Бракованный

      — Я буду ждать, — Хёнджин, наклонившись, шепнул своё последнее слово, оставив невесомый поцелуй на небритой щеке Минхо, и направился к двери. — Отдыхай, хён.       Минхо почти сразу провалился в сон. Лица, мелькающие во сне, были светлыми и дружелюбными. Менялись сцены, обстановка, слышался чей-то тихий смех, и сквозь всю эту атмосферу теплоты и обволакивающего тепла, Минхо услышал голос, который не слышал много-много лет, но до сих пор помнил.       «Не обижай его, пожалуйста. Он единственное, что у меня осталось, и я готов доверить его только тебе. Раз не получилось у нас — пусть хотя бы он будет счастлив с тобой!»

***

      Минхо разбудил чей-то шёпот над ухом и горячее прерывистое дыхание рядом.       Он ещё не открыл глаза, но знакомый запах, окутавший и проникающий в ноздри, подсказал имя того, кто так нагло прервал его сон.       — Хён… — голос хриплый, тяжёлый, набитый, будто ему очень тяжело дались даже эти слова. — Хён, ты должен мне помочь. У меня, кажется, гон, — Минхо резко открыл глаза.       Хёнджин стоял прямо над ним, и его тело сотрясала мелкая дрожь. Лоб покрывали крупные капли пота. Они стекали по вискам, капали прямо на пижаму Минхо. Искусанные губы, блестящие, словно при лихорадке, глаза. Непослушными пальцами Хёнджин пытался расстегнуть или, скорее, разорвать на Минхо пижамную кофту.       — Хёнджин, что ты здесь делаешь? Как ты попал в палату? Кто тебя привёз? — бросив взгляд в окно, Минхо понял, что ещё, скорее всего, ночь.       — Хён, ты меня слышишь? — Хёнджин выглядел одержимым. Его тело горело как на ощупь, так и на вид, будто внутри кипела лава. Хищный блеск в глазах напомнил Минхо ту самую ночь в больнице, когда он видел Хёнджина в гоне. Тот же оскал и растрёпанные, влажные от пота волосы. — Джинни, но ведь у тебя недавно был гон? Давай вызовем врача, и что-нибудь придумаем вместе, — Минхо попытался успокоить его, гладя по щеке и заглядывая в глаза, но всё, что он там видел, — лишь дикое животное желание обладать, опустошить себя. Накормить голодного внутреннего зверя.       Давящая даже для доминанта горечь грейпфрута наполнила палату — альфа Хёнджина выпустил когти. Иммунитет Минхо был сильно ослаблен после комы, и такой концентрированный феромон другого альфы мог оказать на него совершенно непредсказуемое воздействие. Поэтому Минхо напрягся, стараясь сильно не вдыхать.       Он облизал губы, чувствуя лёгкий привкус альфьего феромона. Стоило Минхо подняться с подушки и сесть на кровати, опустив ноги на пол, как Хёнджин тут же распахнул его кофту, хищно рассматривая поджарое тело.       — Ты такой красивый, хён. Я хочу тебя с первой минуты нашего знакомства, — он встал перед Минхо на колени, поглаживая тёплыми ладонями живот, сжимая кожу на боках. Склонился, чтобы коснуться кончиком языка набухшей бусины соска. Даже снизу вверх его взгляд ощущался хищно и безумно. — Ты самый красивый альфа, которого я встречал.       Минхо, как бы ни противился своей природе, не смог сдержать лёгкий стон от того, что чувствовал. Он так скучал и не меньше самого Хёнджина, наверное, мечтал об их близости.        Но не так. Не здесь. Не сейчас.       — Джинни, мы ведь в больнице… Ахх, — в ответ зубы сомкнулись на его соске, и Минхо несдержанно охнул, выгибаясь навстречу ласкам. Вторая рука играла с другим соском, слегка царапая его ногтём и вызывая рык удовольствия.       — Я же вижу, что тебе приятно, хён, — Хёнджин пробормотал еле слышно, вылизывая, посасывая тёмные ареолы по очереди. Руки поглаживали спину, лопатки, прижимая ближе к себе. — Я так долго хотел сделать тебе хорошо, любить тебя. Сделать тебя своим.       Дыхание Минхо сбилось окончательно, когда Хёнджин опрокинул его на спину поперёк кровати, раздвинул ему ноги коленом и навис сверху, опираясь ладонями по обе стороны от его головы.       Пышущее жаром тело, будто внутри разожгли доменную печь, обожгло Минхо прикосновением. Пухлые губы, цвета раздавленной переспелой вишни, заскользили по чужой скуле, мазнули по векам. По виску Хёнджина сбежала капля пота, теряясь в вороте футболки.       Они столкнулись в жадном поцелуе. Впервые по-настоящему. Сбиваясь, стукаясь зубами, играя языками. Несдержанные стоны, громкие выдохи и несвязное бормотание наполнили больничную палату, но в такой тишине, кажется, разносясь по всему зданию больницы, погружённой в ночной покой.       Их запахи смешались, образуя общий — яркий, насыщенный, дерзкий, как и сами альфы. Минхо не подавлял, хотя его зверь внутри недовольно порыкивал, не понимая, почему до сих пор не слышно команды «фас». Он чувствовал рядом альфу, но лишь недоумённо мёл хвостом и поскуливал под ласками, доверяясь тому, что хозяину хорошо.       Мысль, промелькнувшая в голове Минхо, о том, почему его альфа так странно сегодня реагирует на Хёнджина, была сметена очередным разрядом удовольствия, пробившим его тело.       — Джинни, давай мы немного успокоимся, любимый, — Минхо всё же заставил себя оторваться от поцелуя, впервые неожиданно пробуя на языке это слово. Внутри себя он давно знал, что, наверное, даже и мог бы уступить Хёнджину, но не при таких обстоятельствах. Он ведь сейчас явно не за поцелуями пришёл. Нужно было как-то остудить, успокоить возбуждённого альфу.       Но Хёнджин лишь замычал и отрицательно покачал головой.       — Минхо… хён, нет, ты должен провести со мной гон. Я так ждал этого.       Он спустился ниже, вылизывая чужую шею, едва прикусывая, но Минхо, почувствовав прикосновение клыков, ощетинился, порыкивая.       Хёнджин потёрся носом там, где запах ощущался сильнее. Странно, что его не отталкивали, не раздражали чужие феромоны, которые сейчас были насыщены, как никогда.       — Мой альфа, мой… — его состояние напоминало помешательство. Дикий, нечеловеческий оскал; губы, искривлённые плотоядной ухмылкой на одну сторону; язык, мечущийся по опухшим губам; испарина, покрывшая уже всё тело, и взгляд… Будто чужой, стеклянный, не его Хёнджина. Даже тогда, в гоне, когда ещё ни о каких чувствах не было речи, Хёнджин не вёл так себя с ним, не смотрел так и не разговаривал.       Что-то не сходилось в голове у Минхо. Будто не хватало одного кусочка пазла. Главного.       Хёнджин одним движением сдёрнул с Минхо лёгкие штаны и опустился на пол между разведённых им же ног.       Поглаживая, целуя то тут, то там, провёл носом по внутренней стороне бедра.       — Хёнджин, успокойся, пожалуйста, — Минхо всё ещё не мог поверить в серьёзность и реальность всего происходящего и того, что Хёнджин собирается сделать.       — Я хочу трахнуть тебя, хён! Позволь мне сделать это. Я хочу заполнить тебя собой, своим семенем. Мне это нужно! Я — альфа! — Хёнджин впервые громко зарычал, нависнув над телом. Носом потянул усилившийся запах Минхо. Оскалился, обнажая вытянувшиеся клыки.       Минхо не понимал, почему на Хёнджина не действуют его доминантные, давящие феромоны. Он решил прибегнуть к крайним мерам. Контроль сознания всегда работал безотказно.       — Альфа, нет! — его голос наполнился звенящей силой. В нём появились стальные нотки. Минхо сконцентрировал всю свою внутреннюю мощь, но… Произошла осечка. Впервые.       — Ты же сам этого хочешь, альфа! Ты же хочешь, чтобы мне было хорошо, правда? — Хёнджин прошипел змеёй над ухом, очертив его снаружи и внутри кончиком языка. Минхо на секунду показалось, что он действительно почувствовал прикосновение змеиного языка. Это было так странно, но одновременно с этим возбуждающе. — Просто отпусти себя и наслаждайся, хён. Это будет быстро, — Хёнджин выдохнул последнее слово и скользнул юрким ужом вниз.       Минхо не покидало ощущение, нереальности происходящего. Словно он находился под гипнозом. Факир, пленённый змеем-искусителем. Жаркий шёпот затуманивал сознание. Руки скользили по телу, размягчая его волю. Зверь внутри тяжело дышал, будто ждал приказа от него, от Минхо. Будто готов на любой исход — поддаться или же подавить, отстоять себя, вцепиться в глотку кому угодно. Пока было больше похоже на первый вариант.       Пазл. Недостающий кусочек. От него что-то требуется. Он должен что-то понять и сделать правильный выбор. Нужно просто успеть понять.       Внутри всё сжалось, когда Минхо почувствовал, как что-то мокрое и холодное коснулось его плотно сжатого входа.       Нет!       Нет!       Он не сделает этого!       Минхо зажмурился и втянул воздух.       Странное ощущение нереальности происходящего не отступало. Казалось, что это происходило не с ними. Он будто наблюдал со стороны, но испытывал всё физически — прикосновения, возбуждение, следы от поцелуев.       Сознание будто расслоилось, цепляясь за яркие вспышки совместных воспоминаний, которые у них уже появились. Их необычное знакомство, вечер у моря, поцелуй в гостиной, перед побегом Хёнджина. Волна тепла и нежности затопила на короткий миг его сознание, и то, что происходило сейчас, вдруг перестало быть важным. Важным было лишь то, что они всё преодолели, что Хёнджин, его любимый Хёнджини, рядом. А с этим они потом разберутся. Это всего лишь тело. Всего лишь заранее кем-то распределённые для них роли. Он недавно едва не умер сам, а перед этим чуть не погиб Хёнджин. Что может быть важнее того, что им был дан ещё один шанс жить, в сравнении с тем, что сейчас может случиться? Минхо, наконец, выдохнул. Он готов принять то, что произойдёт. Ведь самый главный свой приз — любить и быть любимым — он уже получил.       Хёнджин вдруг замер в нерешительности. Что-то заставило его остановиться.       — Прости… прости… хён… — он всхлипнул. — Я не могу… Нет! Я не позволю! — Закричал Хёнджин будто самому себе.       В тот же момент Минхо почувствовал, что хватка немного ослабла.       — Хёнджини, всё хорошо! Я люблю тебя, маленький мой! Слышишь, люблю! Если тебе нужен я, то я здесь! Я — с тобой! — Минхо приподнялся и крепко обнял Хёнджина, прижимая его к себе за предплечья. Попытался поймать взгляд — расфокусированный, бегающий. Будто глубоко внутри него сейчас шла жесточайшая борьба. — Это ведь не ты, Хёнджин! Ты бы не сделал мне больно, любимый! — ладонь легла на чужую горячую щёку. Минхо посмотрел прямо в тёмные, мечущиеся по его лицу глаза. Большой палец опустился на губы, а подушечка прошлась по нижней, очерчивая контур.       Хёнджин стиснул зубы. Закрыл глаза.       Минхо задышал ровнее, успокаиваясь и видя, что Хёнджин, наконец, его, кажется, услышал, будто приходя в себя.       — Нет, хён, я не хотел этого, — его глаза заблестели. Влага грозилась вот-вот выплеснуться. — Я… я не знаю, что со мной. Я вдруг почувствовал, что ты мне очень нужен, но… — он с лёгким стоном отстранился и присел на кровать, рядом с Минхо. — Я бы никогда так с тобой не поступил.       Минхо обнял Хёнджина за плечи и притянул к себе, прижимая голову к своей груди. Погладил, целуя в макушку.       Хёнджин молчал, но его едва слышные всхлипы отдавались боем где-то внутри Минхо. Он крепче прижал к себе расслабленное тело и убаюкивал, слегка раскачиваясь.       — Всё хорошо. Расскажи мне, что тебя беспокоит? Я с тобой, Хёни. Я теперь всегда буду с тобой, слышишь?       — Я… я не понимаю, что со мной, хён… Мне плохо без тебя… Но я должен пройти через это один. Сам. Перебороть его.       — Но я же с тобой, — Минхо, улыбаясь, перебирал мягкие волосы, — Я тебе помогу.       — Нет, хён. Ты не со мной. Но я чувствую тебя рядом. Твою любовь.       Минхо поднимает взгляд к окну, и оттуда в глаза резко бьёт яркий холодный свет. Минхо жмурится до белых пятен под веками.       — Просыпаемся, господин Ли. Скоро за вами приедут ваши родные. Доброе утро!       Слишком ярко и слишком резко. Минхо обводит взглядом палату.        У сознания, ещё не выпустившего его из царства Морфея, не сразу получается разграничить сон и явь.       Слишком уж реалистично ощущается всё, что происходило с ним несколько минут назад. Это было нечто большее, чем просто сон.       Минхо до сих пор чувствует на своей коже фантомные прикосновения ладоней Хёнджина, сжимающих её. Сердце заходится в тахикардии, выпрыгивая из всех предельно допустимых границ показателей.       — Ну что ж, доктор Ли, я рад, что вам удалось так быстро прийти в норму, — лечащий врач пожимает Минхо руку, улыбаясь. — По вашему случаю хоть докторскую пиши! Сила любви иногда оказывается сильнее всех самых новомодных и современных методов лечения.       — Вы о чём? — смутившийся этих слов Минхо выглядит мило, делая вид, что не понимает слов доктора.       — Коллега, но вы же прекрасно меня поняли! Мы так долго пытались вас вытащить из комы, а стоило приехать этому красивому молодому человеку, и вы, будто спящая красавица, пробудились ото сна, — доктор смеётся. — Но в любом случае я рад такому исходу, что бы там вам ни помогло в конечном результате. В общем, жду на приём через неделю. Понаблюдаем вас ещё некоторое время. Можете собираться не спеша. Документы на выписку вам занесёт медсестра.       Они пожимают друг другу руки, и Минхо благодарил коллегу за лечение.       Когда доктор выходит, Минхо продолжает стоять, глупо улыбаясь. Он настолько очевидный? Да, приезд Хёнджина действительно оказал на него благоприятное воздействие. Его голос буквально выдернул Минхо из мира «между». Во все последующие дни он так быстро восстанавливался, что врачи разводили руками.       Чан, приехавший в тот же день, что и Хёнджин, но чуть позже, когда Минхо уже проснулся, радовался его «воскрешению» как полоумный. Даже украдкой слезу вытер, хотя от Минхо это не укрылось, и он не преминул пошутить над другом.       — А я ведь чувствовал, что возвращение Хёнджина может тебе помочь, — Чан оскалился своей белоснежной улыбкой.       И вот, спустя три дня, Минхо уже собирает сумку, привезённую ему Феликсом.       Он безумно рад, что сегодня окажется дома, но его всё ещё не отпускает приснившийся этой ночью сон, который очень сложно идентифицировать, как просто сон. Какое-то странное ощущение копошится внутри. Как будто Минхо не может ухватить что-то очень важное, ускользающее.       Дверь открывается, впуская улыбающегося Феликса и медсестру, принёсшую документы. Минхо ожидает увидеть ещё одного человека, но… Хёнджин не приехал его встретить?       — Хён, привет! Ты уже собрался? — они обнимаются.       — Привет, Ликс. Да, я готов. А…?       — Хёнджин дома. Я его не взял, хотя он был категорически настроен ехать.       — Что-то случилось? С Кёнху?       — Нет, с малышом всё хорошо, — Феликс улыбается. — Джисон от него не отходит. Впрочем, как и Хёнджин. Мелкий крутит ими, как хочет. Давай по дороге поговорим, хорошо? — Феликс мнётся, и от Минхо это не ускользает.       — Феликс, ты от меня что-то скрываешь? — Они идут к машине, ёжась от налетевшего холодного ветра.       Ноябрь в этом году решил примерить на себя функции первого зимнего месяца, завалив город снегом и усугубляя всё леденящим ветром.       — Что-то с Хёнджином, да? — Минхо пристёгивается, и поворачивается к Феликсу, выруливающему с парковки больницы.       — Хён, не переживай. Всё с ним хорошо, просто… Ночью ему стало плохо. Симптомы напоминали гон. Его кинуло в жар, он метался в агонии, звал беспрерывно тебя. Кричал, что только ты ему можешь помочь. Просил нас отвезти его к тебе. Пришлось использовать укол сильного снотворного, чтобы успокоить его. Иначе бы он Кёнху напугал.       — А сейчас? Как он сейчас? — Минхо вспоминает свой сон, но Феликсу решает пока ничего не рассказывать.       — Сейчас всё хорошо. Я к нему несколько раз за ночь ещё спускался, чтобы посмотреть. Он, конечно, бредил во сне. С тобой вроде как говорил. Потом заснул. Жар спал. Вот. Я, честно говоря, не понял даже, что это такое с ним было. Ведь гон у него был недавно?       — Я поговорю с Чаном. Нужно будет съездить к одному профессору, нашему знакомому. Он занимается гаммами, как…       — Кем? — Феликс резко поворачивает голову к Минхо, — А причём здесь Хёнджин и гаммы?       Минхо вздыхает.       — Потому что твой друг, Феликс, родился не совсем обычным. Хёнджин — гамма. Знаю, что сейчас в мире рождается очень маленький процент этого пола относительно альф, омег или бет, но вот ему повезло. Или нет. Тут с какой стороны посмотреть.       — Ты давно об этом знал?       — Почти с самого начала. Я ведь лечил его, Ликс.       Феликс усмехается.       — Интересно. Они, ведь, насколько я помню из теории в университете, могут поменять пол, если встретят своего «истинного», да? — он скашивает взгляд на Минхо.       — Я не очень верю в истинность, Ликс. В отличие от того же Чана, например. Но, в общем, ты прав. Скорее, я бы сказал, что они могут приспособить свой пол под подходящего им партнёра.       — Отец, а мне больше нравится эта версия с истинным, — Феликс прыскает. — Если вы окажетесь истинными, то это будет круто. То есть… — он замолкает, обдумывая сказанное Минхо, — Хёнджин в этом случае может стать омегой?       — Может, сын, может. И, если мои догадки верны, то процесс так называемой инициации у него сейчас как раз и происходит. Организм пытается перестроиться. Из-за этого его так штормит.       — Боже, представляю, как ему сейчас сложно, наверное. Бедный Хёнджин-и! Ну, ничего. У него теперь есть мы, правда? — Он сжимает плечо Минхо, увидев его мягкую улыбку. — Хён, мы не говорили об этой ситуации, но… Я рад, если ты, то есть, если вы будете счастливы с Джинни. Мне кажется, вы оба достойны счастья.       — Спасибо, Ликс. Для меня твоё мнение и правда очень важно. А теперь, расскажи-ка мне, дорогой мой, — Минхо хитро щурится и поворачивается почти всем корпусом к Феликсу, — что вы там с Джисоном намутили с камерами? И почему я о них не знал?       Феликс кашляет, прочищая горло, потом смеётся.       — Хён, это не я, клянусь! Это всё мой Сони. Ты же его знаешь…       Он рассказывает Минхо про установку камер, про то, что именно с помощью записей с них они и смогли увидеть, что произошло в ту злополучную ночь. Минхо для вида возмущается, но и сам понимает, что если бы не это, неизвестно, как бы всё с ним закончилось. Да и скрывать ему от родных нечего.       — Сони тебе потом скинет всю запись. Возможно, ты что-то ещё для себя там увидишь. Про… про Сынмина ничего не слышно? — Феликс закусывает губу, задавая не очень приятный вопрос Минхо.       — Насколько я осведомлён, нет, но Чан его ищет по своим связям. Я ему сказал, чтобы он прекратил, но кто бы меня слушал? — Минхо закатывает глаза.       — Ты… Ты не злишься на него разве? — Феликс удивлённо приподнимает брови. — Не хочешь его посадить?       — Феликс, я знаю, что он виновен. Но он лишь слабый влюблённый человек. Он хотел удержать меня своей возможной беременностью. Но там и моя вина была тоже. Мне нужно было поставить точку гораздо раньше, а не доводить до этого. Хотя, признаюсь, я всё же очень злюсь на него. Не думал, что он способен пойти на такое, ради своей цели.       — Отец, он чуть не убил тебя, а ты его оправдываешь! — Феликс со злости бьёт кулаками по рулю. — Я если увижу его — самолично придушу! — На его плечо ложится ладонь Минхо.       — Не надо, сын. Я не говорю, что простил его, просто… Если он решил скрыться, то, думаю, он нас больше не побеспокоит. Ким ведь далеко не глуп и понимает, что его здесь ждёт, если он решит вернуться.       — Ладно, не хочу о плохом. Джисон, кстати, предлагает устроить небольшой ужин в честь твоего воскрешения и… Ну, возвращения Хёнджина, в общем, — Феликс смеётся. — Ты не против?       — Я не против, но давай немного повременим, хотя бы до следующих выходных, хорошо? Ты расскажи, как вы отдохнули, хотя и пришлось вас выдернуть с долгожданного отпуска, — он мрачнеет от осознания того, что в какой-то мере помешал молодым отдохнуть.       — Не переживай, хён, нам хватило времени отдохнуть. К тому же, нам пообещали эти дни потом вернуть, так что. И… ох, хён, тут другая проблема, — Феликс трёт лоб, — Хани хочет щенков, а я…       — А ты? Ты считаешь, что ещё не готов, Феликс? — Минхо смотрит на сына, на его сведённые к переносице брови и добавляет: — Что вы решили с росписью и вообще, какие планы?       — Хён, ну какие планы? Доучиться, потом работа, потом…       — А потом ты сам не успеешь понять, как тебе стукнет сорок, и жизнь почти пролетит мимо тебя в этом стремлении окружить себя мнимой стабильностью.       — Почему мнимой, хён? Разве плохо хотеть сначала укрепить своё материальное положение, а потом уже думать о потомстве?       — Это не плохо, конечно. И даже, наверное, правильно. Но главное в этой гонке — не потерять самое ценное, Феликс, — друг друга и свои чувства. Иначе… Ведь, если бы не ты, возможно, я до сих пор был бы один. Да, с хорошей работой, с домом, с хорошим счётом в банке, но без семьи, — он вздохнул и отвернулся к окну. — Я не навязываю своё мнение, просто прошу подумать вас и не откладывать своё счастье в слишком долгий ящик.       — Ты так спешишь стать дедом? — Феликс улыбается. — Но я почему-то думаю, что ты успеешь примерить на себя и ещё пару подходящих тебе ролей, — Минхо удивлённо поворачивает голову, и Феликс заканчивает фразу: — Мужа и отца.       Минхо хохочет, искренне и громко, но на душе у него становится теплее, и фраза, произнесённая Феликсом, отпечатывается слабой надеждой на сердце: «…мужем и отцом».       Они сворачивают на подъездную дорожку к дому, и у Минхо сжимается сердце. В последний раз он был здесь, когда всё случилось. И тогда там уже не было Хёнджина.       В коридоре их встречает маленький гость, который уже достаточно освоился, но тем не менее не забывает о вежливости.       Он кланяется старшим и здоровается. Минхо присаживается перед ним и протягивает руку:       — Привет, Кёнху. Как у вас тут дела?       — Здластвуйте, дядя Минхо. Я могу так называть вас? — Минхо с Феликсом с улыбкой переглядываются.       — Можешь, малыш, можешь.       — У нас всё холосо. Дядя Хёндзин у себя в комнате. А Дзисон за компьтер-р-ром. О, у меня получилось, получилось! — Малыш начинает весело прыгать, подняв руки вверх.       Минхо удивлённо смотрит на Феликса.       — Хёнджин и Джисон пытались научить его выговаривать звук «р», — отвечает тот на недоумённый взгляд. — Вот, видимо, получилось, наконец.       Минхо проходит в ванную, чтобы вымыть руки, продолжая улыбаться. До него доносится «рычание» Кёнху и громкий смех Хана. Он знает, что буквально совсем рядом, в соседней комнате, находится Хёнджин. Дом словно оживает, наполнившись жизнью и обрётает душу. Впервые с тех пор, как вырос Феликс, здесь снова звучит детский смех. И сразу же возникает ощущение семьи, ощущение, что «все дома».       «Ты ещё сможешь стать отцом».       Минхо вздыхает. Хочет ли он этого? Да, хочет. Особенно теперь, когда рядом с ним есть человек, при мыслях о котором всё внутри полыхает от нежности и… Да, от того самого уже давно забытого Минхо чувства.       