Semi-Automatic

      Раскидистое, ветвистое небо с изящными бутонами звезд падает на голову, укрывая усталое тело, как нежная и легкая похоронная ткань. В такие моменты иногда можно подумать, что и смерть — это вовсе не страшно, и одни только запахи нагретых полей действуют лучше, чем морфин. Люди привыкли спать с сжатой до боли челюстью, с зажатыми плечами, сминая в потных ладонях ружья под подушкой, но, может, это лишь грань страха, через которую нужно просто переступить, стиснув зубы, и после точно станет легче?       В такие моменты Сугуру особенно хочется умереть, потому что такая точка — далеко не худший вариант для финала, и хотя бы будучи на пограничье между вечным жаром и холодом он будет знать — он не в порядке, но, как минимум, в покое. Он не имел никаких связей, чтобы париться по поводу долгов и завещаний, и никому не обещал встретиться в следующий четверг. По сути, он давно уже не принадлежал царству живых, так что, быть может, умирать не так страшно?       Он много думал об этом на досуге, но как нерадивый подросток каждый раз подрывался и вновь оказывался в Sahlo Folina-1, теперь уже точно обещая себе, что это их свидание — последнее, коих в итоге оказалось столько тысяч, что его нейронные связи едва ли могли с этим справляться. Теперь он прохлаждается тут, за городом, где даже нет полей. Местная почва не предназначена для этого. Карта звёздного неба здесь отлична от той, к которой он привык.       Весь этот мир чужой ему. Этот мир отторгает его.       И тем не менее подобный досуг дает Сугуру скромную возможность верить в то, что одна из этих светил — это он, и если он хорошо прищурится, то, может, увидит частичку чужой родинки на огромных пылающих звездах. Так же, как и работа таксистом способствует мечтам о том, что однажды в его салон сядет он, среброгривый страж, и они отправятся туда, где больше нет боли. Людям необходима надежда, даже если она абсолютно точно не оправдает затраченных сил, а тот, кого ты ждешь, уже давно остался пеплом на другой планете.       Небесное полотно немного прохладное. От него чешется тело, как от плохого пледа, потому что шерсть из звёздного вещества непокорная и никуда не годная, сплетенная по алгоритму совершенной спонтанности. Нити душат друг друга узлами судьбы; так решило высшее фотоновое вещество. Одна эта звуковая волна решила все — начиная тем, как пахнут в его памяти яблони, и заканчивая тем, как будет ощущаться одинокая вечность, в которой Сугуру застрял по самые уши.       Ничего не могло быть иначе, как бы он того ни хотел. Нет ничего, что он смог бы сделать. Нет ни единого решения, которое смогло бы его очистить, облегчить его участь и сделать свободным на всю оставшуюся жизнь.       Так вышло, что он попал в черновик, и его история больше никогда не будет так красива, как он мечтал об этом в детстве или планировал в юношестве. Есть люди, что любят тосковать, любят ругать судьбу и конструировать тысячи вселенных, в которых всё могло бы быть иначе, но ни одной из их задумок не суждено воплотиться в жизнь, потому что таков был высший порядок с самого начала, даже если человек придумал Sahlo Folina-1 и победу над гравитацией. Очень наивно было полагать, что человек находится на вершине эволюции в мире, где главный его враг — время — даже не был осязаем. В мире, где Сугуру Гето остался навсегда двадцатилетним «другом», так и не поцеловавшим того, кого любил.       В мире, где осталась только злая судьба, и никакого благословения от высшего естества больше нет.       Глобально, все человечество являлось лишь кусочками космического мусора, который когда-то был звёздами и однажды вновь ими станет. Души перерождаются в новых телах, ища друг друга. Старые же тела перерождаются в звёзды, сталкиваясь под напряжением отрицательно заряженных частиц. В любой из вселенных они все равно однажды окажутся вместе. В эту теорию Сугуру верил со всей искренностью, что у него имелась, смотря каждый раз туда, ввысь, ища среди них всех то светило, к которому присоединится после смерти, и мысль, что после конца еще будет что-то хорошее, значительно облегчает тяжелый день.       Иногда, прикуривая у центра Sahlo Folina, Сугуру задумывался: знал ли он что-либо о планете, на которой находится? Знал ли, где здесь готовят хорошую острую лапшу, знал ли, где можно провести досуг еще, кроме комплекса грёз?       