способен открыть глаза, настроение Ли кардинально меняется. Он больше не улыбается, смотрит в упор и тихим, угрожающе тихим голосом спрашивает: — Сможешь повторить, малыш? Сможешь сказать это ещë раз? Идти до конца. Он обещал сам себе дойти до конца во что бы то ни стало. Не трусить, ни в коем случае не отступать и не извиняться. Поэтому он делает глубокий вдох, игнорируя назойливый стук сердца в висках и жалобы шокированных лëгких: — Я больше не собираюсь плясать под твою дудку и делать всë, что ты попросишь. Я человек, а не твой питомец! Ли снова смеëтся, отталкивая Хана от себя и делая очередную затяжку. Он около минуты смотрит в потолок, словно вовсе не замечает его существования, а затем начинает размышлять вслух: — Питомец... Хорошее слово, Джисони. Мне нравится. Мой питомец... Моя ручная зверюшка. Приятно звучит, не находишь? — Хан молчит, очевидно ждëт какого-то другого ответа, а не бесполезных философствований. А у Ли словно давно не было собеседника, — Значит, не хочешь больше выполнять мои домашние задания? Что-ж, признаюсь, удивил. У моего маленького питомца, оказывается, есть зубки. Не особо острые, но всë-таки есть. Дай взгляну, — его ладонь снова тянется к лицу Джисона, но он машинально бьëт по ней рукой и отходит на шаг назад, в отвращении кривя губы. — Ах, вот как? Какой строптивый зверëк мне попался! Не до конца одомашненный. Ну, ничего, Джисони... Мы сейчас это исправим, да? Дохун в предвкушении улыбается, смотрит на Хана, а затем указывает пальцем на дверь и задорно командует своему приятелю: — Ю, запри-ка класс. Другие два парня понимают и без команд, что от них требуется. Словно тоже "питомцы". Причëм одомашненные. Они резкими рывками добираются до Джисона и крепко хватают его руки, заводя их ему за спину. Он брыкается, пытается вырваться, но едва ли он способен в одиночку противостоять этим двум. Один из парней крепко закрывает ему рот рукой, так что кричать тоже не получается. Дохун же поднимается на ноги и встаëт на парту в полный рост, с интересом наблюдая за поведением своей жертвы: — Ты ведь понимаешь, что сам нас к этому привëл, да, малыш? А теперь терпи и обдумай всë сказанное ещë раз, — с этими словами Ли со всего размаху пинает его ногой в грудь. Хан с жадностью пытается ловить ртом воздух через ладонь обидчика и выпучивает глаза от резкой боли, а в это время Дохун спрыгивает со стола и медленно подходит ближе. Следующий удар приходится под печень. Во рту вкус металла. Кровь. Определëнно кровь. Перед глазами туман, в ушах гул, хочется закричать. Вся смелость, все обещания самому себе отходят на второй план. На первом сейчас боль. Боль и страх. Неожиданно ладонь с его лица уходит, а затем кулак Ли целится в нос. Снова кровь. Снова боль. Хан скулит. Как собака. Зверюшка. Дохун в очередной раз хватает его за подбородок и поворачивает лицо к себе, заставляя смотреть вперëд и угрожающе цедя сквозь зубы: — Больно, Джисони? Ты сам это выбрал. Это было только твоë решение, — парень разглядывает его так, словно прикидывает, что ещё более унизительное можно провернуть, а затем снимает с себя ремень и с особым энтузиазмом надевает его Хану на шею, рывком затягивая потуже, как удавку. Сразу начинает не хватать кислорода. Горло жжёт. К глазам подходит влага. — Вы только посмотрите, до чего же милый у меня питомец! Ошейник определённо тебе к лицу, ты знал? Поводок тоже тебе идёт, — Дохун несколько раз дёргает за конец ремня, а через пару секунд проявляет великодушие и чуть его расслабляет. Уже успевший немного посинеть Джисон начинает шумно хватать воздух, оседать на пол и тянуться ладонями к горлу. Его больше не держат. Пока нет смысла. Знают ведь, что уже не сможет убежать. Ни убежать, ни закричать. — А ведь у тебя довольно симпатичная мордашка, — Ли снова тянет руки к его лицу, присаживаясь на корточки. Что за пристрастие? Даже прикасаться к чужой крови не брезгует, смело и нагло вертит его голову, словно внимательно рассматривает. Огонь сигареты, зажатой между двумя его пальцами, в сантиметре от щеки Джисона. Затем Дохун почти даже нежно одной ладонью зачëсывает его волосы назад и с противной, едкой улыбкой заглядывает в полные слëз глаза, — Хочешь новым командам научиться, малыш? На этот раз не домашние задания, — он встаёт в полный рост, левая рука остаётся на макушке парня, правая же перемещается с челюсти на "поводок" и тянет на себя. — Хорошо поработаешь ртом — отпущу. Ремень я уже снял, дальше справишься сам? — Хан в шоке, боль почти перестаëт ощущаться из-за этого липкого, неприятного удивления, поэтому он сопротивляется и тянет шею назад. Ему противно не только от Дохуна, но и от своего бесправного, рабского положения. Хочется умереть. Есть ли смысл перечить? Их ведь всë-таки четверо, в любом случае сделают всë, что захотят. Разум твердит одно, но Джисон даже сейчас не может не действовать импульсивно: он храбро отвечает на взгляд одноклассника, а в следующее мгновение уже плюëт в него и метко попадает в щёку. Искренне удивлëнное лицо Ли, который с выпученными глазами рукавом вытирает себя от слюны, конечно, вряд ли стоило всего того, что произойдëт. Ещë раз в уже сломанный нос. Слëзы катятся, залепляют ресницы, замыливают картинку. Кровь мешает дышать. Всё вокруг в ней, она уже не только на руках и рубашке, но и на полу. А Ли наслаждается: валит его на пол, бьëт ногами везде, куда попадëт. Его друзья ободряюще смеются. Сам же Джисон старается молчать: сохраняет крупицы гордости и выравнивает дыхание, с каждым ударом всë сильнее стискивая челюсти. Может быть даже хватит сил закричать и привлечь внимание редких людей снаружи. Дохуну не нравится, он явно хотел другой реакции. К несчастью, он почти всегда получает желаемое: — Что-то ты мало скулишь, мой наглый щеночек. Знаешь, я решил, что ты будешь щеночком, здорово, да? — игривый, почти ласковый голос резко меняется, когда он обращается к своим приятелям, — Переверните его ногами кверху. Те беспрекословно повинуются, хватая Хана за лодыжки и поднимая