Противоречие гипнотической любви

      Тяжелые шаги уставшего после работы юноши разносятся по пустынному подъезду. Загруженная различными бумажками, мозолящими глаза, сумка давит на плечо, смещая центр тяжести и меняя привычное положение туловища. Различные мысли мечутся, как назойливые мухи, и наводят полный беспорядок не только в голове, но и в душе, выворачивая ее наизнанку. Минхо поднимается по лестнице, а ощущение такое, будто покоряет Эверест, а навстречу ему дует ледяной ветер. Кроссовки насквозь промокли из-за сильного ливня, решившего обрушиться на город только к вечеру, а капюшон кофты, который поначалу спасал дело, сейчас мочил его голову. Настроение и так было никудышным, а с такой погодой и вовсе сошло на «нет».       Встав напротив нужной двери, Ли отбросил с головы раздражающую, прилипшую ткань и ввел код. Прихожая и темный длинный коридор встретили его привычной темнотой и холодным воздухом, проскальзывающим сквозь щели окна в зале. Он был бы рад, если бы приход домой его радовал больше, чем появление на работе, но, к сожалению, такого чувства он не испытывал. Небольшое пустынное пространство вызывало лишь новые переживания и мысли, от которых он сбежать не в силах. Все так и говорило о его одиночестве: пустые полки, которые предназначались для каких-то памятных вещей, каковых у него просто не было; холодные заготовки в холодильнике, требующие его пристального внимания и длительного времени возле плиты; рамки для фотографий, предназначавшихся для его счастливых снимков, но содержащие в себе только белый лист, и тишина, ненавистная ему.       Раздраженно выдохнув, Минхо снял размокшую обувь, сразу ставя ее под батарею с левой стороны, и направился в дальнюю комнату. Не снимая вымокшей одежды, Ли бросил сумку с партитурами надоевших нот в угол небольшого темного пространства без окон, душащего своей духотой, и сел за старенькое фортепиано, прикрыв глаза. В спешке открыл деревянную крышку и нажал на несколько клавиш, звук от которых распространился до стен и отразился, обволакивая его тоническим трезвучием в разных октавах. Пальцы, не контролируясь мозгом, разбегались по всей длине клавиатуры и издавали что-то граничащее с сумасшествием какого-нибудь гения. Но чугунная до этого голова выпустила из себя все ненужное, поглощая лишь то, что звучало в округе. Комната два на три метра помещала в себе только худощавое изнеможенное после работы тело, старый инструмент, некоторые клавиши которого играли в разы тише остальных, и небольшую тумбу, что была заполнена различными нотами, каждая из которых была отработана до идеала и иногда звучала здесь. Это его рай, место чистилища, где он полностью отбрасывал все маски, надетые ранее, и проживал свои несколько часов в музыке, наполняющей душу. Свет даже не был необходим, Минхо практически всегда играл что-то для себя с закрытыми глазами, полностью проникаясь тем, что делал, хоть чаще всего по своему желанию звучали либо заунывные пьесы, либо громкие сонаты, громыхающие своими фортиссимо на всю квартиру. И пусть соседи часто жаловались и стучались к нему поздно ночью с возмущениями и угрозами, он не мог позволить кому-то отнять его единственный, до недавнего времени, островок счастья и удовольствия. Здесь ему не нужно было понимание, жалость, осуждение или сокрытие от ненавистных лиц, только любимая музыка, олицетворяющая внутренний хаос.       Доиграв сонату на несколько страниц, скрытых в заветной тумбе, Минхо приоткрыл глаза и оглянулся, вновь подтверждая, что реальность когда-нибудь снова нагонит его, как бы он не скрывался за громкими нотами и лиричными темами. Опустив руки, болевшие в запястьях, выдохнул скопившийся в груди за время игры воздух и достал телефон, быстро печатая сообщение Феликсу о том, что он вернулся домой и с ним все хорошо. Сегодня в середине дня у него снова заболела голова, но не от постоянной игры каких-либо инструментов, скрывающихся за кабинетами филармонии, как можно подумать. Собираясь отдохнуть на перерыве и попробовать вздремнуть хотя бы час, Ли не удивился, когда только партнер по фортепиано из всего оркестра увидел его состояние и отпросил от дальнейшей репетиции, легким пинком под зад отправляя домой лечиться и поручая написать сразу же, как за ним захлопнется входная дверь дома. Но Минхо был бы рад, если бы от его недуга существовало лекарство, хотя, оно было, вот только встречаться с людьми, что могли ему помочь при одном условии, сказанном ими несколько лет назад, он не собирался.       Улыбнувшись от пришедшего ответа с кучей глупых смайликов, парень встал с инструмента и направился в комнату, быстро меняя промокшую одежду на сухую домашнюю. Есть не хотелось, в такие дни, как сегодня, запихнуть в себя хоть что-то уже становилось невероятным подвигом. Сон тоже не шел, но это не зависело от времени суток или произошедших событий. Это было похоже на проклятье, которым его наградили за непослушание, которое, впрочем, отчасти было заслуженным. Нельзя спокойно спать, гулять по улицам, ждать приготовления пищи, заниматься любимыми делами без белого шума в голове, генерируемого контролируемым кем-то сознанием. Но особенно плохо было тогда, когда на глаза попадались имена людей или их фото, которые хотелось бы себе стереть, да возможности не было. Музыка стала его спасительным островком, непроницаемой броней, за которой он прятался столько времени, сколько мог. Служить защитой она могла, наверное, потому, что над ней никто и никогда не имел власти. Звуки всегда истекали из его рук так, как хотел этого он, и ничьи слова, угрозы и предупреждения не имели над ними контроля. Все свои десять лет, прожитых без родителей, Ли спасала только его игра, давая волю и временно излечивая раненное сознание. Никто не мог добиться такого же эффекта, как бы человек прекрасно не играл. Только начинающие исчезать мельтешащие мысли, создающие шум в голове, возвращались в ту же секунду, раздражая парня. Но полтора месяца назад, случайно проходя мимо репетиционной, Минхо обнаружил, что избавить его от мучений могла еще чья-то игра — Феликса, который, сам того не зная, стал его вторым спасательным кругом после его самого.       