Он не так плохо знал город даже без навигатора и имел представление о географии местности в целом, но, в сущности, ни одного дня своей жизни он здесь не прожил. Глобально, он даже не знает, какую музыку любят здесь, над чьими строками теперь плачут женщины, что показывают в кино. Он не знал, где знакомятся люди, какое блюдо сейчас пользуется спросом, какая марка одежды сейчас востребована. Может, если бы не счета за Sahlo Folina, он бы и не знал, какой теперь месяц.       Он не знает также, что теперь модно курить, потому каждый раз брал тот табак, что однажды взял спонтанно, впервые оказавшись здесь.       По сути, он более и не жил вовсе.       Территории колоний в будущем почти всегда становятся передовыми странами. Только самые смелые, самоотверженные люди могут найти в себе силу воли оставить ту жизнь, что позади, что где-то под кожей молочными разводами матери, ради того, чтобы перейти в новый мир. Такие существа — воистину сверхлюди. Для кого-то это, впрочем, было лишь бегством от неудавшегося прошлого. Тем не менее те, кого подгоняет страх смерти, тоже своего рода дельцы; если человек действительно борется за право жить, то он уже по определению становится успешным предпринимателем, человеком будущего. Те, кто хотят жить, не боятся перемен, потому что, естественно, всего прожитого для них будет мало.       Но Сугуру не был таким. Сугуру не был человеком будущего, и он не хотел бороться и жить.       Перенаправление на новую планету для человечества на Земле значило начало новой жизни. Активное развитие, новые возможности, новый глоток воздуха, тогда как в какой-то момент даже в лесах дышать становилось тяжело из-за тяжелых облаков пыли. Первыми вымирать стали астматики, задыхающиеся в центрах помощи. Сугуру знал одного такого человека.       Единственной жизнью, которую Сугуру проживал, была лишь память, но и та была крайне поверхностна и искривлена временным континуумом. Сугуру не был из тех, кто умеет уйти из прошлого; его любовь осталась в том веке, и ему самому теперь также навеки двадцать.       Слава богу, это были лишь его смутные кошмары, мучающие время от времени измотанный проклятой энергией ум.       В действительности же всё было не так.       В действительности им с Сатору по двадцать лет, они вместе работают в учреждении по устранению проклятий, пьют пиво по пятницам и бредут домой через цветущие яблони. Это поздний май, и им обоим так жарко, что каждый из учебных дней становится настоящим мучением, все вокруг воняет краской, и пьяными лучше никуда не садиться, а держаться за руки не очень приятно, потому что они потные. Сатору никогда не любил потные руки.       Зачастую в такие дни они негласно договаривались прогуливать все, что только можно, просто взглянув в глаза друг друга утром. Их комната была на солнечной стороне, и с наступлением весны нагревалась так сильно, что порой они просыпались от одной лишь духоты. В воздухе витают ломтики пыли и тополя, яркие лучи пронзают жалюзи, облизывая зеброй паркет. Цикады за окном жужжат, своим зудом делая жару еще более тяжелой. В комнате так душно, что от вздоха даже не приходит никакого насыщения — в нем почти нет кислорода. Горло совсем пересохло, и язык прилип к нёбу, одежда неприятно прилипла к телу, а скомканное одеяло лежит на полу. Ещё раннее утро, и поэтому кругом тихо и все спят, кроме Сатору. Они вдвоем сейчас одни, и никто не может их заставить поспешить.       Его волосы отдают серебристыми бликами из-за насыщенного желтого солнечного света, местами они слиплись из-за пота, превращаясь в сплав древних сказаний. Они с Сатору нередко просто смотрели друг на друга по утрам, не говоря ни слова на языке, обременявшем их сердца и губы. Когда они оставались наедине, то знали, что им незачем поддерживать общие формальности, и их отношения не всегда предполагали бесконечные беседы и приключения. Вместе они проводили столько времени, что порой было достаточно просто посмотреть, чтобы поговорить вспышками самоцветов где-то на самом дне зрачка, если они очень уставшие.       Когда Сугуру просыпается, Сатору уже смотрит на него, видимо, поджидая момент. Сугуру устало потирает глаза, догадываясь, что сейчас не больше пяти часов утра, и глотки птиц только-только прорываются янтарным перезвоном. Спать рядом с Сатору ужасно жарко, потому что он так шумно дышит, что теплым дыханием постоянно отдает в лицо. Даже простыня под их телами влажная от пота. По-хорошему, им бы спать раздельно, особенно летом, но Сатору на такие мелочи никогда не разменивается.       