его над полом, лишь голова всё ещё лежит на его поверхности, а волосы волочатся по грязи. Джисон снова предпринимает попытку вырваться: дёргается, руками машет и шею поднимает. А Ли не даёт. Ботинком припечатывает его лицо так, что левая половина жëстко упирается в пол. Хан цепляется за его ногу, отстранить пытается, боль уменьшить. Шея чертовски ноет, а в висок упирается шляпка гвоздя, что торчит из плохо обработанного шва линолеума. Дохун не знал. Да и даже если бы знал, его бы это явно не волновало. Ли легко, скорее даже играючи давит на его голову ботинком, а остальное уже делает гвоздь. Висок глубоко рассечён, кожа на том месте быстро превращается в кровавое месиво, я шляпка от монотонных покачиваний стопы Ли с каждым разом всё глубже входит в рану. Джисон кричит во весь голос, сам же гадает, почему он всё ещё не отключился от такой адской боли. Дохун настораживается от такой яркой реакции до этого довольно молчаливой жертвы, потому приказывает своим дружкам поставить его на ноги. Хан едва стоит, уже нет сил думать или сопротивляться. В глубине души хочется просто упасть замертво и больше ничего не чувствовать. Насильники видят рану и понимают, что только что произошло. Для большинства из них это уже выходит за рамки, кто-то из парней даже испуганно отшатывается от этого зрелища. Один Дохун не боится, он один ощущает свою полную безнаказанность, поэтому улыбается во весь рот и решает напоследок поиздеваться ещё разок: — Больно, наверное, да, Джисони? Запомни сегодняшний день на всю жизнь и впредь следи внимательнее за своим языком, — сигарета догорает почти до конца, потому Ли, не раздумывая ни секунды, тушит её прямо о раскромсанный висок Джисона, крепко держа парня за волосы, чтобы тот не смог отвернуться. Хан вскрикивает в последний раз, а затем теряет сознание от болевого шока. На полу и всë так же без сознания его находит уборщик, но только через полчаса после того, как парни ушли. Джисон с трудом помнит дальнейшую вереницу событий: больница, лечение, медицинские швы, желтеющие синяки и гематомы по всему телу, негодование родителей, переезд, смена школы. До уголовного дела так и не дошло, всех четырëх парней просто поставили на учëт в полиции. Больше ничего. Единственное, что Хану намертво въелось в память, так это наставление Дохуна, которое он услышал в полубреду: держать язык за зубами. Бугристый шрам на виске не даëт забыть эти слова даже спустя почти четыре месяца после инцидента.

-‧○ɛ֎ɜ○‧-

Они сидят на лавочках по разные стороны двери кабинета директора, пока преподаватель химии объясняет ситуацию госпоже Хон. Ждут своей участи, можно сказать. Урок, очевидно, пришлось отменить из-за их поведения. Джисон вроде бы уже успокоился, поэтому сейчас, в этом напряжëнном, молчаливом ожидании у него есть возможность немного обдумать случившееся. Он чувствует многое: стыд перед господином Чхве, неловкость из-за того, что весь класс наблюдал за тем, как он, возможно, впервые в жизни потерял контроль, страх за свою репутацию, нервозность из-за грядущей реакции родителей на эту новость. Единственное, он с искренним удивлением подмечает, что совсем не ощущает ни толики волнения из-за дальнейших отношений с Минхо. Наверняка они станут ещë более натянутыми, вполне даже вероятно, что Ли начнëт проявлять открытую агрессию. Джисон это понимает. Он вспоминает то, насколько Минхо на самом деле физически силëн, прокручивает в голове его слова ненависти в свою сторону, но всë ещë отчего-то не страшно. Не как с Чонхëком. Не как с Дохуном. Дохун. Даже забавно. С самого первого взгляда Хан начал ассоциировать Минхо с ним: та же фамилия, похожий заливистый смех, даже пахнет от него так же, наверняка они одни и те же сигареты курят. Джисона этот запах аж вздрагивать заставлял первое время после неожиданно появления Ли в классе. Теперь уже более-менее привык, но всë ещë немного не по себе. А сейчас совсем не страшно, ни капли. Что это? Остатки адреналина? Да, наверняка они, другого объяснения не находится. Однако не один Хан всë это время напряжëнно думал. Минхо неожиданно подаëт голос: — Извини, — Джисон оглядывается в поисках кого-то ещë рядом и, никого не находя, с удивлением обнаруживает, что обращаются действительно к нему. Смотрит на Ли, тот продолжает, но предпочитает не отвечать на взгляд. Стыдно что ли? — Ты не трус, Джисон. Трус явно не решился бы наорать на меня, тем более к стене прижать. Я... Приятно удивлëн, — Минхо всë-таки поворачивает голову в сторону собеседника и немного вымучено, виновато улыбается. Приятно удивлëн? Приятно, чëрт возьми, удивлëн? Хан ему чуть кулаком в челюсть не зарядил, а он приятно удивлëн? Насмехается наверняка, всерьëз его даже не воспринимает. И ведь уверен в том, что каждый его боится, поэтому не смеет "орать" на него. И это ещë он Хана нарциссом называл? Джисон оскорблëнно отворачивается. Улыбка на лице Ли сменяется грустью и сожалением: — Значит, полагаю, действительно есть что-то важное, чего я о тебе не знаю. Что-то, что заставляет тебя терпеть такое отношение Чена, — его робкий, даже немного неуверенный намëк предельно понятен, но Хан не собирается оправдываться. Молчит. Однако Минхо в ответ не собирается так просто сдаваться, поэтому через несколько неловких секунд спрашивает напрямую,— Может, расскажешь? — Джисон всë ещë не издаёт ни звука. Нет желания с ним говорить, душу изливать — тем более. Однако Ли не на шутку удивляет его своей проницательностью, — Это ведь как-то связано с твоим шрамом на левом виске, я угадал? Хан выдаëт себя с потрохами, когда выпучивает глаза и поворачивает голову в сторону одноклассника. Вполне красноречивая реакция, подтверждающая на самом деле довольно примитивную догадку, и он слишком поздно осознаëт это. Что ж, дальше хранить молчание смысла нет. Может, действительно стоит расставить все точки над i, что б он оставил его в покое? Джисон глубоко вдыхает, закрывает глаза и начинает довольно сухой, лишëнный ярких эмоций рассказ: — В прошлой школе я долгое