За это время они неплохо сдружились, удивительно, но даже понимали друг друга, хотя жили в абсолютно разных мирах. С недоверием было покончено, как и с неприязнью, и теперь обстановка в кабинете была до ужаса располагающей и приятной. С каждым днем возвращаться домой хотелось все меньше, ему намного уютнее и спокойнее было рядом с партнером, что любил поиграть на перерывах собственные сочинения, отправляющие их двоих в совершенно разные миры, но одинаково прекрасные. Чаще всего они говорили только о работе, но бывали моменты, когда хотелось поделиться друг с другом тем, что волновало душу. Конечно, Минхо никогда не говорил о своем недомогании, но открывался в другом, и что для него стало удивительным — Ли давал неплохие советы и взросло рассуждал, хоть и был младше на три года. Правда, чаще все равно именно он служил добрым советчиком, который что-то разберет, где-то успокоит, но его это не напрягало, потому что сознание Феликса было иным, нежели у окружающей их серой массы. Оно было красочным, совмещая в себе все цвета, существующие на этой планете и за ее пределами; путанным, но огромным. Казалось, Минхо мог ходить часами в его голове и каждый раз открывать для себя что-то новое, и это привлекало, завлекало его в давно брошенные сети, из которых он всегда вовремя выбирался, не позволяя себе того, что хотелось сделать. Потому что это было не его желание, а чужое, что прикрепили к уже его разуму и не давали отпустить, как бы он не пытался.       И что скрывать, Феликс ему нравился. Сначала своим мастерством и талантом, после открытостью, серьезностью, но порой ужасной наивностью, а потом разумом и внешностью, полностью пленяя его своим очарованием. Ли боролся с собой, и пока что у него прекрасно получалось, что не могло не радовать. Может, иногда в его голове проскальзывали мысли, каким идеальным дуэтом они могли бы стать, если бы рядом не было парня Енбока, но они мигом сметались еще подчиняющимся сознанием, которое ставило красный огромный крест. Ему было бы легче бороться с собой, если бы он знал, что у него не было возможностей что-то изменить, но они были, и из-за этого самоконтроль приходилось выкручивать на полную катушку. Но Минхо боялся, что когда-нибудь просто не сможет противостоять себе и своим силам, от которых он мечтал избавиться.       Вдавив веки пальцами, Ли дождался эффекта разноцветных пятен перед глазами и опустил руку, присаживаясь на край кровати и доставая из кармана отложенных в сторону джинсов письмо — причину сегодняшнего еще более ужасного состояния. Знакомый почерк встречался каждый месяц, как по расписанию, и это не могло не раздражать, но как-то повлиять на их отправку никто не мог. Только люди, служащие в том месте, от которого они приходили, но им нельзя было в это вмешиваться пока отправляющие не нарушат правила, а они, как назло, примерно им следовали. Вскрывать конверт с говорящим местом отправления «Провинция Кенгидо. Тюрьма Анян» он не собирался. Хватило самого первого раза в шестнадцать лет, после которого он не вставал с фортепиано несколько недель, как никогда нуждаясь в своем лекарстве. Одинаковая фамилия Ли, которую хотелось поменять, и написанное ненавистное прозвище прошлого в поле «Кому» вызывало желание не только сжечь бумагу, но и разорвать каждый оставшийся кусочек, не оставляя ни единого напоминания об этом конверте и письме внутри.       Потянувшись к рабочему столу с несколькими ящичками, Минхо открыл один из них, швырнул внутрь бумажку, где их скопилось около ста штук, и с грохотом захлопнул, плашмя ложась на кровать. Иногда, чтобы не мучиться от боли в голове, ему хотелось просто оборвать свою жизнь: скинуться с высокоэтажного дома или моста, в последние мгновения наблюдая за всей пролетающей перед глазами жизнью, что отчасти была даже не его. Но детская мечта стать известным музыкантом, набраться опыта и избавить самого себя от чужой власти всегда была сильнее, заставляя его каждый день трудиться и по ступенькам подниматься ввысь.       Он всегда был одинок, даже родители не были теми людьми, которых можно было назвать родными. В нем они видели продолжение себя и своего дела, что его никогда не влекло и не привлекало. И единожды, решившись на предательство, которое давало шанс на освобождение, он навлек на себя беду, преследующую его все десять лет без них. Иногда становилось легче, например, когда его игру начали замечать и хвалить, когда появлялись временные знакомства, никогда не перерастающие в дружбу. Но все всегда возвращалось к одному: его пустой темной холодной квартире, старому фортепиано в маленькой комнате без окон и одиночеству, ходящему за ручку с шумом в голове. А Феликс… Он стал каким-то исключением из выстроенных правил, вот и все.       Про себя повторяя когда-то заученную фразу, способную помочь расслабиться и отправить разум будто за пределы тела, Минхо переполз чуть выше, лег на подушку и повернулся на бок. Да, здесь его всегда ждало унылое существование с пустыми предметами интерьера. Но в филармонии, месте, куда сходится бесчисленное количество людей по абсолютно разным причинам, он чувствовал себя по-другому. Конечно, на работе он много кому не нравился, его сторонились и общались с ним отрывисто, мечтая закончить диалог. Видите ли, по словам напарника, его кислая и недовольная мина всех распугивает. Впрочем, ему было все равно на этих людей, важность имела только своя игра на фортепиано, Феликса, убаюкивающая каждый раз, и сам парень, общество которого не приносило дискомфорт, хотя раньше большинство людей только такие ощущения и вызывали. Там находится его дом, и пусть филармония не то место, которое кто-то привык так называть, только там его мысли приходили в относительный порядок и давали подышать полной грудью, придавая ощущение счастья и свободы от приследующего много лет гнета родителей, портящих жизнь даже на расстоянии. Поэтому каждый раз пытаясь заснуть хотя бы на несколько часов, Минхо мечтал оказаться уже в следующем дне, представляя новые беседы и сыгранные произведения, которые вновь осчастливят его до следующих суток. Так он и жил, радуясь дню с девяти и до восьми часов и существуя в этом мире с позднего вечера до очередного утра.