Глядя в глаза Сугуру, он устало, но упрямо хмурится.       «Сегодня адская жара, за тридцать уже. Я не пойду никуда».       Сугуру тяжело вздыхает, вскидывая обе брови, забирает челку назад и, задержав так руку, пустым, не менее усталым взглядом отвечает:       «Вроде как сегодня должна быть важная контрольная?»       Сатору делает ироническое, едко насмешливое выражение лица.       «Ты серьезно?» — но Сугуру не меняет в ответ выражения лица. Сатору отворачивается. Что-то вроде «тогда иди без меня», хотя Сугуру знает, что это всё наигранно. Даже если он попытается уйти, Сатору его не пустит, завывая о том, как ему будет скучно. Сегодня он, видимо, проснулся в особенно плохом настроении, так что уговаривать его не было смысла. Следовательно, сегодня без занятий.       Сугуру тяжело вздыхает, обнимая Сатору со спины и утыкаясь в место между лопаток, подсоединяясь к точке заряда и покоя. Тот же в ответ ворочается, пытаясь разорвать объятия.       «Мне жарко, убери руки», — затем толчок локтем в грудь. — «А еще сбегай за газировкой».       Сатору всегда имел склонность к тому, чтобы управлять в их отношениях и решать что-либо, но при этом было совершенно очевидно, что Сугуру — не его подчиненный. Скорее это Сатору был во власти Сугуру, его заботы и обожания, зависимый от этого человека, от его бережливого отношения, которое предполагает, что он не Сильнейший. Что он просто Сатору Годжо.       О таких людях, что являются «героями», редко заботятся и редко с ними сближаются. Обычно люди ставят таких существ выше себя, но это не значит, что они будут проявлять больше заботы. Напротив, формируется мнение вроде «Ты же так прекрасен, так совершенен, тебе не нужна жалость. Ты сам со всем справишься. И не плачь, пожалуйста, а то что же нам тогда делать, если плачешь даже ты. А еще опционально спаси наши жизни, хотя нам плевать на тебя. Пожалуйста».       И что же, это было не так сложно для Сугуру — просто отнестись к Сатору как к ребенку, который все еще нуждается в опеке и все еще является слабым созданием. В какой-то степени, это даже было для него особым удовольствием, как и любая другая минута, которую он мог бы провести в компании Сатору, точно зная, что этот человек не выстрелит ему в спину.       Вечерами же становилось легче. Все еще душновато, но получше, особенно если взять холодного пива. Вечерами Сатору можно было любить всей душой, потому что он переставал быть таким вредным и, захмелев, становился очень жадным на ласки.       В их комнате все еще душновато, поэтому окно открыто, что является достаточно смелым шагом, учитывая то, что в данный момент Сугуру уже целует его ребра, пока Сатору мелко вздрагивает от касаний, тяжело вздыхая. Его кожа нежная, немного солоноватая от жара, и Сугуру прикусывает ее с удовольствием, мелко всасывая кожу. Вся грудная клетка Сатору чуть вздрагивает, как если бы его ребра были калимбой, от робкого касания издающей сладкий, неуверенный полувздох, теперь уже более развязный, чем ранее.       И Сугуру обожает это.       Сатору, такой вредный и непокорный Сатору. Сильнейший, на одном уровне с ним. Гений, с которым они разделяют жизненный путь, как рожденные особенными. Его яшмовая ветвь и разом самый бахвальный на свете ублюдок, никогда не подбирающий слова, волнующийся за своё собственное сердце настолько сильно, что чужие сердца перестают иметь какую-либо цену. Говорит все, что вздумается, любит чужое внимание, любит ухаживания. Любит намеренно ходить по грани, влюбляя в себя других, но никогда не заходит далее, отвергая чужую преданность, потому что он слабак и не может доверить себя никому, кроме Сугуру.       И Сугуру позаботится о нем. Словно дымчатая субстанция и неуловимый волкодав, он следует за ним в тени, обожая и лелея совершенство, которым ему довелось обладать. Он точно знает, что он особенный, потому что Сатору даже в пару на задания не пойдет ни с кем, кроме него. Если не с ним, то лучше он пойдет один и умрет там. Единственный, перед кем он откроет спину, это Сугуру, и раз так, он в ответ высосет костный мозг из каждого позвонка, если он там найдется.       