Бракованный

      — Нет, хён, спасибо. Я справлюсь, — и уже сидя в машине, добавил: — Я буду ждать тебя.       Чанбин кивнул и, глядя вслед отъезжающей машине, тихонько сказал:       — А я, кажется, наконец, тебя дождался, Ким Сынмин. (гл. 13)

***

      Они встречаются на нейтральной территории: в обеденный перерыв Криса в кафе недалеко от больницы. За разговорами ни о чём мужчины дожидаются, пока им принесут заказ.       Несмотря на конец календарной осени, зима уже полноценно вступила в свои права, окутав Сеул морозным утренним пробуждением и обманывая уже не греющим дневным солнцем. Сильный, пронизывающий ветер играет с мелким мусором, подбрасывая его на высоту вторых этажей и скидывая оттуда на прохожих.       Минхо не очень любит зиму. Ему больше по нраву весна, приносящая с собой каждый раз вместе с теплом обновлённое желание жить.       Сейчас же хочется завернуться в тёплое одеяло, обнять любимого человека и провести в таком положении все три холодных месяца. Он улыбается своим мыслям. Наконец-то это его желание вполне исполнимо, хотя бы по одному пункту — по наличию рядом любимого человека.       — Что ты хотел обсудить, Минхо? — Чан приступает к еде, бросая взгляды на собеседника, сидящего напротив.       Минхо вздыхает, опускает ложку в тарелку с супом из наваристой говядины с рёбрышками, на заказе которого настоял Бан Чан. Хотя для погоды за окном — лучше блюда не придумаешь. К тому же, ему всё ещё нужно набираться сил после больницы.       — Возможно, ты сейчас сочтешь всё, что я тебе расскажу — бредом, потому что я и сам так бы думал, пока не убедился, что такое на самом деле может быть.       Минхо рассказывает другу сначала свой сон, вернее, то, что и сном-то теперь сложно назвать. Скорее, какая-то совмещённая недореальность двух человек. Потом об этом же, но со стороны Хёнджина.       Чан слушает его очень внимательно, кивает, иногда что-то уточняет. На лице — ни тени недоверия или ухмылки. Это одно из тех качеств, которые Минхо ценит в нём. Умение слушать, слышать, анализировать и лишь потом делать выводы.       Минхо, наконец, заканчивает рассказ и смотрит на друга.       — Ну что скажешь? Это можно как-то объяснить с научной точки зрения?       — А тебя волнует именно научная точка зрения или всё же то, что эта ситуация может значить на самом деле? — Минхо хмыкает. Чан, как всегда, прав. Они — врачи, которых учили, что чудес не бывает, но именно столкнувшись со своей профессией напрямую, в чудеса начинаешь верить с сумасшедшей силой. — Так вот, объяснений с научной точки зрения не будет. К сожалению или к счастью, не всё в нашей жизни подвластно науке. А так… Объяснение простое, Минхо. Вы с Хёнджином — истинные. Именно поэтому между вами такая сильная связь.       — А как ты тогда объяснишь, что он пытался меня трахнуть? Истинного своего? — Минхо склоняет голову набок. В своей голове он уже, наверное, принял то, что сейчас озвучил Чан. Просто, возможно, хотелось подтверждения. Но как много же ещё оставалось вопросов!       — А это как раз несложно объяснить. Это — признак того, что он сейчас, скорее всего, действительно, проходит повторную, настоящую инициацию. Так, как его альфа не готов пока ещё сдать свои позиции, то пытается таким образом защититься, отстоять себя. Хёнджин — не доминантный альфа, и, соответственно, его альфа значительно слабее твоего. А на фоне всего пережитого стресса, Хёнджин оказался и сам по себе слабее своего внутреннего зверя. Но, как я понимаю, из-за того, что твой альфа уже принял Хёнджина, причём, как это ни странно, в любом вторичном поле, то решил с ним немного поиграть. Не думаю, что он позволил бы довести начатое Хёнджином до конца. Либо же… — Чан замолкает, подвигая к себе кофе. — Либо ты сам готов был пойти на это. А тут уже даже твой зверь не смог бы перечить тебе.       Минхо усмехается. Чан слишком хорошо его знает. И хоть он и не был свидетелем его сколь-либо романтических отношений, но, зная чувства друга к Хёнджину, может с лёгкостью угадать мысли и поступки Минхо.       — Ладно, Чан, сдаюсь. Ты меня будто рентгеном просвечиваешь. Но есть ещё один вопрос, и, наверное, сейчас он намного важнее для меня, чем то, что уже случилось. Я об этой самой инициации. Мне кажется, что в таком возрасте она будет проходить для Хёнджина тяжелее и сложнее. Как морально, так и физически. Я бы хотел по этому поводу проконсультироваться с профессором Пак. У тебя ведь сохранились ещё его контакты? — после заданного вопроса Минхо откидывается на стул, разглядывая Чана, который улыбается, опустив глаза в экран телефона и что-то набирая на нём. — Чонин? — Минхо кивает в сторону смартфона.       Чан поднимает глаза и, улыбнувшись, кивает.       Минхо давно не видел друга таким счастливым. Любовь творит с людьми чудеса. Прав был его лечащий врач. Против этого чувства бессильна даже медицина. Её влияние на жизнь, психологическое и физическое здоровье человека ещё изучать и изучать.       — Да, есть, конечно, — Чан листает контакты и, найдя, отправляет нужный Минхо. — Ты извини, я, может, немного поспешил и влез не в своё дело, но несколько дней назад я уже связался с ним и вкратце описал вашу ситуацию. Его очень заинтересовал этот случай. Он, кстати, также является и практикующим доктором психологических наук и сразу сказал, что, скорее всего, Хёнджину, да и тебе, может потребоваться консультация психолога. Как я понимаю, он оказался прав.       — Спасибо, Чан. Я думаю, что то, что профессор уже немного в курсе всей ситуации даже к лучшему. Возможно, к моменту нашей встречи с ним, он уже что-то интересное сможет нам рассказать. — Минхо замолкает, отхлебывая чай из белой чашки, которую держит обеими руками. — Чан, ты счастлив?       Чан поднимает на него взгляд, удивлённый таким внезапным вопросом. Но потом задумывается над ним и смотрит в окно.       То, что начало происходить в его жизни с появлением в ней Чонина, иногда казалось ему нереальным, будто происходящим не с ним. Видя, через что проходят Минхо и Хёнджин на пути к своему счастью, его собственное казалось ненастоящим, не вымученным, что ли. Но это совсем не значит, что было не страшно его потерять. Скорее, наоборот — страшно вдвойне. Ещё и постоянная неуверенность в себе, присущая Бан Чану, всё портила. Ему казалось, что он скучный и очень быстро надоест молодому красивому омеге. Что его зацикленность на работе может рано или поздно всё разрушить. И он не знал, стоит ли это всё вываливать на друга, который просто спросил, счастлив ли он.       — Знаешь, Минхо, наверное, да. Впервые за много лет я чувствую себя действительно счастливым, нужным, желанным. — Перед глазами Чана тут же всплывает их вчерашний вечер с омегой, и Минхо улыбается, чуть приподняв уголки губ, заметив, как покраснели уши друга. — Да, у меня до сих пор есть опасения. Много. И я много чего боюсь. — Всё-таки привычка делиться переживаниями никуда не делась. Потому что ближе друг друга у них никого не было. И кто, как не друг, с которым они прошли вместе огонь и воду и которому он доверял даже больше, чем себе, мог найти нужные слова.       — Понимаю, Чан. Не мне тебе это говорить, — он усмехается, — но не нагнетай того, чего нет, и не решай за него. Я, так понимаю, что Чонин не из тех омег, которые сядут альфе на шею и будут рады заполнить свою жизнь только шопингом с твоей кредиткой и всевозможными уходами за собой. — Чан на это удивительно-точное замечание лишь хмыкает и утвердительно кивает. — Ну, я думаю, что и ты искал себе не красивую конфетную обёртку, а полноценного партнёра в жизни. Поэтому, можно сказать, что ты не зря всё это время не разменивался. Потому что чего-чего, а этих самых красивых, но бесполезных обёрток вокруг тебя всегда было множество. Так что, — Минхо поднимает согнутые в локтях руки и тихо, чтобы не испугать посетителей кафе, произносит: — Файтинг, Бан Кристофер Чан!       Они смеются их локальной шутке. Чан, взглянув на часы, понимает, что время его обеда подошло к концу.       — Ну что, на следующей неделе, после твоего осмотра у врача, жду в клинике, Минхо. И, кстати, когда Хёнджину гипс снимать?       — Тоже на следующей неделе. Он сказал, что уже жуть как устал от него. — Минхо, застёгивая пальто, замирает и поднимает взгляд на Чана. — Ты знаешь, я до сих пор иногда не могу ещё поверить, что всё так сильно поменялось в нашей жизни за такой короткий промежуток времени. У нас с тобой, вот так вдруг, можно сказать, появились те самые люди, к которым мы шли всё это время. По крайней мере, очень хочется в это верить.       Чан улыбается на это философское высказывание друга. Он согласен с Минхо и тоже хочет верить, что они, наконец, вознаграждены любовью всей жизни.