***

      Будильник пятый раз за утро трезвонит в пустой комнате, пока Минхо, проснувшись поздно ночью от очередного кошмара, лежал на закрытой крышке фортепиано и дремал, пытаясь игнорировать надоедающий звук с комнаты напротив. Ему никогда ничего не снилось с самого детства, во время кратковременного тревожного сна его окружала темнота, пока монотонный голос раз за разом повторял несколько фраз, поселившихся в сознании на долгое время. И если бы была возможность не спать, он бы непременно ею воспользовался. Хотя днем его тоже настигали эти фразы, в определенные моменты злости, когда хотелось доказать свою правоту или выйти победителем из какого-нибудь дела, вот только они не повторялись ежесекундно, как в моменты, когда он закрывал глаза и начинал засыпать.       Десятый раз прозвеневший пиликающий звук наконец смог вытянуть парня из репетиционной комнатки, лишь сильнее действуя на нервы. Ли шел с прикрытыми глазами и видел в голове, как разбивает чертовый телефон об стену, но в последний момент, уже замахиваясь, чтобы сделать бросок, глубоко вздохнул, сжимая в ладони устройство с такой силой, что на предплечье набухли вены. На улице было светло, даже плотные шторы не могли противостоять настырным лучам, немного освещающим пространство. Взглянув на электронные часы, Минхо только через несколько секунд понял, что снова опаздывает, мигом направляясь в ванную комнату и пытаясь взбодриться ледяной водой, по пути бросая телефон на кровать. На себя в зеркало он как мог пытался не смотреть, прижившиеся под глазами мешки синего цвета точно не приносили эстетического удовольствия, а сегодня замазать их просто не успеет. Почистив зубы и даже не став обращать внимание на манящую ванную или кухню, направился в спальню к шкафу с одеждой, беря первое, что попадалось под руку.       Через пятнадцать минут новый будильник, установленный на положенное время ухода из квартиры, вновь зазвенел, пока хозяин разбирал сумку в комнате с фортепиано и выбирал, какие ноты нужно оставить, а какие — убрать. Сегодня был очень важный для них с Феликсом день — сдача партий, после которой директор и несколько дирижеров должны были принять решение, кто едет на концерт через две недели. В кандидатах было еще несколько пар, причем более опытных музыкантов, работающих в филармонии не первый и даже не второй год. Да, конечно, играли те довольно сухо, посредственно, словно машины, которые без души выполняли порученное им задание с помощью заранее установленной программы. Может, они перегорели к делу, которое когда-то любили, а может, никогда не испытывали какого-то трепета к музыке, выбирая этот путь только из-за хороших результатов, по сравнению с чем-то другим. Он не знал, да и не хотел в этом разбираться, главное, что у них с Феликсом было преимущество в этом плане, да и мастерства хватало. Не зря же они каждый день по вечерам убивались за инструментом до судорог в руках и расплывчатых нот, что позже, конечно же, выучивали наизусть, немного меняя на свой лад.       Эту идею предложил Ликс, впрочем, ничего удивительного, ведь именно он любил такие страдания и муки, потом поражая и удивляя публику вместе с экспертами. Минхо было все равно, единственное условие, которое он поставил, чтобы их версия не звучала легче, чем оригинальная. Тогда на эту фразу Енбок только ухмыльнулся, спустя день принося свою измененную партию и передавая эстафету ему. Он никогда не занимался подобными делами, в музыкальной школе, конечно, были похожие задания, например, на слух подобрать любимую песню, сочинить что-то свое или изменить отрывок, сыгранный учителем несколько раз, но это было так давно… Поэтому на изменение своей партии ему понадобилось полторы недели, после которых он еще несколько дней исправлял недочеты, отмеченные напарником, как экспертом в этом деле.       Чуть не забыв измененные, вручную переписанные ноты, Минхо стремительно направляется в коридор, пытается надеть кроссовки, которые, как назло, задеревенели под горячей батареей и потеряли всю эластичность в подъеме, а после вылетает из квартиры, захлопнув дверь, и бежит на остановку, боясь опоздать на нужный автобус. Живет он не так далеко, как Феликс, которому ехать даже на транспорте не меньше получаса, но и не настолько близко, чтобы добраться до нужного кабинета за оставшиеся десять минут.       Людей было слишком много, транспорт был полностью набит, и это не добавляло хоть грамм положительных эмоций в огромную чашу негодования, которое, наверняка, транслировалось через его сморщенное лицо и опущенные уголки губ. Выдохнув весь воздух, скопившейся в легких, Минхо надевает наушники, без которых никуда не выходил из дома, и еле как втиснулся внутрь, оплачивая проезд и поворачиваясь к окну. Было бы у него хотя бы несколько лишних минут и если бы не надо было спешить, он бы простоял до той поры, пока на остановку не приедет полупустой автобус, в котором он мог комфортно расположиться в самом конце. Но сейчас нужно было торопиться, потому что подвести Ликса, опоздать и провалить важное прослушивание не хотелось.