Внешне о Сугуру такого не скажешь — он мягкосердечен и прост, никогда не подает виду, но, как любой другой влюбленный, он тоже немного болен, и чтобы не страдать слишком сильно, он имеет возможность ночами терзать молочный шелк чужой кожи, владеть им, упиваться, потому что их отношения таковы. Не совсем правильны, слишком фанатичны. Они изначально были слишком зациклены друг на друге. Ты — единственный, кто у меня есть. Я — единственный, кто есть у тебя. Вероятно, он даже готов был оставить ожоги на их телах, чтобы сохранить этот союз плотной связи, однако он никому не позволит сделать Сатору больно, даже себе.       Февральской тенью волкодав следует по следам Сатору на снегу, будучи всегда готовым защитить его, уничтожив любого обидчика.       Он хочет Сатору всего, круглые сутки, весь год. Он хочет поглотить его, как проклятие, сделав вечной частью себя, имея исключительную возможность доставать время от времени, как любимую безделушку из шкатулки, чтобы никто более не мог разделить с ним этого торжества совершенства. Быть единственным, кто может утешить Сатору. Быть единственным, кто знает о его детских страхах. Быть единственным, кого Сатору любит.       Он хочет поглотить Сатору. Изнежить его. Заставить его кончить настолько сильно, чтобы тело лишилось мышц и он полностью отдался Сугуру.       Сугуру хочет поглотить Сатору.       Сугуру хочет поглотить Сатору.       Сугуру хочет поглотить Сатору.       Влажные щупальца мягко скользят по коже Сатору, подчиняясь власти заклинателя над ним, и он вздрагивает, будучи полностью сконцентрированным на губах Сугуру у его члена, не осознавая до конца происходящее. Сугуру будет нежным, он утопит Сатору в ласке и ни за что не сделает больно. Упругие, чуть мягкие конечности стремятся к его груди, пробегаясь нежной щекоткой и заставляя его вздрогнуть. Более крепкие нежно обвивают его запястья, присасываясь к коже, чтобы Сатору не дергался так сильно. Это мягкая, но абсолютная власть над чужим телом. Чрезмерное удовлетворение, затмевающее чужое сознание без остатка, окутывающее Сатору, как кокон. Одно из скользких щупалец протискивается ко входу, нежно разрабатывая его, и Сатору сначала вздрагивает от холода, но под низкий шёпот Сугуру расслабляется, пропуская внутрь влажную конечность.       — Хороший мальчик. Давай, ты можешь принять это для меня, я знаю это, — искристый поцелуй в скулу и челюсть. Глаза Сатору сверкают от слез, его щеки нежно красные, но в ответ на слова Сугуру он лишь кивает, соглашаясь на все.       Глубже и больше, так, чтобы не осталось ничего. Так глубоко, чтобы что-то внутри вздрогнуло и засверкало от полного удовлетворения этим медленным, нежным проникновением, ощущаемым каждой клеточкой внутри, и Сатору хочет еще, он просит еще. Это проклятая энергия Сугуру, и он хочет принять ее всю, полностью, чтобы состоять на девяносто девять и девять из него одного. И Сугуру в ответ с удовольствием отдает все, направляя проклятую энергию чужим желанием.       Больше.       Глубже.       Сугуру хочет поглотить Сатору. Сугуру хочет поглотить Сатору. Сугуру хочет жить в одном теле с Сатору, чтобы быть сиамскими близнецами, слышать его мысли каждый день, каждый день видеть его тело, чтобы ничто не могло заставить их расстаться. Еще и еще, еще, чтобы весь Сатору был в собственном семени и полном изнеможении, чтобы для него не было ничего, кроме Сугуру, чтобы каждую ночь вдали от него он нуждался в этом снова, прося больше и больше. Он просит внутрь себя и Сугуру тоже, потому что он так жаден, так ненасытен. Потому что он обожает его проклятую энергию, его собственное тепло, и для эго Сугуру нет ничего важнее, ничего желаннее, чем войти в Сатору, согреть его своим семенем, заставить его хныкать и дрожать, чтобы он умолял его, сам не зная о чем, чтобы он принял его полностью, чтобы его тело никогда не знало чужих губ, чтобы он мог кончить только при помощи Сугуру, чтобы он… Боже.       Боже.       Адская, невыносимая боль пронзает виски Сугуру. Так, словно иглы вдалбливаются в его череп, и, быть может, хотя бы так дурной характер поддается воспитанию.       О Господи, он сейчас умрет от этой боли, словно кто-то кромсает его череп топором.       Что-то не так.       — Система безопасности просит вас покинуть аппарат. Продолжение сессии может…       Нет, Сугуру не хочет уходить, нет, он не уйдет отсюда, он еще не закончил. Где, где Сатору, он необходим ему, он же почти стал его, почти поместился между его ребер, как нежная ласточка, пригретая навеки. Он хочет еще, он еще не закончил, он хочет заставить Сатору кончить еще раз, он хочет его увидеть…       Боже, нет.       «Боже, зачем я это сделал?»       Как это отвратительно. Боже. Как он мог опорочить Сатору этой пошлостью?!       Как он мог так низко опуститься?!       Он в своем уме?!       Что происходит?!       «Нет, Сатору, прости меня, я был не прав. Стой, почему ты уходишь, пожалуйста, не ругай меня. Не ненавидь меня. Прости, я не хотел сделать тебе больно!»       Картинка дробится пикселями, искрится серебром электронов, и его голова болит еще сильнее, так что он слышит свой крик, но лицо Сатору отторженное, как у высокомерных ангелов, презирающее, и Господь вновь перетягивает его на свою сторону, забирая его у такого грешника, как Сугуру. Он хочет взять его лицо в ладони, но никак не может дотянуться.       — Система безопасности просит вас покинуть аппарат. Продолжение…        «Сатору, выслушай меня, пожалуйста. Я был не прав. Так нельзя поступать, я знаю, но прости мне это, я умоляю. Я никого так не любил и больше не полюблю. Я просто хотел позаботиться о тебе. Я просто хотел быть особенным для тебя, быть твоим единственным, так, чтобы ты не оставил меня и не стал заменять кем-либо».       — Система безопасности просит… — и новая вспышка крышки гроба Sahlo Folina-1 перед глазами, но Сугуру снова плотно зажмуривается, хотя в ушах ощущается влага, из них идет кровь. «Сатору, не отталкивай меня. Не молчи, только не молчи, я боюсь этого больше всего. Выскажи все мне, выскажи все честно, я выполню любую твою просьбу, только не выгоняй меня…»       — Система безопасности просит…        «…тебя уйти, Сугуру,» — грозно отвечает цифровизованный Сатору. – «Ты болен и омерзителен. Я не хочу тебя больше видеть».       Я не хочу тебя больше видеть.       Я не хочу тебя больше видеть.       Я не хочу тебя больше видеть.       Он разворачивается, и, боже, как это больно. У Сугуру уже болит горло от крика, и все больше нервов в его мозгу просто сгорает дотла, но он продолжает возвращаться туда, в этот мир, бежать за Сатору, пытаться ухватить его, удержать рядом с собой, уговорить остаться.        «Не оставляй меня, Сатору».       Может, он и правда не заслужил любви Сатору при жизни?       «Сугуру, ты б-е-з-у-м-е-н».        «Просто скажи, что мне сделать, чтобы ты простил меня, я сделаю это!»       Может, он не заслужил ничьей любви в целом?        «Б-е-з-у-м-е-н».        «Умоляю, прости меня, используй как ты хочешь, только не уходи и тут, пожалуйста».       Может, это он был виноват во всем все это время, а не Господь?        «Б-е-з-у-м…»       Далее в глазах Сугуру темнеет от боли, он задыхается, снова проиграв.       Боже, как больно.       Только бы его не спасали теперь.       Ведь лучше умереть, лучше просто умереть.       Ведь в действительности всё было так: экологическое состояние Земли стало настолько плачевным, что человечество более не могло оставаться там. Они были крайне близки с Сатору, но он едва ли помнит что-либо о нем, кроме своего чувства и его лица. Сатору не могли забрать, потому что он был болен и не выдержал бы отправления. Сугуру же приказали его покинуть и оставить, чтобы передвинуться на новую планету. Там, для тех, кто тоскует по дому, ученые разработали механизм Sahlo Folina-1 для воссоздания воспоминаний в цинковых гробах, однако память имеет свойство блекнуть, а излишнее погружение в грезы плохо сказывается на состоянии мозга, и Сугуру уже давно болен, тяжело и давно болен своей головой. Болен, потому что каждый раз упивается мечтами, что Сатору сядет в его такси. Болен, потому что хочет верить, что если прах Сатору могли развеять на земле, то часть пыли уже могла стать звездой.       Он болен смертью. Он сам — мертв, и его последнее желание перед вечным сном — это искренне помолиться, чтобы Господь простил ему все богохульство, пускай Бога он ненавидит, но ему не к кому больше обратиться. Бог мучил его все это время, требуя подчинения, и он же забрал Сатору, оставив Сугуру одного.       В этом мире ему не повезло, и более ему ничего от него не нужно. Прежде чем окончательно уснуть, он искренне просит прощения, надеясь, что хотя бы в цикле перерождений Господь будет милостив и дарует ему вечность с тем, кого он любит. Потому что, в конце концов, во-первых, не было никого, кого бы Сугуру любил так сильно, как мертвеца, судорожно мигающего призраком во снах.