Попадалово.

      Собрались мы как-то быстро с утра и отправились. Перед тем, как сесть в седло, я решила ещё раз проверить свою повозку, может быть, забыла чего взять. Надо посидеть на дорожку, подумать. Зайдя в свою повозку, я обнаружила там Ци Цинци.       — Ци Цинци, что ты тут делаешь?       — Я решила поехать с тобой на задание.       — Уважаемая сестра Ци Цинци, сообщать о своих намерениях присоединиться к поездке надо было заранее.       — Ты бы меня не взял.       — Конечно бы не взял. А теперь убирайся отсюда, это повозка одинокого, неженатого мужчины. Не хочу, чтобы у меня из-за тебя пошли сплетни про то, что ты сидела у меня в повозке наедине со мной. Хотя да, ты же со своим пиком эти сплетни и распускаешь.       Ци Цинци потупила глазки в пол, выпрямила спину и сложила ладони на коленях. Прямо примерная первоклашка, так я и поверила. Самое смешное из всего этого то, что если бы я была мужчиной, то я бы на это всё уже купилась. На эти вздох и ахи, которые «нечаянно» вздымают грудь, на эти порхающие ресницы, на этот отвод глаз в сторону, когда наоборот хочется, чтобы на тебя смотрели, на эти «нечаянные» движения руками, поглаживающие то бёдра, то шею, на эту игру в невинную, глупенькую девочку, которую всё мужское естество хочет защитить, прижать к себе и не отпускать. Но я же не лесбиянка! Я абсолютный гетеро! Меня так вштырило, когда меня целовал Лю Цингэ, что у меня ноги подгибались! Ему надо было брать меня тёпленьким, и я бы ему не смогла отказать. Побрыкалась бы, конечно, для приличия, но я не была бы против с ним стоя, лёжа и в любой другой позе. При этом, у меня просто от его голого вида уже член встаёт. От его рельефных мышц, от плавных движений, от того, что он немногословен, — я умею читать между строк, — от того, что он говорит всё действием.       — Простите, я не понимаю, о чём вы говорите. Мне не на чем ехать.       — Во-первых, надо было думать об этом заранее, во-вторых, у нас есть повозка для женщин.       — И ты бы не хотел бы посидеть со мною вместе?       — Нет.       — Тогда я пойду?       — Иди, иди.       — Почему это ты едешь в повозке, как слабая женщина, а не в седле?       — Слушай меня сюда, слабая женщина, — зашипела я, поднимая тон. — Оставайся в школе, слабая женщина, и не трахай мне мозги, с глаз долой! И я распустила намерение убивать.       — Всё, всё, я молчу, я пошла.       Она прошмыгнула мимо меня бочком-бочком и выпорхнула из повозки. Я вышла, заперла повозку, села в седло и поехала верхом. Это хорошо, что я к себе повозку заглянула, вот был бы сюрприз, если бы я её заметила только к вечеру на стоянке. Тогда куда бы я её выгнала? Ну выгнала бы из повозки и сама бы опозорилась, а она бы ходила бы и ныла всем, какой я нехороший, выгнал даму на улицу ночевать, а сам в повозке сплю. Это интересно, что она тут вообще делала? По вещам моим рылась или наркотики подбрасывала? Хорошо, что наркоконтроль с ОМОНом нас на дороге тормозить не будет. А вот яду подсыпать могла в самый раз, так что надо будет всю посуду перемыть. И вообще, не пускать её сюда никогда. Она ведь не поняла, что у меня не шкафы, а полноценная ванная комната, иначе она бы сама меня из моей повозки выкинула и себе её пристроила.       Я уже думала, что от неё отделалась, а она забрала повозку, которую мы отдали на Аньдин, и поехала в ней сама, вместе с двумя своими ученицами. Через полдня они нас нагнали и внаглую присоединились. На одной из остановок она снова внаглую влезла в мою повозку, когда я, уставшая после езды на коне, пошла в неё чай попить. Едем мы вместе с Ци Цинци в моей повозке. Эта «самка собаки» напросилась на моё задание да ещё уселась у меня, и не хотела ни в какую уходить в свою повозку, что дало повод мне всю дорогу над ней подтрунивать. А что она хотела? Это же она меня ласково называет «ядовитой змеей», а я и рада соответствовать.       Кстати, у нас же специально была повозка для девочек. В ней помещалось четыре-пять девчат. Всё-таки у нас двадцать семь девочек на пике, десять старших учениц. Из них четыре — внутренние. Очень талантливые, их тоже надо брать на стажировку. Ещё с нами едет девочка лекарь. У нас ехали две талантливые художницы и два талантливых музыканта. А одна из них ещё очень хорошо стреляла из лука. На их повозку тоже был возничий, молодой парень, но девчата могли и сами управляться с лошадьми. Они просто попросили, чтобы мы его не отправляли назад, что он им нужен. В общем, кому-то из девчат он нравился. Только спать ему придётся отдельно: или под повозкой, или на повозке, или в палатке. Но никак не вместе с девчатами!       