***

      Выбегая из душного транспорта и с нескрываемой радостью втягивая прохладный воздух начинающейся осени, Минхо несся к видимым вдалеке красивым дверям с позолоченными рельефными вырезками на ручках и периодически проверял время в телефоне, не обращая внимания на стекающие по лицу капли пота. Без разницы как он будет выглядеть, лишь бы не опоздать, этого руководители точно терпеть не будут, как и ждать их дуэт, хоть и возлагают надежды, как ему по секрету сказал один знакомый с оркестра. Не давая себе времени на передышку после того, как за спиной медленно прикрылась массивная дверь, Ли поднял голову и со страдальческим выражением лица взглянул на лестницу со множеством ступеней, собирая последние силы и перепрыгивая несколько за раз. Дыхание сбилось, а один наушник, соединенный с другим проводом, свисал и качался возле плеча, грозясь сорвать второй, рука сжимала дно тряпичной сумки, игнорируя ручки. Минхо думал, что умрет по пути к нужной двери, но моментально ощутил прилив сил, когда на глаза попался Феликс, нервно бродящий возле входа за кулисы и кусающий свои пальцы, не отрывая взгляд от экрана телефона. Усталость как рукой сняло, на ее место пришло спокойствие, а на лицо наползала кроткая улыбка, потому что когда Ликс паниковал, то становился невероятно милым, и сдерживать свое умиление становилось невозможным. — Привет…я не опоздал! — Минхо помахал рукой и подошел к парню, сглатывая вязкую слюну, скопившеюся из-за бега, — еще осталась одна минута. — Ты еще погордись этим! — Выпалил с облегчением, но в то же время с упреком Ли, даря напарнику приветственные объятья, — какой ты мокрый! — А ты думал, я на крыльях прилетел? Видишь, как спешил к тебе, — издал смешок Минхо, доставая ноты и еще раз повторяя в голове мелодию, — а где еще шестеро? Или они не придут? — Мог бы пораньше выйти и спокойно добраться. В отличие от тебя все уже минут как пятнадцать сидят в зале. — Ну, извини, я не специально, — пробурчал Ли, убирая немного смятые бумажки и хватая парня за запястье, — пошли, а то опоздаем уже из-за наших любимых словесных перепалок.       Парень повел напарника внутрь кулисы, аккуратно выглядывая из-за бархатного красного материала и рассматривая пришедших людей. Что ж, выглядели все, мягко сказать, напряженно. Директор сидел в окружении двух дирижеров, и все они были погружены в бумажки, на которых, наверняка, записана программа каждой пары. Сдающие партии работники молча сидели и плавно переводили свой взгляд со сцены, на входную дверь в зал и обратно друг на друга, иногда поглядывая на ноты, сжатые в руках. Свет был только на сцене, одиночный прожектор освещал ее центр, на которую был выкачен рояль и поставлена одна длинная банкетка, предназначавшаяся для двух людей. Мысли в голове начали спутываться с белым шумом, а нервы не на шутку разыгрались, цепляя внутренние струны, подгибая колени и вызывая дрожь в руках. Ли никогда так не нервничал перед выступлением, а сейчас даже людей в зале не было, всего девять человек, однако от трех будет зависеть будущее его игры и местонахождение здесь, так что страх был вполне оправдан.       Феликс тоже стоял и учащенно дышал, постоянно переводя взгляд с сидящих в зале экспертов, на инструмент и обратно. Ждал, когда наконец-то назовут их имена и попросят выйти сыграть, но эта тишина неимоверно давила, приклеивая ноги к полу. Ладони за несколько секунд превратились в липкое нечто, из-за чего последующее время платок не прятался в кармане штанов. Ему не было страшно, в его жизни бывали испытания и похуже, однако волнение однозначно присутствовало, ускоряя ритм сердца. Не привыкший к молчанию напарника, Ликс повернулся в его сторону и заметил трясущиеся руки вместе с зажмуренными, словно от головной боли, веками. Беспокойство за скорый выход на сцену заменилось волнением за друга, у которого, было ощущение, вот-вот и начнется паническая атака. — Хо, тебе плохо? Ты хоть дышишь? — Положив руку на плечо, спросил Феликс, пытаясь заглянуть в чужие глаза. — Пойдет, это пройдет… — выдохнул парень, часто моргая и пытаясь сфокусировать взгляд, — нужно только начать играть, и мне станет лучше. Они вообще собираются нас звать?!       Прошипел от злости и усиливающейся головной боли Минхо, давя пальцами на виски и гневно смотря на зал с людьми. От такой резкой перемены Ликс дернулся, но в следующую секунду услышал монотонный голос директора, называющий их фамилии и произведения, которые они выбрали из всего множества, что им дали в июле. — Все, пошли. Быстрее закончим, быстрее пойдем отдыхать, — Феликс схватил за руку напарника, который был в этом зале только телом, но точно не мыслями, и поволок за собой, отпуская руку только перед черным лакированным инструментом.       Поклонившись и сев за инструмент, парни одновременно сделали глубокий вдох, а после положили ладони на клавиатуру, начиная первое из трех произведений громкими поочередными аккордами и их разрешениями, моментально пронзая тишину огромного пространства.       