***

      Чанбин подъехал к своему дому ещё четверть часа назад, но, погасив фары и заглушив двигатель, до сих пор сидит в машине, обдумывая то, что нежданно-негаданно свалилось ему на голову в виде приезда Ким Сынмина — омеги, которого он любил со времён университета, но который выбрал другого альфу, вероятно, более перспективного, как на тот момент полагал сам Сынмин. Хотя Чанбин знал, что чувства играли не последнюю роль в выборе Сынмина.       После того, как сам Чанбин уехал из Сеула, они продолжали периодически общаться в мессенджерах, и он был в курсе того, что у Минхо с Сынмином не получилось тех отношений, о которых мечтал омега. Они не зашли в них дальше партнёров по сексу. Иногда, когда на Сынмина накатывало, он жаловался Чанбину на то, как ему хочется семью, щенков. С Минхо. Чанбин, однажды давно предложив Сынмину быть его другом, выслушивал всё это скрепя сердце, поддерживая его, а потом шёл напиваться в бар.       Он не раз предлагал Сынмину приехать и поговорить с Минхо, но тот был против, говоря, что они сами разберутся и не стоит вмешиваться. Сынмин был несчастлив, но по какой-то причине не уходил от альфы, наверное, до последнего на что-то надеясь.       А Чанбин всё это время мечтал о том, что они могли бы быть счастливы вдвоём. Но мечтам иногда суждено оставаться просто мечтами.       В его жизни всё было отлично: большой красивый дом, отдых в любом месте мира и хороший бизнес, который всё это позволял оплачивать. Не было только одного — счастья. Чанбин, вечно улыбающийся добряк, который в университете был душой компании, постепенно закрылся, превратившись в отшельника, общающегося с людьми только по делу и имея лишь пару близких друзей. И только при виде сообщений или звонка от одного единственного человека, он вспоминал, что всё ещё жив.       И вот, этот человек, причина всех его как радостей, так и литров выпитых с горя шотов, сидит сейчас внутри, за стенами этого дома. И ждёт его, Чанбина.       Плохо было то, что Сынмин приехал в такой небезопасный для себя период — период течки. И, как Чанбин смог уловить по концентрации феромонов омеги, это был первый или второй день. Но что заставило омегу проделать этот путь в таком состоянии? Что привело его именно к Чанбину? Все эти вопросы ему предстояло узнать от Сынмина.       Он вздыхает, загоняет, наконец, машину в гараж и направляется в дом.       Дверь ожидаемо не заперта. В доме тихо и темно, лишь столовая освещается синей подсветкой, проходящей по кромке шкафов.       — Сынмин, я дома! — негромко зовёт Чанбин, проходя вглубь дома и заглядывая во все комнаты.       Дом, несмотря на всю состоятельность хозяина, не перенасыщен излишествами. В нём чувствуется стиль и умеренность. Минимализм в интерьере совсем не делает его нежилым. Комнаты выдержаны в едином стиле, в бежевых и пастельных тонах. Мебели немного, но есть вся самая необходимая и её достаточно для того, чтобы сказать, что в доме живёт обеспеченный мужчина.       Лишь спальня Чанбина отличалась ото всех остальных комнат и была выкрашена в чисто белый цвет. В ней было больше уюта и больше чего-то нежного, совсем несвойственного альфе.       Однажды, в разговоре, Сынмин упомянул, что мечтал бы жить в большой просторной белой спальне с витражными окнами. Именно в такой Чанбин его сейчас и находит.       Два включённых торшера окутывают комнату тёплым светом, отбрасывая красивые тени на широкую кровать, на которой, свернувшись клубочком, закутанный в нечто непонятное, спит, тихо постанывая во сне, Сынмин.       Чанбин не сразу понимает, что намотано вокруг омеги, пока не видит, что створки его платяного шкафа открыты. Губы растягиваются в понимающей улыбке — Сынмин укутал себя вещами альфы.       Он тихо присаживается на край кровати. Кладёт руку на лоб Сынмина, убирая с него мокрую чёлку. Щёки омеги раскраснелись, а ресницы чуть подрагивают во сне.       — Как же долго я тебя ждал, Минни, — шепчет Чанбин, всё ещё не веря в то, что происходящее, не сон. И что его любимый омега лежит перед ним, закутанный в его вещи и сладко сопит.       Ему всегда казалось милым, как омеги, даже будучи в обычной жизни вполне самостоятельными и самодостаточными личностями, в течку превращаются в беззащитных и требующих ласки и нежности, существ, нуждающихся в альфах.       Он не удерживается, оставляя на румяной щеке лёгкий поцелуй. Большего он позволить себе не может. Хотя, кто бы знал, как хочет этого и мечтает, что однажды сможет по-настоящему обнять своего Минни.       