Выйдя из ванной, он останавливается. Кидает взгляд в гостиную и проходит к комнате Хёнджина. Замирает, прислушиваясь. Подносит руку к двери, чтобы постучать. Но не успевает…       — Хён, входи, — тихий голос из-за двери заставляет вздрогнуть, и сложенные костяшки пальцев замирают на уровне груди, не коснувшись двери. Сердце бьётся быстрее, словно у школьника, оробевшего перед первым поцелуем.       Минхо отворяет дверь. В комнате царит полумрак из-за опущенных жалюзи. Он делает глубокий вдох, тут же осознавая, что комната насквозь пропиталась уже знакомым грейпфрутом, но в то же время его нос улавливает и нечто новое, манящее. Что-то, что хочется распробовать, разложить на атомы и микрочастицы, чтобы понять. Разобрать на составляющие весь букет аромата. Потому что он настолько тонкий и многогранный, что Минхо, не стесняясь, шумно втягивает носом, впуская в себя этот новый запах.       Его взгляд цепляет свернувшегося на кровати Хёнджина. Он отрывается от подушки и садится, протягивая руки навстречу Минхо. Усталая улыбка подсвечивает его осунувшееся лицо.       Минхо пересекает комнату в три шага, подходит и приподнимает Хёнджина, обвивая руками его талию и прижимая к себе. Близко-близко. Сердцем к сердцу. Чувствует, как его бесконтрольно трясёт, но ничего не может с собой поделать. Он находит чужие губы и тут же приникает к ним. Сразу жадно, немного грубо. Так скучал. Так давно мечтал об этом. Хёнджин отвечает, обхватывая его за шею руками, проскальзывая пальцами в волосы. Мычит в поцелуй, доверяясь и расслабляясь в руках альфы.       — Мой маленький… Джинни, — Минхо не замечает, как из уголков его глаз сбегают слёзы, пока губы зацеловывают любимое лицо. — Не отпущу тебя больше, слышишь? Никогда! — Хёнджин прижимается к нему, обвивая руками и подставляясь под поцелуи.       — Хён, ты… — он отстраняется, смотрит в глаза, ладони ложатся на чужие мокрые щёки. — Если бы не ты… Ты мне так помог вчера, — он всхлипывает, и Минхо видит перед собой опухшие, покрасневшие от слёз глаза.       — Что ты, Хёнджини, мы же вчера не виделись! — Минхо опускает его на кровать и сам присаживается рядом. Хёнджин укладывает голову ему на плечо, прижимаясь боком. Их пальцы переплетены. Они какое-то время сидят молча. Потому что сказать хочется столько всего, что страшно забыть что-то по-настоящему важное, начав говорить обо всём подряд.       — Знаешь, — тихо произносит Хёнджин, прерывая молчание, — я уже настолько свыкся с мыслью, что мы не сможем быть вместе так, как я этого хочу, и что всё, что я чувствую к тебе, — это неправильно и не по-настоящему, что до сих пор не верю, что это не сон, — Минхо целует его в макушку, вдыхая запах волос. Хёнджин сейчас будто транслирует его собственные мысли.       За это сравнительно недолгое время на них свалилось столько всего и сразу, что некоторые люди и за всю жизнь столько не переживают.       — Хёнджин-и, я, наверное, должен сказать тебе большое спасибо. И я готов это сделать, даже стоя на коленях, — Хёнджин поднимает голову и смотрит удивлённо. Минхо улыбается, клюёт его своими губами в нос и продолжает: — Я умею признавать ошибки. Ты, как ни странно, оказался более умным, смелым и более… зрелым, что ли, чем я. Ты продолжал бороться за наши отношения несмотря ни на что. Даже нет. Не за наши отношения, а за свои чувства. Ты сделал столько, что мне теперь догонять и догонять тебя, — Хёнджин улыбается.       Он не придавал такого большого значения тому, что делал всё это время. Ему казалось, что это нормально и вполне естественно — бороться за своё счастье. Но то, что для Минхо это оказалось столь значимым, его не могло не радовать.       — Один твой поступок значит для меня больше, чем всё то, что сделал я. Ты спас меня в тот день от смерти. И ты спас меня вчера. Снова, — Хёнджин действительно так думает. Тот день можно было считать их новым общим днём рождения.       — О чём ты говоришь, Хёнджин? О каком вчерашнем спасении идёт речь? Я не понимаю, а ты упоминаешь его уже второй раз.       Хёнджин поднимает голову, натыкаясь на озадаченный чужой взгляд.       — Хён, только обещай, что не будешь думать, что я сумасшедший, пожалуйста! — Минхо видит, как в глазах Хёнджина действительно мелькает страх. — То, что я тебе расскажу, напоминает какой-то бред душевнобольного, но… Я точно знаю, что это случилось со мной на самом деле. То, что я смог почувствовать и то, что смогло меня хоть немного привести в себя, — он замолкает, собираясь с мыслями. — Вчера вечером всё шло как обычно. Мы играли с Кёнху, болтали с Феликсом и Сони, потом поужинали и, уложив Кёнху, я отправился спать. Посреди ночи я проснулся от того, что моё тело будто выжигали изнутри. Не спасали ни литры выпитой воды, ни нахождение на улице. В моей голове было только одно: я — альфа и мне нужен ты, — он замолкает. переводя дыхание. Не вспоминая, потому что до мельчайших подробностей помнит всё, что с ним происходило там, по другую сторону реальности. Продолжает:       — Я пытался бороться против него, того, кто хотел этого. Но он был сильнее, — Хёнджин сжимает кулаки, глядя куда-то в пол. — Моя голова разрывалась от жуткой боли. Больше всего мне хотелось, чтобы это скорее закончилось. Сначала я решил, что это гон, но для него было ещё слишком рано. И к тому же, мне казалось, что то, что происходит со мной, будто не моё, а навязанное мне кем-то. Будто меня заставляют это чувствовать. Не знаю, понимаешь ли ты, хён, о чём я говорю, но я ведь проходил гон уже не единожды, поэтому у меня есть с чем сравнить, — он замолкает, а у Минхо встаёт перед глазами его вчерашний сон в больнице.       