время делал домашнюю работу за своего одноклассника, Ли Дохуна. Он был подтянутым парнем, угрожать хорошо умел. В один день мне надоело. Я заявил, что больше не буду его... Как ты там сказал? Половой тряпкой? — Минхо стыдливо отводит взгляд, жалея о каждом неосторожном слове, но внимательно слушать не перестаëт, — Он со своими дружками избил меня тогда. Сначала ногой в грудь, затем в живот. Потом нос мне сломал, — Хан немного замялся, но всë-таки решил не опускать следующую подробность, — Отсосать хотел заставить. А когда я отказался, ещë жëстче бить начал. Потом они меня перевернули головою вниз. Шляпка гвоздя на полу разодрала мне висок и вошла внутрь почти до самой кости. В конце Дохун потушил сигарету об этот висок, — Джисон смотрит на парня, равнодушно пытается понять его реакцию на услышанное. Глаза останавливаются на сильно сжатых кулаках. В остальном непроницаемое молчание. На самом деле Хан и не настаивает на продолжении диалога, но через минуту Минхо робко поднимает лицо и выдавливает из себя тихое: — Прости меня пожалуйста. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это, — его взгляд устремлён даже не на собеседника, а скорее на тот самый шрам. Джисон замечает это, становится даже как-то неловко, словно действительно что-то интимное рассказал, а теперь и показывает. Хочется даже поплотнее прикрыть висок волосами, но он одёргивает себя от этой мысли, не хочет раскрывать своё смущение. А Ли продолжает — Ты прав, мне не стоило всего этого говорить, я слишком плохо тебя знал, чтобы хоть как-то осуждать. Теперь я... Понимаю. Джисон же на такое заявление лишь слегка мотает головой и отвечает: — Мне не нужны ни твоя жалость, ни извинения. Просто будь добр в следующий раз не вести себя как мудак, когда с тобой пытаются общаться вежливо, — Хан медлит, а затем, что обычно совсем не свойственно его характеру, язвительно добавляет, — И не зазнавайся: ты всë ещë слишком плохо меня знаешь, чтобы заявлять, что понимаешь меня. Минхо после этого снова стыдливо прерывает зрительный контакт, словно действительно сказал какую-то несусветную глупость. Разговор исчерпал себя, Джисон облокотился о стену и закрыл глаза, думая о том, почему же ему совсем не страшно перечить Ли. Может он действительно нарцисс, а сейчас из-за чувства вины со стороны одноклассника ощущает власть над ним? Может он просто слишком устал, слишком сильно разозлился, слишком... — Я могу помочь. Хан удивлëнно поднимает брови на неожиданное предложение и испытующе смотрит на Минхо, а затем снова отрицательно качает головой: — Я не хочу никого в это впутывать. Мне не нужна твоя помощь, это только мои проблемы. Но Ли уже зарядился энтузиазмом. С каким-то даже бешеным оптимизмом он поворачивается всем корпусом к Джисону и начинает выкладывать всë, что у него на уме: — Но почему? Ты же сам знаешь, мы с Чонхëком и так не ладим, ничего кардинально не изменится, если я вдруг встану на твою сторону. Я готов заступиться за тебя, он не посмеет сунуться, пока я рядом. Это и правда начинает раздражать. У Хана даже проскальзывает мысль о том, что безразличный и игнорирующий его существование Минхо нравился ему гораздо больше. Его бесит, что кто-то столь далëкий от него всë глубже засовывает свой наглый любопытный нос в его жизнь. Джисон делает глубокий вдох и произносит каждое слово так, будто объясняет теорию вероятности шестилетнему ребëнку: — Ну хорошо, давай порассуждаем. Если ты всë же вступишься за меня перед Ченом, он действительно отстанет. Ты прав: пока ты будешь рядом, он и на шаг ко мне не подойдëт, — Ли активно кивает, даже улыбается, полагая, что Хан собирается согласиться. Однако дальнейшие доводы резонно разочаровывают, — А долго ли ты будешь рядом? Малейшая возможность — и Чонхёк просто придушит меня где-то в подворотне. Ты готов быть рядом всегда? Готов ходить со мной все перемены? А до дома меня провожать каждый день? В туалет тоже вместе ходить будем? — улыбка пропадает с лица Минхо, теперь на нём какое-то доселе незнакомое Джисону выражение безысходности. Ли тушуется и молчит. Вопросы, конечно, скорее риторические, ответ очевиден, поэтому Хан горько улыбается и продолжает, — То-то же. Ты не сможешь защищать меня вечно, как ни крути. Поэтому просто не лезь, не надо своим бесполезным геройством усугублять моё... — Но девчонки же ходят, — внезапно перебитый Джисон не понимает, что Минхо хочет сказать, бровь поднимает. А он поясняет, — В туалет. Девочки всегда вместе в туалет ходят, что в этом такого? Уголки рта Хана неожиданно начинают подниматься вверх. На этот раз смешок не нервный. Кажется просто до ужаса забавным тот факт, что больше всего внимания Ли уделил именно этому доводу. Джисон не хочет слишком сильно задумываться о том, говорит ли это что-то о Минхо, как о человеке. Хочется на самом деле просто искренне посмеяться с его наивного, почти ребяческого упрямства. И Хан смеётся. Громко, пронзительно, жмурясь и прикрывая рот ладонью. Ли и сам понимает, что звучало это просто до невозможности по-детски, но такой реакции одноклассника он совсем не ожидал. Смотрит теперь на него удивлённо, почти даже шокировано, всецело осознавая один незначительный факт: он никогда не слышал, как Джисон смеётся. Поэтому сейчас слушает до странного внимательно, выпучив глаза от изумления, словно пытается запомнить такого Хана: свободного и раскрепощённого. "Красиво..." Внезапную идиллию и смех Джисона прерывает наконец-то вышедшая из кабинета госпожа Хон: — Надо же, неужели помирились уже? И получаса не прошло, а вы уже мило болтаете и смеётесь, — обвинительный сарказм директрисы похож на сталь: холодный и внушающий чувство опасности. Она оценивающе смотрит на парней несколько секунд, а затем открывает дверь пошире, приглашая их в кабинет. Заходя внутрь, Хан успевает задуматься над тем, что невзначай приметила госпожа Хон: их общение действительно кардинально изменилось за то жалкое количество времени, что они провели, сидя около этой двери. Буквально полчаса назад ему