Пьеса, похожая на бурю эмоций, которую выплескивает человек во время злости, была небольшой, всего шесть страниц, но — одной из самых сложной, если смотреть на отброшенные при выборе партитуры. Ее темп менялся почти на каждой строке, длительности ускорялись и лишь слегка замедлялись под конец, давая пальцам возможность отдохнуть на шестнадцатых. Дополнительные знаки, из-за которых сначала было слишком много проблем, служили хорошей проверкой памяти и ее способностям хранить в себе каждый диез, бемоль или бекар, что были поставлены как будто невпопад. Их руки переплетались, приходилось тянуться к другому краю инструмента, чтобы дотянуться до необходимых нот и в то же время не помешать другим, которые двигались навстречу. Но звучание этой пьесы стоило всех мучений. Легким нажатием клавиш пальцы изливали замечательную мелодию, придающую не только легкость, но и ощущение свободы, какого-нибудь бескрайнего поля, что сдувал людей со своей территории быстрым ветром и оставлял только избранных, обдувая их со всех сторон и охлаждая вскипевшую кровь. Какой раз оба парня убеждались в том, что дуэт из них сделала будто сама судьба, ведь в ведениях игры, привычках, трудолюбии и настоящей любви к тому, что делали, они были не просто похожи, а идентичны, в головах наблюдая одинаковую картину. Пока руки играли развитие, ускоряясь еще в несколько раз и вставляя точки громкими трезвучиями, мысли находились в спокойствии и представляли красный цвет — символ гнева и крови, а за ним человека, чувства которого сейчас переводили на музыкальный язык нот и различных символов. Внутри у представшего в воображении человека все кипело и жгло, сил сдерживаться просто не оставалось, и он бранил все вокруг: мир, устои, правила и обычаи, окружающие его. Вся несправедливость, боль, раздражение и хаос выходили из него истошным криком, слезами и психами, а из рук пианистов — отрывистым стаккато, короткими паузами, после которых мелодия вновь гремела, отражаясь от стен молниеносными арпеджио по всей клавиатуре. Но эмоции у людей рано или поздно подходят к своему концу, опустошая тело с душой, отчего последние ноты, звучавшие поочередно у двух играющих, медленно утекали до начального звука, который растворился в воздухе, оставляя после себя шок от всего выступления.       Но долгой передышки после пропущенных сквозь себя негативных эмоций не было, потому что дальше следовал длинный вальс, атмосфера которого кардинально отличалась от пьесы, скрывающей массу негодования по всему на свете. Ритм три четверти, что не меняется на протяжении всех десяти страниц, спокойный темп и темы у двух выступающих, которые со временем меняются друг с другом, будто два разных человека, влюбленных друг в друга, и тая глубоко внутри сильные чувства, ведут своеобразный диалог. Мелодия начинается с высоких нот, плавно стекающих на первую октаву, за которыми следует несколько аккордов и пара звуков, прерывающихся другими руками. Девушка и мужчина с осторожностью направляются друг к другу, изучая и разглядывая каждую черту лица. На них надеты дорогие наряды, пестрящие блеском. Она нарядилась в легкое платье нежного цвета со ставками лент, свисающих позади спины, подъюбником и затянула корсет, чтобы впечатлить понравившегося господина, а он приоделся в самый красивый костюм, сделанный на заказ специально для встречи с ней. Медленная гамма в четыре руки, которая после заменилась ломанным арпеджио с мелодическими знаками, погружала немногочисленных слушателей и играющих в атмосферу прошедшего столетия, когда влюбленные люди развлекались прогулками по зеленным аллеям, тихими разговорами вечером за чашкой чая, прочтением и слушанием романов, погружающих в историю печальной любви. Почти все развитие герои музыкальной истории узнавали друг друга, проводили вместе время в своем мирке, отличном от других. И только на последней странице партитуры, находясь, наверняка, на пышном балу, признались друг другу в чувствах, скрепляя их поцелуем, что символизировала долго звенящая трель, оканчивающаяся длинным звукорядом, движущимся снизу вверх, как их паникующие мысли, которые, наконец, отступили.       Прожитая романтическая история дала парням большую передышку перед последним в программе произведением, для которого требовалось выжать из себя все соки, доказать мастерство и превосходство над остальными. «Вальс смерти» — одно из самых сложных произведений в мире, которое одному контролировать было безумно сложно, а сыграться вдвоем, да и в принципе найти переложение на две руки, — еще труднее. Музыка начинается с нескольких повторяющихся параллельно нот в большой октаве, после которых Феликс ловко проводит большим пальцем по десяти клавишам подряд и вступает несколькими трезвучиями в перерывах от аккордов Минхо. Игра начинается не так уж и сложно, звуки следуют поочередно друг за другом, прерываясь триолями и скользящими в полторы октавы глиссандо. Это паника, нарастающая в душе человека, который чувствует приближающийся конец. Он пытается сбежать от рока, прячется в разных домах, закоулках и улицах, но опасность так и следует попятам, хоть пока что ему удается ее избегать. Мелодия слегка притихла, продолжая диалог в руках Ликса, которые разбегались по второй половине клавиатуры шестнадцатыми и сходились вновь, иногда цепляя верхние клавиши. Внизу мелодия повторяется раз за разом и нагоняет бегущую сверху тему, трелью сливаясь воедино. Сплошные длинные пассажи обрываются нисходящими отрывками стаккато, пока высокие ноты сдаются под их гнет, глиссандо, метаясь с одного конца рояля до другого, сообщает о внутренней панике и метающихся по телу эмоциях, но не может их прекратить. Бегство постепенно подходит к своему логическому завершению, пальцы Минхо с молниеносной скоростью перебирали различные гаммы, начинающиеся всегда с разных клавиш, усиливая звучание, пока звонкие высокие ноты под ладонями Феликса сходили с ума, извлекая звуки, похожие на непрекращающуюся трель адового будильника. Человек, чья кончина близка как никогда, лишается последних сил, отрывисто кричит несколькими терциями в руках пианиста, желая найти хоть кого-то, способного помочь. Мелодия повторяется несколько раз, пока последний вскрик не был заглушен полным звукорядом под руками Минхо, завершая свою роковую тему аккордом с противно звучащей секундой. А после кратковременной паузы Феликс тихо на самом верху перебирает несколько нот, оканчивая произведение испаряющейся из-под рук трелью и еле слышимым малым арпеджио в первой октаве, после которого левая рука поднялась вверх, сбрасывая накопившееся напряжение.       