Этого не может быть! Таких совпадений не бывает!       — И… что было дальше, Хёнджин? — Минхо легонько сжимает его пальцы своими, подталкивая к дальнейшему рассказу. Хёнджин вздрагивает то ли от голоса, то ли от прикосновения, уйдя в свои мысли.       — Да-да, дальше… Дальше я своим криком разбудил Феликса и Джисона. Я плохо помню, но кажется, я уговаривал их отвезти меня к тебе. Или требовал, — Хёнджин усмехается. — Я просто понимал, вернее, точно знал, что мой альфа хочет к тебе. Я попытался усмирить его самостоятельно. Лёг и стал себя успокаивать, но мне кажется, что он разозлился ещё больше. Я начал мысленно разговаривать с тобой, ну, знаешь… — он неловко смеётся, — как люди разговаривают с богом, когда им плохо. Просят его помочь. Только я просил тебя. И… я не знаю, что случилось дальше, но когда я снова открыл глаза, то увидел тебя. В больнице. И себя, рядом с тобой. Прости, хён, но я… Вернее, мой альфа, он хотел… — Хёнджин закрывает руками лицо.       — Я знаю, Хёнджини, — если бы можно было описать цветом голос Минхо, то это был бы серый-пыльный. Или грязно-белый. Такой, в который окрашиваются лица людей, которые увидели или узнали что-то страшное. — Твой альфа хотел овладеть мной…       — Что? Откуда ты знаешь это, Минхо? — Хёнджин выглядел испуганным.       — Кажется, это был не сон, Хёнджини, а если и сон, то наш общий, — Минхо облизывает пересохшие губы. В это действительно трудно поверить, особенно ему, врачу, реалисту и практику до мозга костей. Если бы он сам этого не видел и не помнил всё, до единого слова, до каждой малейшей эмоции, то не поверил бы в это никогда. — Мне казалось, я проснулся, а ты рядом со мной в палате. Это было настолько по-настоящему и реалистично, что я поверил в это. Ты, вернее, теперь я понимаю, что не совсем ты, действительно, был настроен очень агрессивно. Я пытался договориться, уговаривал тебя, но потом стал думать, — Минхо усмехается, — что уже проиграл. Меня удивило, что ты не поддавался на мои давящие феромоны и вообще, послал на хуй мою доминантность, — Минхо задумывается. — Тебе, вернее, ему, нужно было сломать меня. Взять то, что он хотел. Показать свою силу и влияние над тобой.       — Я помню это урывками. Будто отдельными слайдами. Тебя, твой голос. Помню, как ты сказал, что любишь меня и всегда будешь со мной. Но… Хён, ты что, готов был поддаться мне? То есть, ему? Я чувствовал что-то. Очень сильное и жгучее. Вот здесь, — Хёнджин прикладывает руку Минхо туда, где бьётся его сердце. — Чувствовал, будто бы тебе больно. Здесь же, — Хёнджин шумно вздыхает и расправляет плечи. — А потом… Потом что-то произошло, и мне стало немного легче. Я смог его остановить и смог вновь стать собой. Я смог не позволить ему причинить тебе боль, — Хёнджину кажется, что все его внутренности что-то сдавило. Будто-то бы сердце сжали в тиски. Слёзы начинают литься из глаз, и он даже не пытается их удерживать.       — Джинни, мальчик мой, — Минхо берёт его лицо в свои ладони, стирая пальцами горячие мокрые дорожки, пересекающие уже и так мокрые щёки. Потом накрывает их губами, собирая солоноватую влагу. Хочется излечить эту светлую душу, избавить её от всего того, что заставляет плакать эти глаза. — Это всего лишь тело, понимаешь? Оболочка. Она нисколько не важнее того, что внутри. Я не хотел причинять тебе боль. Потому что это ты! Мой любимый Хёни! — Хёнджин сам тянется к чужим губам, накрывая их своими. Солёными от слёз и жадными от боли.       — Скажи это ещё раз, хён! Скажи это мне, а не ему, пожалуйста! — он загнанно шепчет, утыкаясь лбом в чужой, отрываясь от поцелуя.       — Я готов это повторять тебе каждую минуту, любимый! Люблю тебя! Люблю! Люблю! — Минхо целует мокрое от слёз лицо, прижимая Хёнджина к себе. Он казался ему всегда таким сильным, его маленький Джинни. Но сейчас его будто опустошили, выскребли всё, до последней капли, а наполнить забыли.       И Минхо вдруг в моменте всё понимает, держа в своих объятиях подрагивающее тело. Наполнить его должен он. Новой силой, новыми эмоциями, новой жизнью. Альфа внутри него сопротивляется, но чувства Минхо, их чувства оказались сильнее. Они выиграли этот поединок. Они. Потому что сам Минхо, его животная сила оказалась слабее. Слабее чувств его маленького Хёнджина. Хотя маленьким его теперь не поворачивался язык назвать.       Хёнджин уже и так много сделал для их отношений, теперь пришла очередь Минхо.       — Малыш, тебе нужно отдохнуть. Давай я тебя уложу, — Хёнджин не сопротивляется. Лишь кивает. — Может, ты чего-то хочешь? — качает головой.       — Только спать. Я и правда очень устал, — Минхо накрывает его тёплым пледом и касается губами лба. — Хён!       Минхо отходит, когда Хёнджин окликает его.       — Я тоже тебя очень люблю! — Минхо улыбается.       — Я знаю, Хёни, знаю. Отдыхай.       Он выходит из комнаты и прикрывает за собой дверь. В коридоре никого нет, поэтому Минхо сразу проходит в свой кабинет и набирает Чана, устроившись в кресле.       — Привет, Чан-и!       — Привет, дорогой! Как ты? Дома уже?       — Да, всё хорошо. Слушай, я по делу. Но… не хочу по телефону. Ты сможешь подскочить ко мне в ближайшие пару дней?       — В принципе, могу и сегодня. Что-то серьёзное?       — Пока не знаю, но думаю, да. Мне это самому переварить надо и с кем-то обсудить. Не обязательно сегодня. Давай увидимся где-то.       — Я тебя понял, Минхо. Хорошо, давай завтра в нашем кафе.       Они ещё некоторое время говорят о работе и на общие темы. Минхо хотел бы уже на следующей неделе выйти в клинику, и Чан вроде не против, но только не на целый день. Прощаются до вечера.