хотелось размозжить наглую морду Минхо, а сейчас он от души смеялся над его словами, которые даже, наверное, можно назвать милыми. Сейчас же они стоят напротив директорского стола, в углу помещения находится злой преподаватель химии, сложив руки на груди. — Есть, что сказать? — коротко, даже немного дежурно спрашивает женщина. Джисон роняет взгляд в пол. Стыдно. И страшно. Наверняка ведь уже дошло до родителей. Дома начнутся вопросы. Он неловко переминается с ноги на ногу, боится ответить хоть что-то, хотя молчать тоже кажется неправильным. — Прошу прощения, госпожа Хон, драку начал я, — низко кланяясь, неожиданно оправдывается Ли. Хан в шоке. Этот взбалмошный парень просто не перестаëт его удивлять. Да, Минхо виноват, спору нет, но то, что сейчас является предметом обсуждения, никак не относится к их словесной перепалке. Пустил в ход силу именно Джисон, и это видел весь класс, включая господина Чхве. Так зачем он его выгораживает? Какой вообще смысл в очередном его геройстве? — Это и так было понятно, Ли. У Хана просто безупречная репутация, чего не скажешь о тебе. Ты никогда не чувствовал рамок, откровенно говоря, — что-то в груди у Джисона падает от этих слов. Неужели и правда получится выйти сухим из воды? Но ценой клеветы на Минхо. Директриса встаëт со своего места и направляется к ближайшему стеллажу, доставая уже знакомую взгляду Джисона увесистую синюю папку, на которой теперь он может рассмотреть надпись "Ли Минхо" и небольшую эмблему полиции. — Я предупреждала тебя, что отныне не буду закрывать глаза на твои проступки. Я и так была слишком добра к тебе, — она делает запись в документе, ставит печать, а затем снова направляет свой убийственный взгляд на Ли. — Как ты уже знаешь, местный участок интересуется твоим личным делом каждый месяц. В следующий раз они увидят пару новых неутешительных строчек о тебе. Но это был только твой выбор, — после она начинает смотреть на Джисона. Как будто даже более ласково на самом деле. Но не говорит ничего. Не хочет, наверное, показывать свой фаворитизм и казаться непрофессиональной. Через несколько секунд она строго чеканит, — Свободны. Оба. Хан выходит из кабинета в смятении, даже с какой-то неприятной пустотой в груди. А Минхо на удивление, наоборот, чуть ли не светится от счастья. Удивительно, как быстро и как кардинально может измениться мнение о человеке за такой короткий срок! Наверное, Ли сейчас тоже думает о чëм-то подобном. Джисон заглядывает ему в глаза и задаëт немой вопрос, который догадливый парень понимает мгновенно: — Не парься. Это всего лишь одна запись из нескольких десятков. Ничего серьёзного, она просто драматизирует. Хан смешно округляет глаза и переспрашивает: — Десятков?.. Ли улыбается ещë ярче и шире, глядя на его ошарашенное выражение лица и решается на шутку: — Да, как видишь, даже громила Чен по сравнению со мной кажется паинькой, — Минхо замечает, что собеседник и не думает снова начать смеяться, поэтому немного мнëтся и всë-таки объясняется, — Я стою на учëте в полиции. Школа обязана вести на меня досье о моëм поведении. Госпожа Хон действительно часто жалела меня и прощала мне мои выходки, она не плохая женщина. Но добрая половина всë же занесена в эту чëртову папку. Одной больше, одной меньше, разницы нет, я уже никак это не исправлю. А вот такому невинному ангелочку, как ты, это бы доставило гораздо больше проблем, чем мне, — Ли снова смотрит на одноклассника, но ответа так и не дожидается. Видит перед собой лишь благодарный взгляд и полное отсутствие дара речи. Даже забавно, — Не забивай голову. Мне хотелось хоть как-то извиниться за свои слова. Хан словно отмирает, даже игнорирует все свои тревожные мысли насчëт того, чем же Минхо мог добиться таких проблем с полицией, а затем тихо, но с вызовом произносит: — Так это из-за чувства вины? Минхо, пожалуйста, я думал, мы уже всë обсудили. Не надо играть в героя и жалеть меня! Мне это не нужно! — Джисон останавливается прямо перед ним и отчётливо произносит, — Я прощаю тебя. Тебе этого хотелось услышать? Прошу, не надо вступаться за меня, я в состоянии справиться со всем сам. Я благодарен тебе, я не держу зла, и я не хочу, чтобы ты без конца извинялся. На лице Ли светлая, но грустная улыбка. И она не имеет ничего общего с его привычной наигранной усмешкой, которая так сильно раздражает Чонхёка. Минхо смотрит ему в глаза пару секунд, затем тяжело вздыхает и с тоской, с какой-то наивной надеждой в голосе произносит: — Даже жаль, что у нас нет шанса стать друзьями. А Джисон серьёзнеет ещё больше. Не понимает, как разговор снова повернул в это русло, но принимает это. Отходит на шаг назад и качает головой: — Как ты это себе представляешь в моëм положении? Чен на меня косо смотрит даже за то, что я с тобой на уроках разговариваю, — Ли молчит. Сказать и правда нечего. Джисон тоже слегка улыбается в знак утешения и кладëт свою ладонь ему на плечо, — Ты неплохой парень. Только представь, мне хватило всего лишь получаса, чтобы понять это. Просто нам... Немного не повезло. Мы только проблем друг другу добавим, — Минхо кивает, отчего-то боясь смотреть на Джисона. Хану даже жаль его почему-то, хочется как-то оправдаться, более ясно объяснить свою позицию, поэтому он решается чуть сильнее открыться однокласснику, рассказать о том, чего ещë ни с кем не обсуждал, — Любые человеческие отношения, в том числе и дружба... На мой взгляд, это большая ответственность, и я понимаю, что ты не готов взять еë на себя. Я не в обиде, правда! Я лучше других знаю, какая сложная у меня ситуация, именно поэтому не хочу впутывать в неë ещë и тебя. Спасибо, что хочешь помочь, но... Нам правда стоит оставить всë как есть и держаться подальше друг от друга. Минхо снова кивает, неохотно соглашаясь с мнением Джисона, и молча уходит в противоположную сторону, вяло помахав ладонью на прощание. Даëт возможность дойти до класса одному, не привлекая лишнего внимания своим присутствием. Кажется, это единственно верное решение в данной ситуации.