Зрачки глаз до сих пор нервно метались по черно-белым клавишам, пока сознание медленно проясняется и позволяет услышать такой же, как двадцать минут назад, голос директора, благодарящего за выступление и предлагающего пойти в зал либо отправиться в свою репетиционную. Не сговариваясь, на ватных ногах парни поклонились и покинули сцену, позволяя себе расслабиться и упасть на пол, подгибая ноги, только в пустынном молчаливом коридоре. — Я думал, умру под конец, — честно признался Минхо, упираясь головой о находившуюся сзади стену, — посмотри, у меня пальцы до сих пор дрожат, как будто через них разряд тока пропускают. — Вижу, — со смешком ответил Феликс, сглатывая слюну и упираясь лбом о чужое плечо, — у меня также. — Ну, искусство требует жертв, на данный момент — наши конечности. Парни засмеялись с глупой шутки Ли, а потом одновременно выдохнули. Казалось, за все время игры они не дышали, лишь пристально следили за каждой нажатой нотой, боясь допустить ошибку, прислушивались к оттенкам звуков и, как могли, нажимали педаль, меняясь по очереди с произведением, пока ногу не сводило судорогой. — Как думаешь, нас выберут? Я очень бы хотел побывать в Англии, — тихо спросил Феликс, отрывая голову и сжимая пальцы, приводя их в нормальное состояние. — Думаю да, знаешь, не многие решаются выбрать для репертуара наш последний вальс, особенно тогда, когда его нужно разучить и выучить за три месяца. — Наверное, нам сыграло на руку то, что мы оба уже отчасти знали это произведение, оставалось только сыграться и довести до совершенства. — Ты же знаешь, что ему нет предела? — Ухмыльнулся Минхо, вставая с пола и протягивая руку Феликсу. — Понятное дело, — Ли воспользовался помощью и поднялся, отряхнув сзади штаны, — но мы сделали почти все, что могли, за данный промежуток времени. Но я не могу ни о чем думать, кроме как о игре остальных. Вдруг они лучше справились? Или мы не заметили своих ошибок? А может нас отчитают за то, что в двух партитурах мы меняли ноты?! Минхо, видя, что внутренняя паника у партнера только разрастается, подошел ближе и прижал к себе, поглаживая по голове. Он не сильно любил прикосновения, даже если этим человеком был Феликс, но тот не раз говорил, что именно тактильный контакт его успокаивал, поэтому Ли был готов пожертвовать своим комфортом на несколько секунд. — Успокойся, ты только накручиваешь себя. — Как успокоиться, Минхо, как?! От их решения зависит наша дальнейшая судьба на работе! Неужели ты хочешь весь оставшийся год играть лишь в оркестре, где твоя музыка смешивается со струнными, духовыми, теряя индивидуальность и превращаясь в командную игру? Я уверен, что нет, ты такой же солист, как и я, непривыкший играть с кем-то даже в паре! — Неугомонный какой… — пробурчал Ли, отступая от парня и отстукивая четкий ритм носком кроссовка. В голове у него промелькнула мысль о том, что он мог наверняка дать Феликсу расслабиться и отпустить свои мысли. Но это было рискованно, ему самому сложно остановиться, когда он обращался к данному способу, а тут — Феликс, самоконтроль с которым терялся за считанные минуты. Но в то же время слушать возмущения, упреки, вскрики или еще что-нибудь целых два часа у него не хватит сил и терпения. — Ладно, — сам себе сказал Минхо, а после схватил напарника за руку и поволок в их кабинет, — пошли. — Куда? Погоди! Я хочу в зал, мне нужно послушать их игру! — Зачем? Чтобы накрутить себя еще больше?! — Громко крикнул Ли, закрывая дверь и ведя парня к лавочке сбоку от одного из роялей. — И? Будем здесь сидеть и ждать? — Уже тише спросил Енбок, не желая больше раздражать партнера. — Хочу помочь тебе расслабиться и отпустить мысли, — выдохнул Минхо, открывая крышку инструмента и поворачиваясь лицом к Феликсу. — Как? — У тебя есть какая-нибудь дорогая тебе вещь? Памятная безделушка или чей-то подарок, короче, то, что тебе близко духовно. И чтобы оно не ассоциировалось с высокой денежной стоимостью. Феликс поднял брови и раскрыл глаза, не понимая, зачем ему нужно что-то отдавать парню. Но его решительный взгляд, заставляющий поджилки трястись не хуже, чем на сцене, был слишком убеждающим, поэтому через несколько секунд он ответил: — Ну, есть, а тебе зачем? — Спросил Ли, прокручивая на безымянном пальце белое кольцо хамайка, подаренное Хенджином. За время, пока Енбок думал и пытался понять его вопрос, Минхо успел придумать правдоподобную легенду, которая не сильно отличалась от реальности, но кое-что утаивала. — Я знаю практику, похожую на гипноз на приеме у психотерапевта, когда тебе что-то говорят, проигрывают, либо все вместе, и ты расслабляешься. Меня в юношестве водили на такие приемы, а после на курсах я и сам выучил, чтобы использовать на себе. — Ого, так ты полуквалифицированный врач что ли? — Восхитился Ликс и снял кольцо, отдавая его в руки парня, — держи, что дальше? — Ничего особенного, — пробурчал Минхо, укладывая интересное украшение с несколькими пустотами внутри на поверхность рояля, скрывающую струны разной толщины, обвитыми медной проволокой. — В общем, сосредоточь взгляд на кольце и внимательно меня слушай. Мои слова должны проходить как будто сквозь тебя, я буду что-то медленно говорить, а ты вникай и продолжай смотреть на вещь. — А что именно будешь рассказывать? — Неважно, просто слушай меня, смотри и погружайся, так сказать.       