После заполнения бумаг, я всё сложила в ящик и закрыла на ключ. Как говорил Глеб Жеглов: «За каждую бумажку на моём столе преступник душу продаст». Тем более, эти сплетницы с Сяньшу готовы всё сделать для того, чтобы про меня новую сплетню пустить, так что все документы под замок. И сама пошла прокатиться верхом, и проверить, как идут дела в караване, не всё же на своих булках в повозке сидеть, можно на своих булках и в седле посидеть, и с людьми пообщаться, а не с гадюкой в женском платье, которая заползла ко мне в повозку и не хочет вылазить.       — Учитель, а что вы там делаете вместе с главой Ци Цинци?       Я сделала большие глаза, прикрылась веером и глухо сказала:       — Мы там... Мы там просто сидим.       — Учитель, только сидите?       Опять сделала ещё большие глаза.       — Мы там... Мы там чай пьём!       — Учитель, только чай?       Я сложила веер и слегка побила ученика по предплечью, приговаривая:       — Это всё вы виноваты! Почему у нас нет сладкого к чаю?       — Учитель, так сладкое ведь испортится.       Я перестала бить ученика.       — Положили бы в цянькунь, и всё бы сохранилось.       — Так их у нас нет, а девчонки ни за что нам не дают.       — Так правильно. Это их труд, материалы тоже денег стоят. Улыбнулся бы, сказал приятное, стихи прочитал, портрет нарисовал. В чём проблема?       — Учитель, они сами всё это умеют.       — Умеют-то умеют, но за девушками надо ухаживать, как за плодовыми деревьями, тогда и урожай будет. Хорошо, сейчас у нас нет на это времени. На вечерней остановке проведу урок по пошиву цянькуней, будете шить в дороге. Материала выдам только на один мешочек каждому, напортачите — сами виноваты. А сладкое для меня надо было попросить на кухне, у Ло Бинхэ сладкое для меня всегда есть.       Ученик поспешно поклонился и ускакал распространять радостную новость по каравану. На стоянке натянули ткань между повозками и провели урок. Я повторяла слово в слово уже однажды рассказанный почти полгода назад материал. Я начинаю понимать выгорание учителей. Когда знаешь преподаваемый материал уже назубок, а давать материала больше и углублённо не можешь, потому что эта информация не помещается в мозгах учеников, тут впихнуть бы хоть что-нибудь. Ну ничего, повторение — мать учения, но творческие люди не попугаи одно и тоже по сто раз повторять.       — Перед применением обязательно проверьте цянькунь на не особо ценных вещах. Можно использовать тряпочки, ветки, камни. Если мешочек сшит неправильно — вещи могут испортиться, поэтому работа должна быть выполнена аккуратно. Внимательно слушайте, аккуратно переписывайте печати. Будьте внимательны и аккуратны на всех этапах работы.       Я ходила между рядами и объясняла, как правильно шить мешочек цянькунь. Под тент почему-то набилось больше учеников, чем ехало, даже возничие и охранники с Байчжань стояли чуть поодаль, внимательно слушали и наблюдали. Материалы для мешочков я выдала только тем, кто едет от меня: чужих учеников я снабжать не собираюсь, пусть сами материалы покупают. Исключения составили только три медика, что едут с нами.       Когда я вернулась после ужина в свою повозку, Ци Цинци там уже не было, так что я заперла двери и легла спать. Хотя, Ло Бинхэ опять поставил свою повозку напротив моего входа, но он мне выдал сладкое на чай, и я ему разрешила. Он смотрел на меня такими щенячьими глазами, что невозможно было ему отказать, а его помощник смотрел за ним и всё повторял. С утра после тренировки я ехала в повозке и читала свитки. И тут ко мне в повозку опять вошла Ци Цинци, и села напротив меня.       — Знаете, Шэнь Цинцю, вы переплюнули в своей жадности все пики.       — Доброе утро, между прочим, здороваться не учили? Про что это вы, уважаемая Ци Цинци?       — Я про устроенный вами балаган и цирк во время такого важного события, как набор в школу.       — Хорошая идея, сестра. Насчёт цирка на праздник, я подумаю. Зависть вам, кстати, не к лицу.       — Да чему мне там завидовать?       — Заработанным деньгам, талантам моих учеников, например?       — Фу, как мелочно. Я же говорю, что вас сожрал порок жадности!       — А мне кажется, уважаемая сестрёнка Ци Цинци, мы обогнали все пики в своей щедрости. Мы позволили многим людям отдохнуть и развлечься, кому-то заработать, а кому-то встретиться со своими родственниками, мы дали возможность многим детям получить прекрасное образование. Проблема в том, дорогая, что пчела везде видит мёд, а муха — говно.       — Хам! — сказала Ци Цинци, надувшись, откинулась на спинку кресла и замолчала. Мы ехали молча, и я читала свитки. Она, наверное, хотела наказать меня своим молчанием, а я наслаждалась наступившей наконец тишиной.       — Ты ничего не хочешь мне сказать?       — Что именно?       — Извиниться, в конце концов!       — За что? Ты же знаешь, что я ядовитая змея и укушу любого, кто наступит мне на хвост?       Она хмыкнула.       — Так ты признаешь, что змея?       — Да, я змея. Я знаю, что я змея, ты знаешь, что я змея, так почему ты всё время меня провоцируешь? Знаешь, если бы я был по-настоящему ядовитой змеёй, ты была бы уже мертва. Это же надо быть такой тупой, чтобы наступать ядовитой змее на хвост. Тогда, может быть, ты мангуст?       — Кто это вообще такой? Ты чего обзываешься?       — Это мелкий хищник, охотящийся на змей, лягушек, ящериц, мелких птиц, мышей и крыс. Считается символом храбрости. Ты не знаешь об этом из-за своего скудного образования.       — Хватит меня оскорблять.       — Послушай, это не я напросился в чужую учебную поездку, это не я залез в чужую повозку и это не я начал разговор с оскорбления его хозяина. Чего ты хочешь? Чтобы молча сносил твои оскорбления? Ты возмущаешься на то, что я даю тебе отпор? Ты вообще когда в последний раз держала в руках свой меч? Он у тебя в ножнах случайно не заржавел? Когда ты в последний раз была на ночной охоте, кроме того, когда это было во время твоего ученичества? Ты вообще на что годна, кроме как носить косметику, одежду и болтать языком?       — Я поехала с тобой, чтобы наладить наши отношения, но ты меня близко к себе не подпускаешь!       — В смысле, наладить отношения? Ты любой разговор начинаешь с оскорбления, ты не знаешь таких слов, как «доброе утро, уважаемый глава». Мне кажется, что ты вообще не можешь произнести «уважаемый глава Шэнь Цинцю», у тебя челюсть на бок свернётся, если ты это произнесёшь, уважаемая Ци Цинци. Тебя с твоей вежливостью и манерами надо сразу к двору императора ехать, там бы ты в миг отхватила плетей.       — Милый Шэнь Цинцю, если бы ты был императором, разве ты бы смог наказать такую красавицу, как я?       Я оторвала голову от свитка и посмотрела на неё. Незамутнённое ЧСВ у старушки Ци Цинци.       — Если бы я стал императором, сейчас я бы тебе выдал сотни две плетей и отослал тебя в какую-нибудь непролазную глушь, чтоб ты не гадила мне исподтишка. Такие как ты убивают любимых наложниц и детей императора ради своих интересов. Такие неблагодарные хамки сгубили не одно поколение императорских детей. Что касается твоего требования пустить тебя поближе, то ты уже влезла в мою поездку, влезла в мою повозку, влезла за мой стол. Куда уже ближе? Хочешь влезть в мою постель, под мою одежду и в мою душу? Так кто ж тебя туда пустит? Ты же в неё постоянно гадишь. Ты постоянно портишь мою репутацию своими сплетнями, делаешь мне гадости за спиной и хамишь мне на людях. А потом громко возмущаешься моей реакции. Ты больше похожа на демона, питающегося чужими страданиями, чем на праведного заклинателя.       Я поймала себя на том, что уже свернула свиток и тычу им в нос Ци Цинци, а если бы она открыла сейчас рот, то этот свиток я бы ей запихнула по самое горло. Она смотрела на меня и на этот свиток круглыми, выпученными глазами, откинувшись на спинку и стараясь убрать лицо подальше. Я убрала свиток от неё, открыла его и начала читать заново.       — Прости, я не хотела.       — Всё ты, голубушка, хотела, и тебе всё нравилось и тебя всё устраивало. Непонятно, что сейчас поменялось? Деньгами запахло?       — Прости, но мы же должны жить дружно. Что мне сделать, чтобы примериться с тобой?       Так! Значит, почитать мне всё равно не дадут. Надо убирать постель, активировать двойной барьер и писать в нём.       — Вначале назови меня «уважаемый глава Шэнь Цинцю».       — Чего?       Я вскинула бровь и откинулась на спинку кресла. Ну что же ты? Сказала «а», говори и «б».       Она посмотрела на меня и начала решать, серьёзно я или нет. Мне было плевать на её прелести, я не мужик, чтобы пускать слюну на смазливых баб и их буфера, и всё спускать им с рук. Поэтому я смотрела ей прямо в глаза и ждала, что она мне скажет. И вот этих облизываний губ, порхающих ресничек и закушенных губок мне не нужно. Я не лесбиянка, детка. Я ведь знаю, что тебе на меня плевать, ты просто на мне свои приёмы пробуешь. Ну что, обратишься ко мне вежливо или подавишься?