-‧○ɛ֎ɜ○‧-

Первая неделя в новой школе вполне сносная. Понятное дело, Хан не стремится заводить друзей, да и им особо не интересуются. Довольно привычный и слишком уж клишированный уклад жизни: одинокий "ботан". Честно говоря, Джисон всегда ненавидел это слово: оно ужасно едкое и прилипчивое. Однако жизнь возвращается в прежнее русло, становится спокойнее. Дохуна больше нет рядом, ему никто не угрожает и можно просто продолжать спокойно учиться. Вот бы ещë шрам поскорее зажил! Почему он вообще так сильно чешется, чëрт возьми? Сейчас обед, многие вышли на улицу. Хан же нашëл отдалённый уголок с, кажется, забытым всеми автоматом со снеками. Вокруг очень тихо, в этой части здания почти никого нет, поэтому можно спокойно насладиться спокойствием и клубничным молоком, вероятно, недельной давности. Но кого это волнует, правильно? Джисон не то чтобы считает себя одиночкой или закостенелым интровертом, просто не думает, что отсутствие общения это какая-то значительная проблема, которую во что бы то ни стало необходимо решить. Лучше на самом деле быть одному, чем искать кого-то близкого только "для галочки". Неожиданно, почти что из ниоткуда рядом с ним садится довольно крупный парень из его класса. Его имя он пока не успел запомнить, но по непонятной причине неприятное лицо въелось в память в первый же день. — Так и думал, что найду тебя в одиночестве, Хан. Что пьëшь? — одноклассник бесцеремонно выхватывает из рук Джисона коробку молока и разглядывает так, будто она действительно стоит хоть сколько-нибудь внимания. Что за напыщенный индюк? Зачем он вообще его искал? Джисон в смятении, даже резонно возмущëн, однако старается быть вежливым: — А ты... Извини, я не помню твоего имени. — Я Чен Чонхëк. Запомни меня, я тут не последний человек, — парень как-то небрежно отдаëт напиток обратно, видимо, не найдя в нëм ничего интересного, и ухмыляется, косясь на собеседника. А Хан даже не знает как реагировать на это. Представиться самому будет глупо, его имя Чен вроде бы знает. Кивнуть? Однако Чонхëк сам нарушает неловкую тишину неожиданным вопросом, — Какой вообще смысл менять школу в самом конце обучения? Год ведь всего остался, зачем ты перевёлся? Вполне логичный вопрос. Да и достаточно будничный, чтобы задать его просто так. Джисон давно уже придумал, что будет говорить, если его об этом кто-то спросит, поэтому совсем не мешкает, отвечает чëтко и без единого намëка на волнение: — Сам не хотел. Просто отец сменил работу, пришлось переехать поближе к центру. Да и друзей особо не было, терять нечего. Чонхëк чуть хмыкает, а затем переводит взгляд на Хана и с противной усмешкой на лице как-то слишком медленно, игриво тянет: — Врать нехорошо, знаешь ли. Дохун мне совсем другое рассказал. Джисон давится молоком. Сердце падает вниз, на секунду, кажется, даже полностью останавливается, а в следующее мгновение словно, наоборот, начинает биться в раза два сильнее. Он кашляет, стучит себя по груди, а Чонхëк заливается едким смехом: — Да ладно тебе! Не нужно же прямо-таки умирать со страху, ты мне ещë живой нужен! — Хан переводит на него напуганный взгляд и не смеет даже пошевелиться, ждëт объяснений, напрасно надеется на то, что просто понял что-то не так. А Чен просто безумно рад, что сумел вывести парня на такую реакцию, неприятно улыбается во весь рот, выдерживает паузу, а затем спрашивает — Что? Неожиданно, да? Вот так совпадение, я и сам был удивлëн, когда узнал! — Чонхëк снова хохочет, словно ему и правда сложно сдержаться от смеха, — Ли Дохун — мой близкий приятель. Мы ещë со средней школы вместе на бокс ходим. Хороший партнёр для спарринга, достойный соперник. Жаль только, что он так меня ни разу и не победил. Ты ведь и сам не по наслышке знаешь о его привычке курить, так ведь? Не лучшее занятие для спортсмена. На самом деле я вообще не выношу курящих. Джисону страшно. Просто неизмеримо страшно! Руки начинают трястись, яркие воспоминания в голове всплывают одно за другим, а рот не в состоянии произнести ни одного слова. Шрам словно сильнее чешется. Почти даже жаром отдаëт в виске. Вот за что высшие силы так его ненавидят? Насколько вообще была мала вероятность такого события? — Я многое о тебе знаю, Хан, — в подтверждение своих слов он тянется к голове парня, грубо хватает еë и поднимает волосы, нарочно задевая висок ногтем. Неприятно, кожа всë ещë заживает, поэтому Джисон болезненно шипит и пытается сопротивляться, —Да успокойся ты! Мне нет смысла бить тебя сейчас, трусишка. Ты же можешь быть довольно полезным, насколько я знаю. Чонхëк отпихивает его от себя, а затем наклоняется чуть ближе и противно ухмыляется, не отрывая взгляда от немого в данный момент одноклассника: — Ты далеко не глупый парень, Хан. Наверняка уже успел понять, что со мной лучше... Дружить. Поверь на слово, ты не захочешь быть моим врагом, — откуда-то Чен достаëт свои мятые тетради и суëт их в лицо Джисону, — Так что, дорогой друг, будь любезен помочь мне с парочкой моих домашних заданий. Будешь помогать — будешь в безопасности, всë предельно просто. И даже не пытайся кому-то жаловаться, должен же был уже понять, что всë равно не поможет, — парень дрожащими от страха руками хватается за бумагу, не в состоянии возразить. Довольный Чонхëк встаëт со своего места, издевательски подмигивает Хану, показывая два больших пальца вверх, и разворачивается спиной, чтобы снова оставить его в одиночестве, — И лицо попроще сделай. Мы ведь теперь друзья, Хан.