Больше Феликс расспрашивать парня не стал. Принял удобную позу, облокачиваясь на стену позади, положил руки сверху колен и направил взгляд на кольцо, в то время как Минхо начал медленно перебирать ноты, играя нежную убаюкивающую мелодию. Она около минуты заполняла пространство комнаты лиричными пассажами, пунктирным ритмом и целыми нотами, но после к расслабляющей музыке присоединился томно звучащий голос Ли, приковывающий внимание с первого слова. — Я хочу, чтобы ты расслабился, отпустил напряжение в мышцах. Обрати внимание на ощущения в руках и почувствуй их вес. Расслабь их, они становятся тяжелее. Не отрывая взгляда от кольца, Феликс постепенно начал чувствовать странное ощущения в ладонях, слегка покалывающее, но приятное. — Расслабь мышцы ног, обрати внимание на то, что они имеют вес. Как только сделаешь это, сможешь почувствовать, как твои ноги становятся все более расслабленными и тяжелыми. Ты можешь расфокусировать взгляд, ведь это так естественно, отдыхать с расслабленными веками, погружаясь в некий сон, — Минхо слегка обернулся на сидящего парня, зрачки которого увеличились, руки упали на лавочку, а ноги естественно выпрямились в удобное им положение. — Хорошо, теперь расслабь мышцы лица, найди участки напряжения. А теперь расслабь мышцы шеи. И как только сделаешь это, твоя голова окажет еще большее давление на стену позади. Расслабь мышцы спины, все твое тело расслабленное и тяжелое. С каждым выдохом ты погружаешься все глубже и глубже в приятное состояние расслабленности. И когда делаешь вдох и выдох, с каждым выдохом ты чувствуешь, что тело становится все тяжелее и тяжелее. Феликс постепенно терял связь с реальностью. Вроде перед глазами все еще было маленькое белое кольцо, но разум был как будто вовсе не здесь. Он… пропал, даже думать о чем-то не получалось. Его тело полностью подчинялось пленительному, спокойному и размеренному голосу, растекаясь лужицей и придавая ощущение приятной тяжести. — А теперь представь момент, когда ты получил свое кольцо. Наверное, было тепло, тротуар нагрелся от солнца, и поэтому маленьким детям так приятно было по нему гулять босыми ногами. Ты мог чувствовать радость, наполнявшую тебя, окрыляющее счастье. Твои чувства переливались густой жидкостью в груди, а трепет души грел изнутри. Представь лицо человека, который подарил тебе это кольцо, если его купил ты, то вспомни себя в этот момент. Наверняка на твоем лице блистала яркая улыбка, тебе больше не хотелось снимать эту вещь. Она стала частичкой твоего нутра, дорогим воспоминанием, которое сейчас проскальзывает в твоей памяти. Оно смиренно течет, наполняя тебя ностальгией, и ты наблюдаешь за всем, как в первый раз. Сейчас ты хочешь погрузиться полностью в этот момент. Закрываешь глаза, и перед ними открывается важная для тебя картинка, как ты получаешь кольцо, радуешься этому, обещаешь постоянно носить, дорожа им. Ты полностью расслабляешься, будто находишься на просмотре собственного момента из жизни. Не можешь ни о чем думать, просто наблюдаешь и постепенно отпускаешь свою волю.       Минхо сыграл очередной аккорд и повернулся к Феликсу, почти что легшему на лавочку и закрывшему глаза, как он и сказал. Пальцы автоматически нажимали нужные ноты, погружая Ликса в прошлое, наверняка представшее под закрытыми веками. Но его глаза, до этого смыкавшиеся от усталости, наполнялись холодом и лишались эмоций вместе с чувствами от достигнутого результата, становились цветом вечных ледников, наводя ужас. Почувствовав яростное желание продолжить дальше, Ли зажмурил веки, пытаясь сопротивляться чужой воле закончить дело до конца. Учащенно дыша, Минхо с усердием перевел взгляд на подрагивающие в предвкушении пальцы и резко оторвал их от инструмента. Голову снова заполнили ненавистные голоса, они смешивались, становились громче, вновь возвращая кошмар белого шума. Пальцы вцепились в голову, сильно сжав, желая выдавить из себя чужой контроль и вернуть свой, который он чуть не потерял. Адская головная боль продолжала бы и дальше распространяться, если бы в репетиционную с громким хлопком двери не зашел директор с дирижерами, избавляя его от мучений. — Вы как раз тут вдвоем, — улыбнулся мужчина, поправляя очки, — а что с Феликсом? Минхо, вспомнив, что не произнес нужные слова, подорвался с места, наклонился над парнем и тихо прошептал, усаживая его на скамейку и возвращая кольцо: — К тебе возвращается осознание окружающего пространства и воля, просыпайся, когда я скажу три. Раз, два, три. Феликс медленно раскрыл глаза, еще не совсем понимая, что происходит. Его ноги до сих пор чувствовали тяжесть, как и руки, отчего он даже не смог встать, заметив в кабинете не только друга, но и руководство. — Ничего страшного, не вставай, — со смешком произнес