Он берёт сменную одежду и идёт в душ, чтобы смыть дневную усталость и освежиться.       Вернувшись, он застаёт Сынмина, сидящим на кровати и потирающим глаза. Тот, увидев Чанбина, зевает и потягивается.       — Ты вернулся уже, Бинни-хён? — нежное прозвище тепло отзывается в груди альфы.       — Я разбудил тебя? Извини, — альфа подсаживается на кровать, любуясь уютным, сонным омегой.       — Нет, я очень хорошо отдохнул. И… — Сынмин виновато смотрит на кучу смятых чужих вещей, — я тут похозяйничал, но всё уберу. Я просто не мог заснуть без этого.       — Минни, всё нормально, я понимаю. И даже тронут, что мой запах смог успокоить тебя. Мой дом — твой дом. Не переживай. Я очень рад, что ты приехал, и что ты здесь.       Сынмин подвигается к Чанбину ближе и свешивает ноги на пол.       — Не говори так, Чанбин-хён. Я ужасный человек. Я мразь, которой не место в этом мире. И я не хочу долго оставаться у тебя, чтобы не испачкать и тебя.       — Что ты такое говоришь, Минни? — Чанбин притягивает к себе сгорбившееся тело омеги и в тот же момент чувствует, как оно начинает трястись в рыданиях. Сынмин сам обхватывает альфу, уткнувшись лицом в его шею и увлажняя её слезами.       Чанбин ничего не спрашивает, только гладит по спине, по голове, оставляя лёгкие касания губ на тёмных волосах. Он даёт ему время и возможность выплеснуть то, что тяготит омегу. Его феромоны укутывают и успокаивают, не перегружая и без того тяжёлое состояние Сынмина.       Наконец, поток рыданий, во время которых Сынмин называл себя самыми разными нелицеприятными словами, прекращается, и он поднимает заплаканные глаза на Чанбина.       — Бинни, ты бы смог ко мне относиться так же хорошо, если бы узнал, что я едва не убил человека, а возможно и… — он вновь начинает рыдать. Чувствительность на фоне течки и чувство вины зашкаливают, превращая его в сентиментальное существо.       — Сынмин-и, успокойся и расскажи мне, что случилось! — Чанбин прижимает его к себе, целуя в макушку, в то время как руки омеги оплетают его мускулистый торс. — Хочешь, пойдём на кухню и я заварю вкусный чай на травах?       Сынмин, всхлипывая, кивает.       За столом, сидя напротив Чанбина, обнимая пузатую чашку с горячим сладким ароматным чаем, Сынмин, как на духу, рассказывает Чанбину всё. И про махинации отца с деньгами Минхо, и про Хёнджина, который появился в жизни Минхо, и про то, что сотворил сам, едва не убив альфу.       Чанбин слушает молча, не перебивает, лишь иногда качает головой и закусывает губу.       — Бинни-хён, пожалуйста, я не смогу сам, но ты мог бы позвонить в больницу и узнать, жив ли Минхо? Если нет… — Чанбин видит, как из глаз омеги сбегают крупные капли, а он сам, будто, задыхается, не решаясь даже подумать, к чему могут привести его действия.       Чанбин набирает номер больницы, представляясь другом Минхо, и ему сообщают, что пациент жив, но находится в тяжёлом положении.       — Минни, но… Как у тебя хватило… Ох, ты же и сам врач, ты же должен был понимать последствия? — Чанбин всё же не удерживается от эмоционального замечания. Он прекрасно знаком с Минхо и понимать, что этот ни в чём не повинный человек находится сейчас на краю жизни и смерти, страшно.       — Хён, я сам не знаю. Мне в тот момент казалось, что ничего плохого я не делаю, он просто повяжет меня, я забеременею, и всё само собой наладится. Я дурак, я знаю, но отец так наседал на меня и запугивал, что я готов был пойти на всё, чтобы он отстал от меня. Хотя сейчас я понимаю, что это меня не оправдывает ни в коей мере. Я недалеко ушёл от отца, человека, которого ненавижу.       — Минни, но он ведь не любил тебя? Минхо? — Чанбин, не выдерживая, вскакивает со стула. — Никогда не любил, но был честен с тобой, не скрывая от тебя своего отношения, ведь так?       — Да, ты прав, хён. Я заигрался. Пошёл на поводу у отца. — Сынмин зарывается пальцами в волосы. Сейчас он действительно ощущает себя самым мерзким человеком, понимая, что после его признания может многое поменяться. — Я любил Минхо. По крайней мере, раньше точно, а потом… Возможно, в последнее время я старался убедить уже себя в этом. Иначе, я бы, наверное, не сделал с ним…       — Я очень надеюсь, что Минхо спасут, потому что он пострадал ни за что, — Чанбин присаживается обратно на стул, приводя дыхание в норму. — Почему ты приехал ко мне? Почему не поехал в больницу с Минхо?       — Я струсил. Да, Чанбин, я трус. Я знал, что если я приеду в больницу, то меня тут же арестуют, а я был не готов к этому. — Он опускает локти на стол и кладёт на них голову. — А к тебе… Не знаю, но почему-то я почувствовал, что ты единственный человек, который меня примет любым и единственный, кого я хотел видеть сам.       — Ты поступил некрасиво, Минни. Но я рад, что ты всё-таки выбрал приехать ко мне. Что ты думаешь делать дальше? Ты же понимаешь, что если семья Минхо решит обратиться в полицию, то тебя всё равно объявят в розыск. Ты же не думаешь скрываться?       Сынмин поднимает опухшие глаза на Чанбина, и у того щемит сердце. Да, омега только что признался в покушении на убийство человека, но этот его взгляд крошит в Чанбине всё. Он нисколько не отрицает вину Сынмина и не оправдывает его, но он готов к тому, чтобы помочь, если его об этом попросят эти глаза.       — Нет, я не буду скрываться, хён. Мне нужно… Я хочу вернуть Минхо деньги, украденные отцом и, конечно, попросить у него и у его семьи прощения за всё, что натворил. Если меня посадят, то я готов и на это. Сейчас, наверное, уже готов.       Чанбин качает головой.       — И большую сумму отец должен Минхо?       Сынмин называет, и Чанбин присвистывает. Сумма далеко не маленькая. На эти деньги сейчас можно купить хорошую квартиру, пусть и не в Сеуле.       — Немало. Сынмин, скажи, а ты уверен, что все эти деньги шли на лечение твоего папы?       — Что? Что ты имеешь в виду, хён?       — Ну, я ни на что не намекаю, но сам понимаешь, я тоже в этой теме кручусь и знаю, что это чересчур завышенная сумма для лечения. Мне кажется, что отец тебя, хм, немного вводил в заблуждение. За эти деньги не только операцию уже можно было сделать, но и на реабилитацию хватило бы с лихвой.       Сынмин задумывается. Признаться, его и самого иногда посещали эти мысли. Один раз он даже спросил у отца, не играет ли он, на что тот разозлился и избил его. Больше эту тему Сынмин не поднимал. Теперь, когда ту же самую мысль он слышит от Чанбина, червячок сомнений вновь оживает.       — В любом случае, я хочу вернуть Минхо все его деньги. Проценты, которые отец обещал ему, я, конечно, отдать не смогу, но хотя бы то, что он давал отцу…       — Я помогу тебе, Минни, — Чанбин даже не задумывается ни на секунду, когда предлагает это. — Но мы должны поехать с тобой туда и всё уладить. И с Минхо, и с твоим отцом. Раз и навсегда.       — Хён, нет! Я не возьму у тебя эти деньги! — Сынмин машет головой, хотя в душе понимает, что другого выхода у него нет. Нет других вариантов. Даже если он продаст свою квартирку, то этого не хватит.       — Сынмин, послушай меня, — Чанбин присаживается перед омегой на корточки, берёт его ладони в свои и смотрит в глаза. — Для тебя ведь не секрет, как я к тебе отношусь. То, что ты мне рассказал — это ужасно. Я не могу, прости, конечно, оправдать твой поступок, но ещё больше я не могу оставить это всё так, как есть, после твоего рассказа… Позволить тебе и дальше жить так. Мы должны покончить с этим, слышишь меня? — Сынмин смотрит на альфу, первого в его жизни, который хочет ему помочь и не верит в то, что он этого достоин. — Я не буду требовать от тебя ничего за эту помощь, понял? Это только моя инициатива. Мне нужны пару недель, чтобы разобраться со всеми делами здесь, а потом мы поедем в Сеул. До этого времени я буду узнавать о состоянии Минхо и рассказывать тебе. А сейчас, давай ужинать и спать. — Сынмин кивает, хлюпая носом. — Как ты себя чувствуешь? — Чанбин поднимается, направившись к холодильнику, чтобы достать продукты.       — Сейчас уже лучше, но через пару часов всё начнётся заново. Я давно уже не проводил течки без Ми… без альфы, — Сынмин осекается.       Во время ужина, приготовленного Чанбином на скорую руку, Сынмин рассказывает ему обо всём, что происходило в его жизни последнее время. Чанбин понимает, что Ким, действительно, не ангел, но это никак не влияет на его решение помочь омеге.       Сынмин благодарит Чанбина за ужин и спрашивает, в какой спальне ему можно лечь.       — Оставайся в моей, Минни, если она тебе понравилась, — Чанбин мягко улыбается. Ему льстит, что Сынмин из всех сразу выбрал именно её.       — Да, спасибо. Это… Я всегда мечтал именно о такой спальне, — Сынмин смотрит на Чанбина с благодарностью.       — Я знаю, — бросает тихо Чанбин, когда отходит, чтобы задвинуть шторы на витражных окнах. — Вернее, помнил всегда.       — Что? — Сынмин не верит услышанному. — Ты что, правда это запомнил? — Он присаживается на кровать, провожая взглядом альфу, отходящего от окна. — Я говорил об этом только один раз, когда…       — …когда я показывал тебе макет дома. Да, Минни. Как видишь, я действительно, запомнил. Когда человек тебе дорог, для тебя нет ничего неважного в нём. Спокойной ночи. Я в соседней спальне. Если понадоблюсь, можешь позвать. Свежая вода в графине на тумбочке. Думаю, она тебе пригодится ночью. Чистая пижама вот, — Чанбин оставляет на кровати сложенную стопку нежно-голубого цвета, тоже будто специально приготовленную для омеги.       — Спасибо, хён. Ты… Ты необыкновенный, — Сынмин мнёт пальцы. Чувство, похожее на стыд заливает его щёки. Сейчас, после того, как он открылся перед Чанбином, когда показал себя со всех самых плохих сторон, тот всё ещё продолжает заботиться о нём.       Дверь закрывается за альфой, и Сынмин падает на подушку, утыкается в неё, и его накрывает истерика. На контрасте всего пережитого за эти сутки он ощущает себя самым ничтожным и самым никчёмным человеком. Тем, кто не заслуживает ничего хорошего в этом мире, но, несмотря на это, находятся те, кому он небезразличен. Те, которые, невзирая ни на что, готовы его принимать таким, какой он есть. И это делает ему только больнее. Он чуть не убил Минхо. Человека, которого любил столько лет и который не сделал ему ничего плохого. Он использовал и подставил Ари, девушку, которая тоже, очевидно, испытывала к нему чувства.       Сейчас он впервые понимает разницу между догонять самому и когда от тебя этого не требуется, потому что тот, кто тебя любит, сам не позволит тебе этого.       Сынмин задыхается в слезах, пока не понимает, что его накрывает новая волна течки. Тело скручивает жаром и болью. Член наливается кровью, а смазка издаёт тихие булькающие звуки, вытекая из ануса. Сынмин сгребает вещи Чанбина, оставшиеся на кровати с прошлого раза, утыкается в них носом. Он только раз в жизни пользовался вещами альфы, как сейчас. Это были вещи Минхо, когда тот сам был в отъезде. И вот сейчас он, неожиданно для себя находит успокоение в запахе чужого альфы. Его омега просит больше, больше, чем может себе сейчас позволить Сынмин.       Он тихо стонет, обхватывая свой член. Принятые таблетки, которыми он уже отвык пользоваться, дадут ощутимый эффект только завтра, сегодня же… Он хочет альфу. Его омега хочет. Стоны становятся всё громче, а запах насыщеннее и концентрированнее.       Тело горит, пот струится по лбу, стекая по вискам и дальше ниже, по шее. Омега внутри воет, прекрасно осознавая, что совсем рядом за стеной находится альфа. Тот, который, как ни странно, совсем не воспринимается чужим и опасным. Он воспринимается тем, кто сейчас нужен. Тем, кто может помочь унять жажду. Тем, кому хочется довериться. Тем, кто точно не обидит.       Разум противится. Осознание, что его омега хочет другого альфу, не Минхо, немного остужает пыл, но ненадолго. Сынмин не хочет опускаться ещё ниже в своём собственном восприятии. Но идти против возбуждённого внутреннего зверя сложно, особенно сейчас, когда он весь — сама уязвимость.       Сынмин поднимается со ставшей уже влажной кровати, стаскивая, почти сдирая с себя одежду, кажущуюся сейчас слишком лишней, слишком мешающей. Стройное тело мерцает в темноте испариной. Сынмин почти скулит, обхватывает себя руками, пытаясь всё же дать себе шанс остановиться и не сделать то, о чём потом может пожалеть. Но проигрывает. Потому что понимает, что хочет. И хочет теперь не только его омега. Сынмин желает наконец почувствовать, что такое быть с тем, кто любит тебя, а не с тем, кого любишь ты.       Дверь его комнаты открывается медленно и со скрипом.       Сынмин не может видеть, как в это время съёживается, сжимается тело альфы в соседней комнате, и не может слышать его немой мольбы: «Нет, не делай этого! Я ведь не смогу тебе отказать!», с опозданием понимая, что лучше было бы ему сегодня заночевать на работе.       Но тихий скрип отворяющейся двери не оставляет никаких шансов, что его мольбы хоть кем-то услышаны. Чанбин лежит на кровати, лицом к окну и, кажется, старается даже дышать через раз, хотя его сердце колотится так громко, что скрывать это бессмысленно.       Матрас прогибается за его спиной, и Чанбин вздрагивает, когда горячее тело омеги прислоняется к нему, обдавая сразу и жаром, и возбуждающими феромонами, от которых во рту сразу собирается вязкая слюна. Сладкий переспелый манго заползает в его ноздри, тревожит спящие клыки, оседает сладостью на корне языка. Чанбин держится из последних сил, пока ему в шею вдавливается чужой нос, пока жадные горячие мокрые губы щекочут касаниями чувствительную заднюю часть шеи альфы, хотя откуда омеге знать про чувствительные точки чужого альфы.       — Альфа… ты нужен мне, пожалуйста… — горячий шёпот вползает змеёй сквозь ушные проходы прямо внутрь, прямиком к тому, кому он нужен также сильно, а может даже и сильнее. Но одно огромное «но» останавливает альфу от исполнения взаимных желаний.       — Минни, не надо, — Чанбин даже не старается делать вид, что спал. — Нам не нужно этого де…       — Не отвергай меня, альфа, — красивые пальцы заползают под майку, гладят спину, живот. — Я хочу быть твоим, Чанбин, пожалуйста, — Сынмин называет его по имени, давая понять, что прекрасно осознаёт, что делает. — Я хочу, чтобы ты меня любил сегодня, — пальцы сжимают сосок альфы, и тот закусывает губу, — и всегда. Хочу быть твоим омегой, альфа! — он почти скулит, лижет солоноватую кожу Чанбина на плече, слегка прикусывает её.       Чанбин резко разворачивается лицом к Сынмину. Тот лежит полностью нагой перед ним, сжимаясь от дрожи, которая разбивает его возбуждённое тело.       Как бы он хотел слышать эти слова в другой обстановке, в другом состоянии Сынмина. Совсем недавно Чанбин и мечтать не мог о том, чтобы видеть его так близко, вдыхать его аромат, касаться прекрасного тела, а сейчас… Он вынужден отказываться от того, что ему принесли на блюдечке.       — Сын… Сынмин-и, — глаза альфы горят, губы покраснели от укусов своими же зубами. — Я не хочу, чтобы наш первый раз произошёл так. Я так давно этого хотел, но… Я хочу, чтобы ты захотел быть со мной сам. В первую очередь ты сам, а не твой омега. Слышишь меня?       Не слышит. Не хочет слышать. Не сейчас. Не в эту минуту.       — По… Помоги, мне, Бинни, — Сынмин умоляюще смотрит из-под отросшей чёлки, спавшей на глаза. Шепчет, тянет ладонь альфы к себе.       Чанбин не успевает опомниться, как его палец оказывается в горячем плену рта омеги. Он смотрит, как Сынмин начинает его посасывать, со стоном, опуская руку на свой потемневший от притока крови член.       Чанбин впервые опускает глаза туда, где ладонь Сынмина, свёрнутая в кольцо, ходит вверх-вниз, пытаясь помочь сама себе. Ему нравится то, что он видит. Ему в целом в Сынмине нравится всё. Чанбин понимает, что сейчас не время для серьёзных разговоров. Об этом нужно было думать раньше, а не тогда, когда омега так нуждается в твоей помощи.       Он спускается на пол, кидая себе под колени декоративную подушку. Двигает ничего не понимающего Сынмина с его длинными стройными ногами на край кровати, подкладывает под его ягодицы подушку, приподнимая их повыше.       Кожа Сынмина по-аристократически белая, нежная. Чанбин, сначала целует разведённые бёдра, влажные от текущей по ним вкусно пахнущей смазки.       Альфа наклоняется и на пробу проходится языком по привлекательно-блестящей на бедре полоске. Сынмин стонет, чувствуя обволакивающий его феромон альфы и мокрые касания языка.       Чанбин не спешит, гладит подушечками пальцев мягкую кожу, знакомится, наслаждается почти сбывшейся мечтой. Сынмин вскрикивает, когда его член погружается в тепло альфьего рта. Чанбин мнёт пальцами его бока, притягивая к себе, пока насаживается на влажный орган. Несколько резких, глубоких, но правильных движений хватает, и Сынмин громко стонет, изливаясь в чужой рот.       — Ммм, Бинни… альфа… — он мечется по кровати, пока Чанбин вытягивает всё до последней капли.       — Ты такой вкусный, Минни, — Чанбин выпускает изо рта едва опавший член и склоняется чуть ниже.       Туда, где призывно блестит смазка. Её неприлично много, и Чанбин не хочет и не может больше сдерживать себя. Сынмин только успевает вцепиться пальцами в чужие мягкие тёмные волосы, когда его накрывает невероятной силы оргазм от умелых и нежных действий альфы.       Язык сменяется пальцами и наоборот, доводя омегу до изнеможения раз за разом. Калейдоскоп нежных признаний, ласковых слов, горячих пошлостей, успокаивающих и вновь возбуждающих феромонов кружит Сынмина длительное время, пока он не отключается уставший, но удовлетворённый под самое утро.       Утомлённый не меньше, а может даже и больше альфа, дважды спустивший за это время и ни разу не в омегу, засыпает рядом, перед этим приведя Сынмина и себя в порядок.       Последняя мысль, которая посещает Чанбина перед тем, как его мозг погружается в сон, что поцелуй Сынмина он ещё не получил и это, как ни странно, его радует.

