Бракованный

      — Что случилось, Хёнджин? — Минхо пугает так резко изменившееся настроение любимого.       — Это от Джисона. Я не успел тебе рассказать, но когда я был в Америке, то узнал, что кто-то открыл счёт на моё имя и перевёл туда довольно крупную сумму денег. Я попросил Хана узнать, через своих знакомых имя открывателя счёта, так как он был открыт анонимно. И вот результат… — он протягивает Минхо смартфон. — Я не понимаю, какое отношение он имеет ко мне?       Минхо принимает смартфон из его рук и по мере прочтения, его лицо удивлённо вытягивается.       — Может, это какая-то ошибка? — Минхо кусает губу, просчитывая варианты того, как такое вообще могло получиться. — Не понимаю… Ты позволишь мне разобраться в этом?       Хёнджин задумчиво трётся носом о чужой.       — Спасибо, хён, но только вместе со мной. Это всё же касается в первую очередь меня, и я и не хочу оставаться в стороне.       — Конечно, Джинни, я и не собирался оставлять тебя в стороне. Ты не будешь против, если мы завтра навестим его? Тем более, что я всё равно планировал это сделать в самое ближайшее время. — Минхо крепче стискивает Хёнджина в своих объятиях.       Он так правильно смотрится на его коленях. Сердце Минхо сжимается от затапливающих изнутри тёплых чувств к этому парню, такому нежному внутри, но в то же время бесконечно сильному. В голове всплывает фраза, которую сегодня сказал Чану. Неужели, он всё же заслужил наконец, чтобы любить и быть любимым самым лучшим и самым красивым мужчиной на свете?       Они молчат, глядя друг на друга, но кажется, что их сердца и глаза продолжают общаться без их участия. Оттого и молчание не чувствуется гнетуще и напряжённо. Ладонь альфы накрывает щёку Хёнджина. Тот прижимается к ней, чуть склонив голову, выдохнув и прикрыв глаза. Расслабляется.       Вокруг ещё столько вопросов и не до конца решённых проблем, но сейчас о них совсем не хочется думать. Хочется наслаждаться друг другом, хочется… побыть счастливыми.       Их губы одновременно притягиваются друг к другу, будто намагниченные. Внутри всё приятно сжимается и трепещет. Поцелуй затягивает, увлекает. Мягкие губы Хёнджина с трепетом поддаются ласкам альфы. Тот сначала вбирает их по очереди, прижимая рукой чужой затылок ближе к себе. Играет с волосами, мнёт их пальцами, ерошит снизу вверх.       — Сладкий… Какой же ты сладкий, Джинни, — слова выдыхаются прямо в поцелуй.       Свободная рука сжимает ткань на боку. В этом простом действии — желание. Сильное, едва сдерживаемое. Хочется намного больше, но что-то тормозит Минхо. Он скользит рукой под свободную кофту. Кожа тёплая, мягкая. Естественный запах Хёнджина пьянит и сводит с ума. Минхо чувствует, как его рот наполняется слюной, как чешутся дёсна. Внутри всё приятно покалывает теплом, скатываясь пульсирующим клубком сверху вниз.       Хёнджин не делает лучше, когда стонет в поцелуй, обвивая шею Минхо руками, переплетая пальцы в тёмных волосах, прижимаясь ближе.       Их языкам уже тесно внутри. Они то и дело мажут по губам, по скулам. Дразнящие, несдерживаемые ничем поцелуи звучно окрашивают комнату причмокивающими, волнующими звуками. Хёнджин негромко вскрикивает, на секунду оторвавшись от поцелуя, когда Минхо сжимает пальцами бусину возбуждённого соска. Он откидывает голову, позволяя чужим губам заменить пальцы. Минхо задирает кофту до чужого подбородка, склоняясь и сначала очерчивая языком тёмную ареолу, забавляясь видом замурашенного от этой ласки тела. Затем вбирает губами, слегка прикусывает зубами, играет языком, посасывает.       Хёнджин скулит, хватаясь за его плечи руками и оставляя полулунки от ногтей, розовые полосы, расползающиеся по спине. Чувствуется, как давно ему хотелось этого. Хотелось вверить своё тело в умелые, любящие руки. Не вручить себя, но довериться.       — Хочу тебя, котёнок… Очень сильно… — хрипло, на грани рыка. Минхо ведёт от вида тонкой кожи на открытой шее, от синеватых вен, расходящихся паутиной от груди. Он впервые так открыто выражает своё желание без оглядки на что-либо, и дело не только в переполняющем его физическом вожделении. Дело в том, что в этом «хочу» скрывается нечто намного большее. То, что было заперто так долго в нём. То, что впервые настолько искренне, что само рвётся наружу.       И Хёнджин готов. Готов пойти на то, чтобы Минхо стал его первым в каком-то смысле. Это давно уже кажется единственно правильным решением.       — Пойдём в душ, хён, — шепчет куда-то в сгиб шеи, едва прикусывая кожу.       Минхо встаёт, поднимая Хёнджина на руки. Они могут упасть, но Хёнджин утягивает его в поцелуй, не желая терять времени. Хёнджина никто никогда не носил на руках, Минхо же это делает уже не в первый раз. Но именно сейчас это ощущается совсем по-другому, более интимно.       Дверь душа захлопывается, отрезая их от всего остального мира. Минхо усаживает Хёнджина на единственно пригодную для этого плоскость — полку прямо над стиральной машиной.       Они вновь целуются. Жадно, будто не могут насытиться тем, что обрели совсем недавно. Пальцы Минхо расстёгивают на Хёнджине пуговицы мягкой вязаной кофты, под которой ничего больше не обнаруживается, обнажая плоский живот с привлекающей внимание родинкой почти на косой мышце, ярко выделяющуюся линию тонких ключиц под разлётом плеч, возбуждённые бусины сосков. Минхо сглатывает, оглядывая тело Хёнджина. И сейчас ему совсем не стыдно признаться, что он хочет его всем своим нутром. И хотел всегда, даже когда это казалось неправильным. Чувства появились позже, а желание — сразу.       Первое проявление истинности — взаимное, безрассудное, не поддающееся никакому определению притяжение. Часто вопреки всему, вопреки здравому смыслу, вопреки природе, иногда вопреки своим ещё не появившимся чувствам.       Ладони оглаживают плечи, и Минхо рассматривает его так, будто видит впервые. Хёнджин смотрит, склонив голову. Язык пробегается по губам.       — А почему мы, собственно, в душ пришли? — До Минхо, кажется, только доходит. — У тебя ведь гипс, и к тому же, это не лучшее место для того, за чем, судя по всему, мы сюда пришли.       Хёнджин смешно морщит нос и целует кончик чужого.       — Хён, я не знаю, зачем ты ходишь в душ, но люди сюда ходят мыться. Пока у нас где-то за дверью бегает один маленький озорник, заняться тем, на что ты намекаешь, и тем, чем оба хотим — мы не можем. — Минхо шумно выдыхает и бьёт себя по лбу, только сейчас осознав, что они действительно не одни. Иногда, в последнее время всё чаще, именно он ведёт себя как неразумный ребёнок.       — Я ведь знал, что ты захочешь принять душ после дороги. — Хёнджин пожимает плечами, притягивая Минхо к себе и одновременно с этим освобождая его от лёгкого свитера и стягивая тот через голову. Когда Минхо поднимает руки, помогая, Хёнджин удерживает его в таком скованном положении, пока приникает губами к так притягательно уже набухшим соскам. Минхо то ли мычит, то ли стонет от этой внезапной ласки. — И пока я не могу насладиться тобой в полном объёме, то хочу просто полюбоваться своим альфой в обнажённом виде, пока он намыливается под горячими струями воды…       «Своим альфой»… Только одна эта фраза уже делает с Минхо что-то необъяснимое. А если ещё и добавить всё остальное… Эти смелые поцелуи и такие многообещающе-горячие озвученные желания…       Он стягивает остальные вещи, настраивает воду и, бросая взгляд на сидящего Хёнджина, становится под душ. Минхо совсем не стесняется своей наготы перед Хёнджином. Он знает, что находится в прекрасной форме, и стесняться, будто пубертатный подросток перед своим первым разом, он точно не будет. Пока растирает по волосам шампунь, чувствует кожей ласкающий его взгляд. Становится жарко и совсем не от воды. Такие внутренние ощущения его накрывают незадолго перед гоном — когда всё горит, будто кто-то внутри развёл костёр. Разница с нынешним состоянием в том, что хочется не просто сбросить пар, спарившись с любым омегой, а хочется одного конкретного человека. Того, который сейчас сидит сзади него и точно не сводит глаз.       