-‧○ɛ֎ɜ○‧-

Проходит ещë две недели. Страх уже давно проник под кожу и прочно там обосновался. Горький опыт заставляет Джисона изо дня в день ненавидеть свою трусость, свою беспомощность. И выхода из этого кошмара нет: тут либо подчиняйся, либо будь добр терпеть боль. Терпеть он пробовал. Не понравилось, мягко говоря. Утешает он себя лишь тем, что до конца школы осталось меньше полугода. Теперь на него жалостливо смотрит не только Феликс, но и Минхо. И это совсем не помогает, только ещë больше от себя противно. Хан всецело осознаëт их переживания, но утянуть в свои проблемы не хочет, старается отстраняться, игнорировать их взгляды и неловкие попытки Минхо без особой надобности завести диалог. Чонхëк тоже пристально смотрит, наблюдает, насмехается. Его наслаждение контролем над Джисоном совсем скоро начинает переходить все границы. Если раньше Чен действительно делал вид, что они приятели, то сейчас он словно всë сильнее выставляет свою власть над Ханом напоказ. И теперь уже не только относительно домашних заданий. Перед преподавателями, конечно, делает вид, что он невинный ангелок, однако всем ученикам, особенно одноклассникам, предельно понятно рабское положение парня. Джисон в столовой. На самом деле он довольно редко сюда приходит, чаще приносит еду из дома или покупает снеки в автоматах. Но буквально вчера он услышал то, как какие-то девочки в коридоре нахваливали школьное кимчи, поэтому решил его попробовать хоть для какого-то разнообразия в жизни. Очевидно, сидит за столом один. За соседним — Феликс со своими друзьями из параллельных классов. Снова косой взгляд, даже раздражать начинает. В такие моменты Хан чувствует себя чëртовой обезьянкой в клетке на самом видном месте зоопарка, над которой одна половина посетителей с удовольствием потешается, а вторая скорбно в глаза заглядывает, жалеет, но ничего сделать не может. "Если я обезьянка, то Чонхëк точно главная горилла этого зоопарка" — вдруг непроизвольно всплывает в голове. Забавно, видимо, даже единожды пообщавшись с Минхо, можно потом целую вечность улыбаться с его шуток. Через минуту напротив садится и сам Чен. Ыну и Сухо стоят за спиной. "Ручные зверюшки," — вспоминает Джисон, не показывая своего презрительного взгляда, — "Везде одно и то же. Видимо, от судьбы не убежишь." Чонхëк скалится и язвительно спрашивает: — Что, неужели всë-таки проголодался за месяц, Хан? Или ты до этого питался чужими остатками как крыса подвальная, а? — парни сзади едко смеются, сам хулиган улыбается ещë шире. Вокруг начинает затихать гул, сцена привлекает внимание людей за соседними столиками, много кто смотрит на них сейчас. Всë-таки кое-чему Минхо успел научить Джисона за время их короткого получасового общения: смело отвечать даже на самый тяжёлый и пугающий взгляд. Джисон сидит с идеально ровной спиной. Конечно, всë ещë трусливо молчит, отчётливо слыша в ушах биение собственного сердца, но всем своим видом показывает, что ему не страшно. Как бы на нëм не отразилось его прошлое, после перепалки в кабинете химии ему всë чаще хочется хотя бы немного сохранить своë лицо. А Чонхëка это не устраивает. Ему не нравятся такие перемены, поэтому он пресекает их на корню, как и сейчас, прилюдно унижая. — Язык что-ли проглотил? Ты же вроде кимчи ел, — Хан всë ещë молчит, непроницаемо смотрит в глаза напротив и молчит, с замиранием сердца ожидая завершения монолога хулигана. Чену не нравится, что его не боятся, что его не воспринимают всерьёз, поэтому он злобно хмурится и из-за своего растущего гнева одним резким движением выкидывает содержимое тарелки Джисона прямо ему в лицо, а затем бросает еë на пол. По столовой разносится звук разбитого стекла, все вокруг замолкают и смотрят на две выделяющиеся фигуры в центре. Попало в глаза. Жжёт, просто чертовски сильно жжёт. Хан подносит ладони к лицу, пытается в панике хоть как-то стереть острый соус пальцами, но не получается. В это время Чонхёк оглядывается вокруг и, не заметив ни одного преподавателя в помещении, грубо припечатывает лицо парня к обеденному столу своей тяжёлой рукой. В виске тупая боль. В том самом виске. — Что за неуважение, Хан? Какого хрена ты решил, что меня можно игнорировать? Какого хрена, а?! — Чен поднимает Джисона за волосы и стучит его головой о поверхность стола, чеканя каждое слово. Достаточно сильно, чтобы принести боль, чтобы потом появился синяк, но не достаточно, чтобы пошла кровь, — Если ты думаешь, что я боюсь замарать руки, то ты ужасно заблуждаешься. Лучше не злить меня Хан! И никто ничего не делает. Все просто в страхе наблюдают, не смея привлечь внимание к себе. Трусливо прячутся за спинами друг друга и молчат. К удивлению многих, вмешивается Феликс: — Чонхëк, прекрати! Это переходит все границы! — голос срывается, выдавая в себе неуверенность. Ëнбоку тоже страшно, просто он чувствует ответственность, не может сейчас стоять в стороне. Чен тоже удивлëн. Он медленно поворачивает голову в сторону старосты и приторно улыбается, не отпуская волосы Хана: — Вы только гляньте! У кого это голосок прорезался? — Чонхëк выжидает пару секунд, а затем затрагивает неожиданную для Джисона тему. Но он уверен, все остальные понимают, о чëм идëт речь, — Как поживает твоя сестра, Ли? Кажется, с некоторых пор спокойно, да? Ты только не подумай, что я смею угрожать старосте, однако спокойствие — штука до жути хрупкая. Ты посмотри, у нашего дорогого Хана оно прямо на волоске висит. Шатается, вот-вот оборвëтся, если он не одумается, — Чонхëк трясëт головой Джисона, словно охотник трупом своей добычи, и снова обращается к Феликсу, — Так что не лезь, Ли, а то проблем будет больше, чем привилегий. Я могу устроить сладкую жизнь. Опять же, можешь спросить у Хана, уверен, он не откажет в консультации. Монолог Чена прерывается тем, что в столовую входит кто-то из учителей. На самом деле никто даже не удосуживается разглядеть, кто именно, все просто возвращаются на свои места как ни в чëм не бывало. А Чонхëк в этой суматохе отходит подальше от стола Хана с полной уверенностью в том, что тот больше не посмеет дерзить, если не хочет, чтобы вскрылись его старые раны. В прямом и переносном смысле. В нерешительности остаются стоять только Феликс и Джисон. Ли смотрит в пол. Напряжëнно, с очевидным страхом в глазах. Он явно из тех, кому гораздо эффективнее угрожать через близких людей. Хан же спустя секундное замешательство наконец-то бежит в туалет, чтобы промыть глаза от жгучего соуса, не замечая, что едва не сбивает с ног входящего в помещение Минхо. Он в смятении, каким-то образом понимает, чувствует, что пропустил что-то важное. — Феликс, что случилось?