***

      — Кто звонил? — длинные пальцы шагают сзади, через шею, немного щекоча, и сплетаются с чановыми на груди. Чан улыбается и откидывает голову Чонину на плечо. Прикрывает глаза.       — Минхо. Хочет поговорить о чём-то важном. Просит увидеться, — его шеи касаются тёплые губы. Чонин любит так делать: прижаться к шее, к щеке, к губам и не шевелиться какое-то время.       Ян всегда считал себя не особо тактильным. Ему не нравились обнимашки, которые так часто любят омеги.       Чонин вырос с братьями-альфами, и ему казалось, что он очень много перенял от них. Братья его любили и баловали, позволяя быть слабым. Но Чонин не хотел. Да, он родился омегой, но положить свою жизнь на то, чтобы угождать альфам и быть для них лишь красивым приложением, совсем не планировал. На первом месте у него стояли учёба и получение хорошей работы, а потом уже отношения.       Но жизнь бывает очень непредсказуемой. И вот он уже живёт у альфы, пусть и временно. Родители, конечно, были сначала немного недовольны, но Чан с ними поговорил и, конечно же, своим обаянием влюбил их в себя даже по телефону.       Он оказался очень внимательным и действительно порядочным. У Чонина была своя отдельная комната, да и сам Чан почти не бывал дома. Но возвращаться старался не поздно, чтобы выполнять все рекомендации врача по реабилитации своего гостя.       — Я могу с тобой поехать? — Чонин обходит диван и присаживается рядом с Чаном. — Я соскучился по Джинни.       — Лисёнок, я бы с радостью тебя взял, — альфа обнимает его за плечи, придвинув ближе, — но Минхо сказал, что Хёнджин очень плохо себя чувствует и ему сейчас, мягко говоря, не до гостей. Но на следующей неделе Джисон и Феликс устраивают вечеринку в честь выздоровления Минхо, и вот туда мы приглашены уже оба. А пока, если хочешь, позвони завтра Хёнджину, поговорите пока по телефону. К тому же, тебе пока нежелательно долго находиться в дороге. — Чонин грустно кивает, но понимает, что Чан прав.       Сегодня у Чана наконец-то случился внеплановый выходной, и он выразил желание провести его дома со своим Лисёнком. Они недавно пообедали и сейчас валялись на диване возле телевизора. Чан скролит что-то в интернете, а Чонин пристроился рядом, уложив свою голову ему на бёдра, и в полглаза смотрит какое-то шоу. Рука Чана мягко ерошит волосы Чонина, пропуская их сквозь пальцы и нежно массируя кожу головы. Чонин вдруг начинает чувствовать, что возбуждается от этих касаний. Чан за всё время их знакомства позволил себе только поцелуи в отношении него и ничего больше, а Чонину с последствиями от этих поцелуев приходилось потом справляться самому. Но сейчас он понял, что хочет получить от альфы чуть больше, чем тот давал ему.       Он ёрзает головой, когда Чан в очередной раз проходится ногтями по его голове. Мурашки рассыпаются по всему телу, а изо рта Чонина вырывается тихий стон. Рука в волосах замирает.       — Не останавливайся, прошу, — Чонин трётся щекой о пах альфы, выгибая спину, а на самом деле отставляя зад. Его щёки розовеют, а воздух наполняется запахом сладкой акации. — Альфа, пожалуйста… — Чонин поворачивает голову на Чана, и тот видит в его глазах чистую мольбу.       — Милый, но тебе же нельзя пока, — Чан проводит тыльной стороной ладони по щеке, успокаивая омегу, но Чонин тут же хватает руку альфы, и два его пальца оказываются в плену горячего рта. Чонин посасывает их с таким удовольствием, что Чан не выдерживает этого и громко протяжно стонет.       — Малыш, ну что ты делаешь со мной? Я же не выдержу. Я и так с ума схожу и едва держусь.       В ответ Чонин находит вторую руку альфы и отправляет её себе под резинку домашних штанов.       — А я и не хочу, чтобы ты сдерживался, хён… Пожалуйста… Ласкай омегу, — он тяжело дышит и оттопыривает зад, стараясь поймать руку, нежно ласкающую его ягодицы.       Чан рычит и несдержанно толкается пахом, потому что рука, скользнувшая между ягодиц омеги, оказывается моментально мокрой. Чонин тёчёт так, будто у него первые дни течки. Пальцы ныряют ниже, к мокрой сочащейся дырочке, щедро делящейся сладким нектаром.       — Чонин… Лись… Аххх… Чёрт… Что ты… — Чонин уже переворачивается на живот, подложив под то место, где была повязка, мягкую подушку, и вытаскивает из серых домашних шорт альфий член. Стеснительность забыта и отброшена на самый дальний шкаф.       — Нет… нет… Стой… — Чан встаёт осторожно отодвигая и переворачивая Чонина на спину. Тот хныкает и трётся изнывающей задницей о диван. — Боже… Боже… Что же мне с тобой делать, горе ты моё? — Чан пятернёй лохматит свои волосы, глядя на то, что устроил Чонин. Его член изнывает, а яйца тяжелеют и тянут от возбуждения.       — Альфа! Чан… пожалуйста, сделай что-нибудь… — Чонин тянет к нему руку, вторая в нетерпении царапает ногтями спинку дивана.       