Минхо чувствует, как всё больше крепнет его член, дёргаясь и поднимаясь. Как по нему сбегает капля смазки. Он смывает шампунь, и тот, соединяясь с водой, пенясь, скользит по мужскому телу вниз, очерчивая все выпуклости и изгибы тела альфы, приятно скользя в некоторых местах. Рука сама по себе тянется к требующему разрядки органу, но Минхо лишь грузно выдыхает, поднимая голову, прикрывая глаза и подставляя лицо под жёсткие струи. Он помнит, что Хёнджин сидит позади, чувствует его усилившийся запах возбуждённого альфы, смотрит на него, слышит его рваное дыхание, но дрочить в одиночку при нём не входит в вишлист Минхо.       — Хён, сделай это… Ради меня. — Хриплый голос сзади раздаётся неожиданно, заставляя Минхо вздрогнуть. Щелчок входного замка сначала пугает, но оказавшееся совсем близко тело тут же даёт сигнал, что опасаться нечего. Хёнджин просто закрыл понадёжнее дверь.       Он останавливается позади, касается губами мокрого плеча, слегка прикусывает, не выпуская клыки, дельтовидную мышцу.       — Ты же хочешь это сделать, правда? — Руки Хёнджина обвивают чужую талию со спины, гладят живот, растирая льющуюся по нему воду.       — Кёнху… — Минхо будто проверяет шансы к отступлению.       То, чем они сейчас собираются заняться ощущается так непривычно, но так возбуждающе и горячо. Слишком желанно.       Хочет ли он кончить? Точно, да.       Хочет ли он это сделать при Хёнджине?       Ещё пять минут назад он бы ответил, что нет, но сейчас уже не уверен, ведь тот сам его об этом просит.       — Когда он рисует под свой любимый сериал, хоть весь дом выноси — он не услышит. У нас есть немного времени до его окончания. По крайней мере, на это точно хватит. — Ладонь накрывает чужой член, проходясь снизу вверх, чуть сжимая по всей длине.       Минхо пробивает дрожью от прикосновений нежных, но требовательных ладоней к своей плоти. Он стискивает зубы до скрежета, до тёмных пятен под веками, чтобы не застонать. Хёнджин хорошо чувствует его. Пальцы скользят по головке, мокрой от воды и от выделившихся капель смазки.       Не выключая воду, лишь уменьшив напор, Хёнджин немного сдвигает Минхо, разворачивая его спиной к плитке. На нём самом из одежды уже только чёрные боксеры.       Минхо окидывает взглядом фигуру любимого, отмечая её пропорциональность и притягательность. В голове вспыхивают яркие образы того, как на этих широких плечах будут смотреться отпечатки его ногтей, как приятно будет сжимать эти выделяющиеся очертаниями мышцы, впиваться зубами в тонкие ключицы. Ему нравится почти плоская грудь с неяркими сосками, один из которых сейчас сжимают его пальцы. Ему нравится всё, что он видит.       На первый взгляд кажется, что Хёнджин спокоен. Он смотрит Минхо прямо в глаза, лишь изредка опуская взгляд на губы, облизывает свои. Но стоит присмотреться внимательнее — к пульсирующей венке на шее, прислушаться — к чуть рваному, с перерывами, дыханию, уловить изменившийся запах феромонов, и становится понятно — Хёнджин возбуждён. Хёнджин нервничает. Но совсем не потому, что чего-то боится.       Желание и любопытство.       Прощупать границы дозволенного.       Понять свою роль в их начинающихся отношениях.       Сейчас он ведёт.       И Минхо позволяет.       Ему нравится их игра. Не возражает, когда Хёнджин прижимается своей грудью к его, когда утягивает в дразнящий поцелуй, вырывая стон. Мучительно-сладкий и тягучий.       Минхо сплетает ладони на чужой спине, просовывая их под руками, гладит, неспеша сползая ладонями вниз. Сжимает бока, узкую талию, пересчитывает бесконечные острые позвонки. Пальцы ныряют под резинку боксеров, немного стягивая их, мнут ягодицы, притягивая к себе.       — Давай просто подрочим друг другу, — Хёнджин почти давится словами, когда за секунду до того, как они вырвутся из его горла, мокрый палец Минхо слегка касается его сжатого входа.       — Я не трону тебя, пока ты не будешь сам готов, Джинни. — Минхо тут же прекращает напугавшие Хёнджина прикосновения и просто спускает ниже по бёдрам его бельё. Тянется к тумбочке, доставая одноразовый пакетик со смазкой, купленный когда-то давно на всякий случай.       Хёнджин кивает на его слова, чуть рассеяно. Чужие губы накрывают его собственные, не давая времени на ненужные мысли.       Их ладони сталкиваются внизу. Там, где уже тяжело и достаточно влажно. Минхо накрывает сверху, усиливая давление. Они движутся так гармонично, синхронно, будто делают это не в первый раз. Хёнджин стонет, когда пальцы Минхо играют с соском, скользят по шее, слегка сжимая её, пробегаются по влажным, чуть приоткрытым губам и ныряют внутрь.       Минхо ведёт от вида покрытого испариной тела, от закатившихся до белков чужих глаз, своих пальцев, поступательно двигающихся в чужом влажном рту.       На грани.       Горячее дыхание, перемежаемое стонами и всхлипами удовольствия.       Причмокивающие звуки от движения ладоней на членах и от мокрых пальцев, снующих между губами.       Аромат смешавшихся феромонов.       Оставленные на телах отметки, не сразу заметные глазу, но по ощущениям прожигающие кожу.       Эстетика их любви.       Разбросанные якоря, за которые теперь будет постоянно цепляться сознание.       Возбуждение достигает своего апогея, когда Хёнджин неожиданно вытягивает чужие мокрые пальцы из своего рта, сам наносит на них немного смазки и направляет их туда, где ещё совсем недавно они его напугали.       — Можешь… несильно? — Минхо кивает. Приникая к губам, отвлекает, пока палец в чуть холодящей липкой субстанции нащупывает сухой, сжавшийся вход. Чуть поглаживает, не проникая.       — Расслабься, котёнок. Я не сделаю больше, чем ты хочешь и сможешь сейчас принять. — Хёнджин упирается лбом ему куда-то в сгиб между шеей и плечом. Ритм ладони сбивается, хотя Минхо ничего большего пока не предпринимает. — Иди ко мне. — Он прикусывает чужую мочку и утягивает в мокрый, горячий поцелуй.       Хёнджин мычит, толкаясь в собственный, уже мокрый и скользкий от жидкостей кулак. В моменте он будто теряется, сбивается с ритма, но Минхо его не отпускает, пока осторожно продолжает ласкать снизу. Небольшой толчок, всего на фалангу. Хёнджин замирает, словно прислушиваясь к ощущениям, но не пытается так явно уйти от контакта.       — Всё хорошо, маленький мой, — Минхо шепчет в поцелуй и кажется не дышит, опускаясь поцелуями на шею, лижет, ощущая на языке феромоновый горьковатый привкус.       Ещё толчок.       Хёнджин ахает и ногтями с силой впивается в плечи Минхо, который слегка сжимает палец внутри него, успокаивающе целуя куда-то в уже влажные волосы. Он двигает внутри, одновременно синхронизируя с движениями ладоней на их членах.       Он не добавляет второй, потому что сейчас это лишнее, лишь пытается нащупать…       Хёнджин сжимается, стискивает пальцами предплечье Минхо, через его тело будто пропускают электричество, он несдержанно стонет и тут же их руки и животы орошает тёплое семя. Утыкаясь мокрым от пота лбом в чужой, дышит часто и глубоко, мажет по губам своими, замирает, ловя в поцелуй стон догнавшего его Минхо.       Несколько мгновений они просто стоят, оперевшись друг на друга. Минхо первым приходит в себя, убирает мокрые прядки с чужого лба, улыбается устало, смывая аккуратно с Хёнджина и с себя всё сотворённое безобразие.       — Ты молодец, — Хёнджин возвращает улыбку, перехватывая Минхо за запястье пальцами и, поднеся к губам, оставляет поцелуй на нём.       — Спасибо, что понимаешь.       — Вы там что, купаетесь что ли вместе? Я проголодался, вообще-то. — Детский голосок из-за двери возвращает их в реальность.       Они оба тихо прыскают в кулаки.       — Вовремя, — смеётся Минхо.       — Я сейчас приду, Кёнху, — отвечает Хёнджин малышу, и Минхо помогает ему одеться. Выпроваживает, наградив чмоком в затылок.       Сам упирается лбом в мокрую плитку, выкрутив горячую воду, и наполняет душевую паром. Улыбка подсвечивает лицо. Первые шаги на их ещё достаточно тернистом пути его радуют. Хотя расслабляться точно рано.