***

      Минхо возвращается из Сеула домой, нагруженный пакетами и в довольно хорошем настроении.       Увидеть на пороге встречающего его улыбающегося малыша, становится хорошей традицией. Он заносит пакеты на кухню, моет руки и интересуется у Кёнху, где все.       — Феликс и Джисон на учёбе, а дядя Хёндзин у себя, наверное. Он мне дал кар-рандаши, и я рисую, — ответив, малыш хватает банан со стола и убегает.       Минхо раскладывает продукты по местам, когда его отвлекает телефонный звонок.       — Да, господин Кан, здравствуйте! Чем обязан?       — Здравствуйте, доктор Ли, звоню вам сказать, что отправил полугодовой отчёт по нашим финансовым делам вам на почту. Хочу вас поздравить — все наши вложения принесли очень, очень хорошие дивиденды. Я восхищён вашей проницательностью и готов сотрудничать с вами и дальше.       — О, господин Кан, спасибо, я рад это слышать. Признаться, я уже и забыл, что полгода пролетели. Я чуть позже, конечно, прочитаю всё и отправлю вам ваши честно заработанные проценты.       Они ещё какое-то время разговаривают с финансовым управляющим, и Минхо узнаёт, что на этот раз их вложения оказались действительно очень успешными и теперь дом для Феликса и Джисона становится вполне реальной идеей, учитывая ещё и то, что деньги, вложенные отцом Сынмина, тоже, очевидно, должны были принести неплохой доход.       После окончания разговора Минхо набирает Ким Чонсу, но телефон абонента отключён. Минхо решает перезвонить ему позднее.       Минхо находит Хёнджина сидящим в гостиной, напротив окна и рисующим зимнее море в альбоме, который подарил ему Минхо перед тем, как Хёнджин уехал.       — Ты вернулся уже, хён? — Хёнджин протягивает руки, и Минхо поднимает его с кресла, прижимая к себе. Им никогда не надоест целоваться, потому что всегда на подкорке мозга будет жаль того упущенного времени, которое они потеряли.       Хёнджин сегодня выглядит намного лучше, и Минхо, садясь в кресло и усаживая Хёнджина к себе на колени, не может наглядеться в любимое лицо.       — Я скучал, хён, — Хёнджин обнимает его за шею руками, целуя в макушку, трётся носом. — Ты ездил в Сеул? — Утром они не виделись, потому что Хёнджин спал, и Минхо не стал его будить.       — Да, ездил с Чаном на встречу. Нужно было поговорить.       — Что-то по поводу меня? — Хёнджин совсем не глуп и понимает, что сейчас волнует Минхо, но тот и не отрицает.       — Да, Джинни. Я хочу договориться о консультации с известным гаммологом, профессором Паком. Его труды знают во всём мире, так же он является доктором психологических наук, практикующим, к тому же…       — М, ты думаешь, мне нужен психолог, хён? — Тон Хёнджина ничего не выражает, и Минхо поворачивает его к себе, беря пальцами за подбородок.       — Нам, Хёнджин. Он нужен нам обоим. Я собираюсь прожить с тобой всю жизнь и хочу, чтобы мы вошли в неё подготовленными. Тем более, твоё нынешнее состояние, эти непонятные нам приступы… Мы должны обследовать тебя. Ты же понимаешь, что сейчас с твоим телом происходит нечто странное, и нам нужно знать, чего от него ожидать.       — Да, Минхо, я понимаю. Но… Не обижайся, но я так не люблю врачей, — Минхо удивлённо вздёргивает брови, а Хёнджин заливисто смеётся. — Нет, ну, кроме одного, конечно, — он накрывает чужие губы своими и шепчет: — Его я люблю бесконечно.       — Мне уже нужно начинать ревновать? — Минхо щекочет Хёнджина, прижимая его к себе и не давая вырваться. — Он, наверное, молодой и красивый, не то, что я, да? Признавайся, Джинни!       Их шуточную перепалку прерывает сообщение, пришедшее на телефон Хёнджина. Он тянется за ним, всё еще смеясь. Но прочитав, меняется в лице.       — Что случилось, Хёнджин? — Минхо пугает так резко изменившееся настроение любимого.       — Это от Джисона. Я не успел тебе рассказать, но когда я был в Америке, то узнал, что кто-то открыл счёт на моё имя и перевёл туда довольно крупную сумму денег. Я попросил Хана узнать, через своих знакомых имя открывателя счёта, так как он был открыт анонимно. И вот результат… — он протягивает Минхо смартфон. — Я не понимаю, какое отношение он имеет ко мне?       Минхо принимает смартфон из его рук и по мере прочтения, его лицо удивлённо вытягивается.