Чан резко дёргается, стягивая с дивана на пол одеяло и перенося на него изнывающего омегу. Быстро стаскивает штаны, уже насквозь промокшие от смазки, пачкая в ней руку и втягивая носом сладкий медовый запах. Чонин сам избавляется от футболки, отбрасывая её в сторону.       — Господи… Блять… Лисёнок… Я же хотел красиво! Первый раз… Что же ты творишь?       — Альфа… Просто трахни меня уже… ааах… — уже от одного этого слова, Чонина ведёт. Спина выгибается, и он стонет. Новая порция смазки выталкивается и стекает по его бёдрам.       Чан застывает от красоты, которая перед ним предстала. Он не видел ещё ни разу Чонина раздетым и сейчас вновь уверовал, что вознаграждён богами за что-то хорошее. Длинные стройные ноги, с несильно выраженными, но всё же прокаченными мускулами, не очень большой, но красивый член, мягкий светлый едва заметный пушок на лобке, плоский животик с едва прослеживающимся прессом, аккуратные коричневые соски, длинные пальцы, которые бы хорошо… Он протяжно вздыхает.       — Ты… Ты самый красивый омега, которого я только видел. Мой Лисёнок, боже… — Чонин шумно выдыхает под восхищённым взглядом альфы. Он приподнимает таз, широко расставив ноги, согнутые в коленях.       — Так возьми же это, альфа. Люби меня… — Чан опускается перед ним на колени, почти сразу утонув ртом в сочащейся сладким мёдом со вкусом акации, дырочке. Его рык и то, что он творит языком, поднимают Чонина на небеса. Чан слизывает каждую выступающую каплю, толкается языком внутрь пульсирующего входа, раздвигая его пальцами. Длинные узловатые, они скользят, наконец, в горячую дырочку. Чонин упирается пятками в пол, отчаянно насаживаясь на них, извиваясь и желая большего. Тело сотрясает в судорогах удовольствия, когда Чан вбирает его мошонку в рот, одновременно с этим несколько раз нажимая на бугорок простаты. Омега давно не испытывал такого взрыва ощущений, даже не получив член внутрь. Запачканный тёплым семенем живот ещё долго подрагивает, как и густые ресницы, из-под которых скатывается первая слезинка.       Чонин стонет громко, красиво. Потом хрипит, когда уже не остаётся сил на стоны. Мокрое от пота лицо покрывается красными пятнами. Длинные пальцы то впиваются в тёмные кудри альфы, то стискивают под собой одеяло, собирая его в кулак.       Чан поднимается, и Чонин изливается очередной раз просто от вида такого альфы. Всколоченные волосы, горящие глаза, мокрые и блестящие от смазки губы и подбородок. Чан скалится, показав клыки, и стягивает мешающие шорты.       — Лисёнок, малыш… Какой ты вкусный, святые небеса! — альфа нависает над Чонином, уже немного вымотанным, но счастливым. Они сталкиваются в поцелуе, и теперь Чонин вылизывает Чана, сладко постанывая и наслаждаясь своим вкусом в чужом рту.       Чан обхватывает ладонью свой так долго ожидающий своего часа член и проводит ею по всей длине, размазывая собственную смазку, смешанную со смазкой омеги. Чонин протягивает свою руку и тоже обхватывает член Чана. Альфа слышит одобрительно-удивлённый возглас прямо в губы.       — Чёрт, альфа, ты же меня им порвёшь, — восхищённо шепчет он, оторвавшись от поцелуя. Чан смущённо смеётся.       — Я обещаю быть с тобой очень осторожным, малыш. Но не сейчас, — он провёл большим пальцем по головке, растирая смазку, протянул кулаком по всей длине, сжимая и проводя вверх-вниз. Чонин не отрывал взгляда.       Чан стоит на коленях между его раздвинутых ног. Влажные волосы облепляют мокрый лоб и шею, вены на которой вздулись от напряжения. Рука, увитая синеватой сеткой таких же толстых вен, сжимает член. Грудная клетка вздымается от тяжёлого дыхания, и по чётко очерченным мышцам пресса стекает каплями пот.       Чонин облизывает губы. Это его альфа! Самый лучший из всех возможных. В сердце что-то щекочет, а в носу свербит. На глаза набегает влага. Иногда его омега позволяет побыть себе сентиментальной.       Ему не нужно было время, чтобы решить, хочет он быть с этим альфой или нет. Чонин почти сразу это понял. Его омега почувствовала свою пару сразу, как только их взгляды столкнулись впервые, как только произошли первые касания руками, когда аромат альфы проник в ноздри Чонина.       Феромоны Чана были такими же необычными, как и он сам. Прохладная свежесть туманного летнего утра, дополненная лёгкой горечью табака. Сейчас, когда Чан был на пике возбуждения, Чонин втягивает окутавший его аромат носом и закрывает глаза. Голова приятно закружится, а в горле оседает лёгкая горчинка.       — Альфа… — тихо зовёт Чонин, но даже сквозь свои стоны, Чан его слышит и открывает глаза. — Я… Я буду твоим омегой… — глаза Ян Чонина говорят за него намного больше, чем слова. Чан охает, шипит и изливается на бёдра омеги, помечая его своим запахом.       — Люблю тебя… — выдыхает Чан и падает обессиленный рядом со счастливым Чонином. Через пару минут по ровному дыханию Чонин понимает, что альфа спит.       — И я тебя люблю. Очень, — шепчет Чонин, целуя мокрое от пота плечо альфы.