***

      Вечером, когда Феликс с Джисоном возвращаются с учёбы и забирают Кёнху, дабы выгулять мальчишку, Минхо вспоминает о флешке с записью с камер, которую ему отдал сын. Воткнув её в ноут, он просматривает материал, перематывая неинтересный, пока не натыкается на разговор Сынмина, вероятно, с отцом.       Его заинтересовывают некоторые фразы, которые говорит Сынмин, потому что то, что говорил Чонсу, он, конечно, слышать не мог. О каком прощении шла речь? За что Минхо должен был простить Чонсу? Он видел злящегося на отца Сынмина, видел то, о чём только догадывался. Да, Сынмин не невинная бессловесная овечка, и Минхо не собирался оправдывать его поступок, но именно Ким Чонсу управлял многими его поступками, видимо, было за какие ниточки дёргать, что взрослый омега так вёлся на всё это.        Следующим интересующим его моментом становится звонок неизвестному, с просьбой приобрести у того что-то неозвученное на камеру, но понятное в контексте. Это, очевидно, было тем самым средством, с помощью которого Сынмин едва не отправил Минхо к праотцам. Было ли это изначально его задумкой или что-то пошло не по плану, пока было для Минхо неясно, хотя Сынмин что-то говорил об узле и, скорее всего, в его план входило именно это и последующая беременность, а не смерть альфы.       Следующим отрывком, который его заинтересовывает становится разговор Сынмина и Хёнджина на кухне.       Он не может не отметить, как по-разному эти двое говорили о нём. С собственническим, ревностным, даже агрессивным тоном — Сынмин, и уже тогда готовый постоять за него, защитить — Хёнджин, который тогда вообще никаких намёков на какие-либо отношения с ним даже не имел.       Сердце Минхо сжимается в тот момент, когда Хёнджин произносит, что готов вступиться за альфу, хотя по их природе это было не принято. Омега всегда должен находиться под защитой у сильного пола. Да, это может быть желание обладать, трахнуть, но явно не напасть.       Может ли это говорить о том, что альфа Хёнджина тогда уже почувствовал от омеги что-то неправильное, опасное? То, что может нанести вред Минхо? Возможно, если бы не тот вечер, когда их недопонимание привело к поспешному бегству Хёнджина, то не случилось бы того, что случилось? Скорее всего, Хёнджин просто убедил себя, что это всё случайность и никакой опасности Сынмин не несёт в себе. А свои эмоции списал на гормоны и стресс.       Дверь приоткрывается с едва слышным скрипом, и на пороге появляется сонный Хёнджин, потирающий глаза и прикрывающий то и дело зевающий рот.       — Не помешаю, хён? — Минхо улыбается и манит его к себе, затягивая на колени. Он не может противиться тому, что с Хёнджином ему хочется вести себя как в медовый месяц, без конца тиская и целуя. — Я задремал, пока читал, — бурчит Хёнджин, устраиваясь поудобнее. — Проснулся, а тебя нет рядом.       — А я вот решил пересмотреть записи с камер. — Хёнджин поворачивает голову и как раз видит момент их с Сынмином разговора. — Мне было очень приятно услышать, как ты пытался защитить меня, Джинни. Очень необычно, тебе так не кажется? Я имею в виду твоё состояние после разговора и поведение твоего альфы по отношению к омеге Сынмина. Ты что-то почувствовал тогда? Почему так бурно отреагировал?       Хёнджин задумывается над вопросом, вспоминая свои мысли в тот момент и одновременно растекаясь в руках Минхо, будто расплавленный пластилин. Его голова лежит на чужом плече, а их пальцы переплетены и неспеша играют друг с другом, оказывая какое-то гипнотическое воздействие на сознание Хёнджина.       — Я тогда, признаюсь, сам был удивлён, ведь Сынмин-хён не сказал мне ничего прямо такого ужасного, но я, наверное, где-то на подсознании почувствовал исходящую от него угрозу по отношению к тебе. И потом, во время полёта в Америку. Мне ведь снились страшные сны с тобой в главной роли, но я не придал им значения. Думал, что это просто потому, что я уехал. Глупый…       — Ты не глупый, Хёнджин. Не все могут правильно интерпретировать знаки, которые им даются. К тому же, на тебя тогда и так многое свалилось. Твой альфа отреагировал так, как посчитал нужным. Очевидно, что защитить меня было тогда важным для него. Для тебя. Ведь если вспомнить, твой альфа и сам хотел подавить меня. Возможно, что он, наконец, чувствовал какую-то близость между нами. А Сынмин… Сынмин тогда впервые познакомился с моим доминантом. — Минхо усмехнулся, вспоминая тот момент и испуганные глаза омеги.       — Ты простишь его, хён? — Хёнджин приподнимает голову, чтобы взглянуть в глаза Минхо. — Даже если простишь ты, я не смогу. — Он отворачивается, не дожидаясь ответа, будто уже уверен в том, что он ему не понравится. — Он чуть не убил тебя. Не лишил жизни по своей тупости или глупости. Хотя, для взрослого человека, это по факту одно и тоже.       — Я не знаю, Джинни. Честно. Я не знаю, что чувствовать. Вроде и понимаю, что должен ненавидеть его или хотя бы хотеть наказать, но… Я настолько счастлив сейчас, что не хочу тратить на это свои эмоции и пачкать им свои мысли. Единственное, чего я сейчас хочу, это докопаться до того, с какой целью тебе переводили такие суммы денег. Кстати, завтра мы едем в гости к этому щедрому человеку. Почему-то мне кажется, что клубок там и распутается. Или наоборот.       Хлопок входной двери возвещает о прибывших с прогулки остальных, очень, кстати, шумных, жильцах этого дома. Хёнджин не очень охотно выпутывается из тёплых объятий Минхо. Но тот дёргает его на себя, впиваясь в пухлые губы.       Сначала нежно, со вкусом, не торопясь, будто к ним в любой момент не может ворваться ураган по имени Кёнху или постучаться более осторожный Джисон. Но вот уже язык с жадностью проникает глубже, дразня, играя и всё-таки скрадывая лёгкий стон, тонущий в ухмыляющемся шёпоте: «Вот теперь можешь идти».       Невозможно.       Невозможно так сильно подходить друг другу.       Так хотеть и так любить.       Невозможно отпускать ощущая желание не отпускать.       Теперь разница между всеми прежними отношениями Минхо и нынешними видятся всё отчётливее. Даже отношения с Вонбином были далеки от этих с Хёнджином, хотя они сейчас только в самом их начале.       За окном темнеет, и Минхо закрывает ноутбук, отправляя предварительно копию записи с камеры следователю, знакомому Чана.       Ужин, который они готовят все вместе, проходит спокойно. Стол уставлен самыми разными блюдами, закусками, напитками и небольшим букетиком живых цветов, стоящим в центре этого. Но не это сейчас главное в комнате, освещённой стоящими по углам торшерами и небольшой светодиодной подсветкой, проходящей по краю потолка у одной из стен.       Царящая атмосфера — вот, что главное.       Пока молодёжь обсуждает учёбу, а Кёнху живо и громко делится эмоциями по поводу поездки в парк, Минхо с удовлетворением и каким-то особым умиротворением наблюдает за сидящими за столом. Рядом с ним, по правую руку, сидит Хёнджин. Его бежевый кардиган мягко щекочет плечо Минхо, когда в приступе смеха парень облокачивается на него, стуча ладонью по коленке. Иногда по собственной, иногда достаётся и Минхо. Хёнджин смешно морщит нос и запрокидывает голову назад, с очередной истории Джисона, пытающегося изобразить сквозь набитые едой щеки, как они с Кёнху искали в парке туалет, пока не случилось непоправимое.       