директор, — могу вас обрадовать. Вы отлично справились с поставленной задачей, сыграли все на высоком уровне, хоть мы и сделали несколько пометок в бумажках. Вы поедете на мировой концерт в Англию восьмого октября, то есть через пару недель. Вот договоры, нужные для подписи документы со всей информацией, что вам требуется. Мы еще раз вас прослушаем за несколько дней до вылета, так что трудитесь также усердно, но не могу не отметить, что задумка с изменением нот нас удивила, и эта работа была проделана качественно, что главное. Все, на сегодня вы можете быть свободны, но завтра начинайте отрабатывать все, что мы вам указали на первом листе, — директор протянул кипу бумаг Минхо, кивнул и вышел за дверь с поддакивающими все это время дирижерами. Парни не сразу осознали, что только что получили свой счастливый билет. Пару секунд молча смотрели друг на друга, переводя взгляд с лица напарника на бумаги и обратно. А после прошедшего шока Феликс встал с лавочки и подбежал к Минхо, стискивая его в крепких объятьях и забирая свою половину документов. — Минхо, у нас получилось! Мы смогли! — Ли смеялся с эмоциональности парня, и не мог внутри не радоваться за их совместных успех, — кстати, я уснул что ли во время твоей процедуры? — Можно и так сказать, — хмыкнул Минхо, не желая вспоминать прошедшее событие. — Это было здорово! У меня действительно никаких мыслей не осталось в голове, только твой голос будто звучал на заднем фоне. Может тебе стоило в психотерапевты пойти? Такой талант пропадает. — Ни за что, — выплюнул слова Ли, поправляя ладонью упавшую на глаза челку, — у тебя есть планы? Могли бы отпраздновать нашу победу над другими парами, если ничего нет. От переизбытка эмоций Феликс не услышал друга, лишь продолжал записывать голосовое сообщение с громкими возгласами счастья и радости: — Джинни, у нас получилось, мы скоро полетим в Англию! Видишь, как круто вышло, у тебя настал расцвет в писательстве, за прошедший месяц написал еще две песни, и у меня тренировки не прошли даром! Ты знаешь, как я хотел побывать в Лондоне?! Ладно, конечно, знаешь, я тебе все уши прожужжал, но все-таки я так счастлив! Уверен, наши соперники были тоже хорошими пианистами, не зря же они здесь работают, но мы оказались лучше! Ладно, прости, если отвлек сообщением, у тебя сейчас тренировка танцев, так что удачи. Встретимся дома после того, как я приеду от родителей, пока! Люблю тебя!       Минхо, слушающий слова парня, наполненные искренней радостью, которой так открыто делились с кем-то другим, стоял рядом и сам не замечал, как под конец ладонь сжалась в кулак до побелевших костяшек. Это признание в любви, доверие…он хотел, чтобы все это стало его, чтобы Феликс называл его каким-то милым прозвищем, признавался ему и делился всем, что происходило в жизни. — Минхо, ты здесь? — Ли отвлек его от тяжелых, нагнетающих мыслей, проводя рукой перед лицом, — ты предлагал сходить куда-то, но прости, сегодня не получится. Скоро должен подъехать водитель и отвести меня к родителям, а потом я отмечаю с парнем одобрение его песен и, похоже, наш сегодняшний триумф. Давай в другой раз? — Конечно, рад за тебя, — выдавил улыбку Хо, после сразу направляясь к ранее оставленной сумке с нотами, куда убрал еще одну партитуру, сложенную в кармане черных джинсов, — тогда до завтра? — Конечно, — кивнул Феликс, а после взглянул на экран телефона и вскриком остановил открывающего дверь парня, — погоди, он уже приехал, спустимся вместе.       Партнеры медленно спускались по лестнице, обсуждая свою сегодняшнюю игру и планируя дальнейшее расписание, пока на выходе их не прервал длительный гудок синего внедорожника, за рулем которого сидел мужчина в костюме. — О, это за мной. Пока! — Выкрикнул Ликс, убегая в сторону машины и не замечая пристального взгляда позади, который следил за ним до того момента, пока не закрылась дверь и транспорт не уехал с парковочного места.       Минхо шел домой, как обычно засунув в уши наушники, и слушал самую спокойную музыку, которая только была у него в плейлисте. Ему нужно расслабиться, вновь надеть отчужденную маску и перестать что-либо испытывать, как раньше. Его эмоции опасны и чувства вместе с желаниями. Они портят его самоконтроль, лишают вместе с чужими установками в его сознании воли, начиная творить внутри какую-то неразбериху. Ли понимал, что необходимо избавить себя от этого, потому что сегодня он чуть было не допустил ошибку, почти что потерял себя, подчиняясь другой силе, намного убедительнее, чем его. Но с Феликсом не хотелось прощаться, только возле него душу наполняла призрачная легкость, а внутри становилось тепло. Его всегда окружал холод и одиночество, но ни то, ни другое никогда не привлекали, были лишь вынужденной мерой для своей и чужой безопасности. Внутри никогда не плескались чувства: ни счастье, ни любовь, ни грусть. Только когда-то давно, когда он был еще непонимающим ребенком, строго следующим указаниям родителей. И сейчас, обретя все, ему не хотелось это отпускать, хотя разум уже кричал о том, что надо. Пока у него были силы бороться с другой своей стороной, Минхо рассчитывал получить максимум новых открытий от общества Феликса и общения с ним. Нужно было просто держаться, пропускать мимо ушей нежелательные слова и рассказы, вовремя окутывать себя непроницаемой броней, чтобы как можно дольше находиться рядом с тем, кто открывает ему другие стороны этого мира и самого себя.