-‧○ɛ֎ɜ○‧-

Тварь. Чонхëк просто последняя тварь!Только такие мысли и вертятся в голове, пока Джисон снова стоит, склонившись над раковиной. Как же, чëрт возьми, больно! Неужели действительно ничего нельзя сделать? Неужели всë так и будет продолжаться до самого конца школы? Ведь дело явно не в том, что Джисон молчал, игнорировал Чена, и даже не в том, что он, Боже правый, посмел посмотреть ему в глаза. Нет, не поэтому. Хулигану просто нравится пьянящее чувство значимости и власти, нравится прилюдно унижать Хана, кидать угрозы и доказывать свой авторитет грубой силой. И с этим ничего не поделаешь, будь ты хоть самой послушной половой тряпкой в мире. Он никогда не будет в безопасности рядом с Чонхëком. Джисон смотрит в треснувшее зеркало. Глаза слезятся. Не столько даже от остроты кимчи, сколько от опустошающего чувства безысходности, которое заставляет всë внутри неприятно вертеться. Как же глупо это наверняка выглядит: он снова чуть ли не плачет в туалете как девчонка какая-то. В отчаянии Хан кричит на собственное отражение: — Что мне делать? Что?! — парень по ту сторону зеркала молчит, а кулак раздражённого Джисона за это резко прилетает ему в лицо. Слышится звук разбитого стекла, в костяшках чувствуется тупая боль, а трещина разрастается всë сильнее. Только от этого вида Джисон возвращает себе контроль. Слëзы всë-таки катятся по лицу. Он смотрит на свою руку, а затем снова обращается к самому себе с какой-то глупой надеждой в голосе, — Терпеть? Терпеть и ждать? Как же одиноко. Хан обнимает себя за плечи, громко всхлипывая и зажмуриваясь до тëмных кругов перед глазами. И кажется ему в эту секунду, что отражение отвечает ему далëким шëпотом "ждать". Он едва ли успевает вернуться в класс к началу урока. Заметно подавленный, почти безэмоционально смиренный, наскоро умывшийся. И к концу занятия ничего не меняется, только лицо высыхает. Возможно впервые, погружëнный в свои собственные мысли, он не замечает того, с какой тревогой на него смотрит сосед по парте. — Ты сделал мою домашнюю работу по математике? — как только преподаватель покидает кабинет, Чонхëк не медлит подойти и потребовать свою тетрадь назад. Джисон терпит. Безвольно тянется за рюкзаком, часто кивает. Это движение почти уже доведено до автомата. Как же стыдно! Жалкий. Сломленный. Трусливый. И беспомощный. Хан опускает лицо в пол и протягивает трясущуюся руку с тетрадкой, а улыбающийся, довольный эффектом своих действий Чен протягивает свою в ответ, чтобы забрать еë. Неожиданно Джисон роняет листы на пол, ощущая резкий удар по ним. В следующую секунду на них безжалостно наступают и усердно мнут ногой. Хан уверен, что это Чонхëк. Сейчас он, чтобы просто развлечься, заставит его переделать всë заново. Просто чтобы преподать очередной урок. Однако в следующую секунду он слышит от хулигана возмущённое, угрожающее: — Какого хрена, Ли? Жить надоело? Джисон поднимает шокированные глаза и видит перед собой серьёзное лицо Минхо. Брови чуть сведены к переносице, во взгляде сквозит неприкрытая ярость, челюсть напряжена. Все в классе замерли, наблюдая за новым зрелищем. — Джисон больше не будет работать за тебя. К сожалению, тебе придëтся перерешать математику самостоятельно. В голове нецензурная брань. Приходится прикусить себе язык, чтобы она не вырвалась наружу. Сердце замирает. Хочется сейчас на самом деле спросить то же самое, что и Чен. "Какого хрена, Ли?" Они ведь всë обсудили ещë две недели назад. Нет смысла лезть и пытаться защитить, позже всë станет только хуже. Что за необдуманные действия? Почему нужно всë усложнять? Джисон зол. По-настоящему зол и одновременно напуган. Всë ещë трясёт. А Чонхëк смеëтся и цедит: — Ты глубоко заблуждаешься. Хан будет делать всë, что я попрошу, — Чен медленно двигается в сторону Минхо, а он стоит и даже не думает сделать шаг назад. Не в его правилах отступать, — А ты, Ли... Больше не посмеешь лезть туда, куда тебя не просят! С этими словами хулиган замахивается и бьëт кулаком в лицо Минхо, рассекая его губу. Тот чуть отшатывается, но беспристрастно вытирает кровь тыльной стороной ладони и не теряет уверенности во взгляде. — Вот видишь, я всегда выполняю свои обещания. Прости, что заставил ждать почти месяц, надеюсь, ты не в обиде, — едко произносит Чен и целится в голову Ли, но он уворачивается, и хулиган успевает только слегка содрать кожу с брови. На этот раз нападает Минхо. Чонхëк пытается защититься, однако не успевает: в следующую секунду уже из его носа вытекает тëмно-красная струйка. Чен не намерен оставлять это просто так. Снова поднимает свой кулак, на этот раз метит в живот противника, но Ли реагирует моментально, уклоняясь в противоположную сторону и ныряя под левый локоть хулигана. Уже через мгновение Чонхëк лежит животом на парте. Одной ладонью Минхо заломал его руку назад и прижал к пояснице, а второй давит на голову точно так же, как Чен до этого делал с Джисоном в столовой. Не даëт встать, пресекает все попытки вырваться. Всë происходит как-то слишком быстро, со стороны это выглядело так, словно Чонхëк вовсе не ровня Минхо, словно победить его в общем-то совсем не составило труда. Однако Хан видит напряжённые мышцы Ли, пульсирующую вену на его виске и осознаёт, каких усилий на самом деле стоила эта маленькая победа. — А теперь ты послушай меня, псина паршивая. Повторяю: Джисон больше не будет работать за тебя, с этого момента забудь о своей сладкой жизни. Впредь не смей прикасаться к нему или разговаривать с ним. Бойся даже подходить к нему ближе, чем на два метра, — Чен сопротивляется, кажется, рычит, но Минхо сильнее давит ему на голову и говорит чуть тише, более угрожающе, — Если я замечу за тобой что-то подобное, если ты просто косо посмотришь в его сторону, я придушу тебя прямо на месте, клянусь тебе, Чен. Я, знаешь ли, тоже не боюсь замарать руки, не из брезгливых. Ты меня понял, скотина? Чонхëк молчит. Гордость не позволяет ответить, это предельно понятно. Поэтому Ли выкручивает его руку ещë сильнее, болезненно растягивая мышцу плеча. Чен даже вскрикивает, а спустя секундное замешательство недовольно шипит и выплёвывает: — Понял. — Будь добр извиниться перед Джисоном. И я тебя отпущу, — на лице Минхо снова сияет эта