Минхо мягко улыбается, слыша этот звонкий смех рядом. В груди что-то сжимается. Вроде тепло, приятно, но и одновременно с тем, с какой-то долей грусти. То ли от осознания, сколько времени они потеряли, то ли от страха, что это ещё не то спокойствие, которое ознаменует то самое «долго и счастливо».       Феликс, который сидит почти напротив Минхо, иногда пересекается с ним взглядом, в котором одновременно с улыбкой, сквозит понимание и поддержка. В такие минуты Минхо ещё сильнее гордится Феликсом и благодарит тех, кто подарил ему жизнь и позволил именно Минхо продолжить её. Да, и их жизнь не обошли и проблемы подросткового периода, и бунтарское желание бросить учёбу и удариться в «секс и рок-н-ролл», и усталость до отчаяния от всего у самого Минхо, который сам по сути ещё был молодым и неопытным во многом парнем, иногда не знающим, как себя вести в той или иной ситуации. Но то время заняло лишь небольшую часть от всего того, что было у них хорошего.       Феликс всегда был для него подарком судьбы, сыном не по крови, но по душе. И Минхо с радостью принял Джисона в их маленькую семью, когда Феликс объявил отцу, что нашёл свою пару, потому что видел, что они подходят друг другу, как кусочки пазла. Он видел, что Джисон также благодарно отзывается на его отношение к себе. Смех и шутки омеги часто поднимали им настроение, но если нужна серьёзная помощь — Хан тут же отзывается на неё, бескорыстно, серьёзно и с полной отдачей.       Маленький Кёнху не был частью их семьи, но прекрасно вписался в неё со своей непосредственностью и живым умом. Недавно ещё совсем незнакомый и чужой ребёнок уже таковым не ощущается, болтая ножками под столом, уплетая за обе щёки лапшу и прислушиваясь к разговорам взрослых. Не ощущается обузой и кем-то чужеродным. Минхо ловит его взгляд и подмигивает. Тот в ответ смешно щурит сразу оба глаза, пытаясь повторить это нехитрое действие. Они оба заливисто смеются, когда у малыша не получается это сделать так же, как и у Минхо.       Они живут таким составом всего пару дней, но ощущение полноценной, счастливой семьи не проходит. Дело в детском смехе, звенящем колокольчиком то тут, то там в доме, или в том, что сейчас хотя бы на какое-то время всё плохое будто бы отступает от них, давая, наконец, передышку и время на «подышать», вздохнуть свежего воздуха.       После ужина Феликс с Джисоном вызываются убрать всё сами, а Минхо отправляется в душ, чтобы искупать Кёнху перед сном. Хёнджин, вздыхая, что для него не оставили никаких дел, уходит в спальню.       — Дядя Минхо, а можно я буду приезжать к вам в гости, когда бабушка с дедушкой меня заберут? — Занятия с Джисоном и Феликсом не проходят даром, и малыш выговаривает правильно уже почти все буквы.       — Конечно, можно! Даже нужно! — Минхо, намыливая тёмные мягкие волосы, улыбается. Он уже почти забыл, каково это — возиться с маленькими детьми. — Ты можешь это делать в любое время, свободное от учёбы. Мы всегда будем рады тебя видеть. Я думаю, что твой папа не будет против этого.       — Я скучаю по папе, — голосок дрожит произнесёнными словами, и Минхо на мгновение застывает над мальчонкой. — Мне кажется, что он уже не приедет за мной.       — Ну что ты, малыш! — Минхо качает головой, смывая ароматную пену с маленькой головки. — Папа закончит свои дела и обязательно приедет. — В ответ он слышит лишь вздох. И этот вздох совсем не детский.       — Хорошо, что дядя Хёнджин приехал к нам тогда. — Слова Кёнху будто вспарывают воздух между ними. Задевая и делясь чем-то очень важным.       