привычная игривая улыбка. Почему-то именно сейчас она так напоминает кошачью. Хулиган снова молчит. Видимо, чтобы избежать такого унижения перед всем классом, он готов и потерпеть. К счастью для него, их перепалку снова прерывает госпожа Хон. У Хана чувство дежавю. Еë глаза испуганно округляются, когда она видит двух парней в крови: — Ли, это последняя капля! Сейчас же отпусти Чена! — кажется, почти каждый в этом кабинете впервые слышит, как эта обычно донельзя уравновешенная и холодная женщина кричит. Минхо нехотя повинуется, — Ты заслужил ещë одну запись в личном деле, Ли. Более того, я напрямую позвоню в полицию сегодня. Пора бы перестать надеяться на то, что тебе сойдёт всë с рук, — она строго окидывает всех присутствующих своим самым надменным взглядом, а потом тихо произносит, — Сейчас же вышли из кабинета! Все вон! Я не вижу смысла говорить с вами двумя ещë раз. Вы не маленькие дети, вы и так знаете обо всех последствиях. Свободны! Все копошатся, каждый в суматохе хватает свои вещи и спешит покинуть аудиторию, не слишком сильно привлекая к себе внимание директрисы. Всем даже как-то страшно. Один Минхо хитро, бессовестно улыбается, закидывает рюкзак на плечо и выходит, подмигнув Чонхëку на прощание. А Хан в каком-то трансе, словно до сих пор не до конца осознаëт, что только что произошло. Всë ещë боится, всë ещë чувствует неприятные перекаты гнева у себя в груди. Поэтому, почти полностью не отдавая отчëт в своих действиях, он идëт за Минхо. Почти бежит. Догнать. Поговорить. Находит он его сидящим на полу напротив кабинета медсестры, тщетно пытающегося рукавом и без того грязного свитера стереть кровь с подбородка и губы. Заметив Джисона, он снова улыбается и как бы невзначай, словно ничего необычного не произошло, констатирует: — Врача нет на месте. Впрочем, на что я надеялся, верно? Еë там почти никогда нет. А у Хана грудь просто полыхает, кулаки свирепо сжимаются. Хочется сказать так много, хочется нагрубить, обвинить, уличить в глупости и безответственности. Жаль, язык предательски не поворачивается: всë крутит на себе эти глупые, определённо ненужные сейчас слова благодарности. Поэтому он способен выдавить из себя не так много: — Мы ведь говорили об этом. Ты ведь согласился со мной тогда! Улыбка на лице Минхо меркнет. Он явно ожидал услышать что-то подобное, просто наивно надеялся на то, что всë-таки не услышит. Он тяжело вздыхает и виновато опускает взгляд в пол. Это подобие раскаяния чуть подбадривает всë ещë раздражëнного Джисона: — Зачем нужно было всë усложнять? Почему ты снова решил поиграть в героя, Минхо, а? Кулаками нравится махаться или что? Скажи, ты и правда думаешь, что это сработает? Ты действительно так уверен в том, что после этого он оставит меня в покое?Неужели не очевид... — Я готов. Ну вот опять! Что за привычка перебивать? Джисон ужасно возмущён таким отсутствием такта, однако он вроде как разговаривать сюда пришëл, поэтому уточняет: — К чему? Минхо снова вздыхает, словно смелости набирается. Он поднимает глаза на Хана, в них столько решимости, сколько, кажется, у Джисона не было за всю его чёртову жизнь. Ли крепко хватается за свои колени и на одном дыхании произносит: — Я готов быть рядом всегда. Готов ходить с тобой все перемены, до дома тебя провожать каждый день, если захочешь. И даже в туалет вместе ходить будем. Как девчонки, — он замолкает, чуть задумывается, а затем добавляет, — И я... Готов взять на себя ответственность за нашу дружбу. Теперь все твои проблемы — и мои проблемы тоже. И возразить даже как-то особо нечего. Гнев мгновенно испаряется, оставляя широкий простор для смятения и нерешительности. Хан аж рот открывает от удивления, а ещë таращится так смешно, что у Минхо на лице снова появляется эта красивая улыбка. Он благодарен. По-настоящему благодарен. Настолько сильно, что почему-то хочется разрыдаться прямо здесь. Язык мгновенно немеет. Джисон не до конца понимает, что сейчас чувствует, что будет правильным сказать, поэтому решает, что, наверное, сейчас слова не особо нужны. Молча садится на колени перед Минхо, тоже прямо на бетонный пол, и начинает рыться в рюкзаке. Ли, очень напоминая сейчас любопытного кота, чуть вытягивает шею, пытается подсмотреть, что там у него. Неожиданно Хан тычет пальцами ему в повреждённую бровь, отчего он забавно ойкает, отшатывается и прикасается к лицу. Ладонью чувствует на месте ссадины круглый пластырь и смеётся: — Это у тебя согласие такое, Джисони? — собеседник чуть вздрагивает от такого обращения, что не ускользает от внимательных глаз Минхо. Смотрит теперь тревожно, с немым вопросом во взгляде. — Можешь, пожалуйста, не звать меня так? — наконец подаёт голос Джисон и достаёт из рюкзака ещё и пачку каких-то дешёвых антибактериальных салфеток. Ли благодарно кивает, достаёт одну и прикасается ею к подбородку, улыбаясь и непринуждённо пытаясь разрядить обстановку: — Прости за наглость. Меньше минуты дружим, а я уже фамильярничаю. Слова могут показаться грубыми, даже обвиняющими, но Хан уверен, что такой смысл в них не вкладывался: слишком уж тёплое выражение лица сейчас у Минхо. Но оправдаться всё равно хочется, чтобы он точно не обиделся: — Не в этом дело, — шепчет Хан, пряча взгляд, — Просто... Дохун постоянно звал меня так. Джисон старается отвлечься от болезненных воспоминаний, наблюдая за тщетными попытками Ли вытереть кровь с нижней части лица. В итоге он больше размазывает её, поэтому Хан психует и, выхватывая у него из рук салфетку, наклоняется ближе, чтобы помочь. Только через пару секунд осознаёт, как смущающе наверняка это выглядит со стороны новоиспечённого друга, слегка краснеет, но продолжает аккуратно вести пальцами по раненой губе. А Минхо словно и не замечает ничего необычного, хмурится, немного думает и как ни в чём не бывало спрашивает: — Дохун значит... Тогда... Как насчёт "Сони"? Затем резко шипит: парень краем салфетки неосторожно задевает саму рану. Щипет. Хан вместо извинений непроизвольно начинает дуть на неё, приближаясь ещё сильнее. На этот раз даже Минхо сложно остаться невозмутимым: оба смущаются. Джисон нервно пытается хоть как-то скрасить неловкость, мгновенно отклоняясь назад и сбивчиво отвечая: — Да... Да, звучит неплохо.