Они больше не говорят, потому что Минхо впервые не знает, что ответить на эти слова маленького ребёнка. К горлу подкатывает ком.       То, что всё в нашей жизни относительно, именно в этот момент осознаётся им, как никогда чётко. Любое действие — неважно, хорошее или плохое, — имеет свои последствия. Для всего есть своя цена и своё время. И на самом деле мир давно уже не делится на два цвета. Он многогранен в своей цветовой гамме определения поступков, поведения людей. Остаётся только это принять.       Он вытирает малыша махровым полотенцем и относит в комнату. Переодевает в пижаму с жирафиками, укрывает тёплым одеялом и целует в лоб, прежде, чем сказать:       — Кёнху, приятных снов. Всё будет хорошо, я тебе обещаю. Ты мне веришь? — Малыш улыбается, кивает, протяжно выдыхает весь воздух из лёгких и закрывает глазки, будто только и ждал этой фразы.       Самого Минхо после этого, казалось бы, ничего не значащего разговора с ребёнком, хватает лишь на то, чтобы принять душ, пойти пожелать Хёнджину спокойной ночи и, незаметно для себя самого, заснуть у него под боком, вместо своей кровати, благо место позволяет.       Хёнджин, видя, что с Минхо что-то не так, тем не менее решает не копаться в этом, просто обнимает альфу, поглаживая его по голове, по спине, пока не слышит, как тот начинает размеренно дышать, засыпая.

***

      Утром Минхо просыпается отдохнувшим и немного удивлённым, что рядом сопит Хёнджин. Он поворачивается к нему лицом, укладывая ладони под щёку, и любуется. Оказывается, просыпаться с кем-то, от кого сердце сразу же заходится в перестуках нежности, приятно. Глупая или, скорее, влюблённо-глупая улыбка раздвигает сначала губы, а потом и щёки. Под его взглядом спящий Хван Хёнджин начинает потихоньку возвращаться из царства Морфея.       — Просыпаться под таким пристальным взглядом мне ещё не приходилось! — Хёнджин, не открывая глаза, зевает и потягивается. — Ты же буквально из сна меня вытащил, буравя своими глазищами, — бурчит он, надув театрально губы.       Минхо начинает хохотать, но вовремя спохватывается и прикрывает рот ладонью.       — Прости, Хёнджин-и, но сейчас ты похож на самую настоящую омегу, только без обид. Наоборот, ты такой милый и уютный, что я был бы не против... — Он целует бросившего на него подозрительный взгляд Хёнджина в лоб. Понимая, что целоваться с нечищенными зубами тот не захочет. — Но, к сожалению, через два часа мы должны быть сам знаешь где. Переживаешь? — Минхо видит сведённые к переносице брови.       Хёнджин кивает.       — Немного. Эта встреча не внушает мне никаких хороших предчувствий. Но лучше уже побыстрее всё выяснить.       Сегодня на хозяйстве и за няньку остаётся Джисон. Они с Кёнху провожают сначала Феликса, а затем и Минхо с Хёнджином.       В машине пахнет ароматом альфы и немного почти выветрившимся сигаретным дымом. Минхо сегодня впервые при Хёнджине надел очки, и они ему безумно идут. За рулём своего BMW, в строгом чёрном пальто и в этих очках альфа кажется Хёнджину ещё более сексуальным, чем всегда.       — Расскажешь, что тебя вчера вечером расстроило? — Хёнджин переплетает свои пальцы с пальцами руки Минхо, лежащей на перегородке между передними сиденьями.       Минхо задумывается ненадолго. Вчерашние мысли накатывают с новой силой, но сегодня они уже не такие мрачные и утопичные. Тишина разбавляется тихой мелодией баллады, льющейся из аудиосистемы. Хёнджин не торопит, лишь слегка сжимая чужую ладонь.       — Когда я купал Кёнху, он внезапно сказал, что думает, что Вону не приедет за ним уже. Просил разрешения приезжать к нам в гости. А потом… — Минхо крепче сжал пальцы Хёнджина. — Ты не против, если я закурю, Хёнджини?       Хёнджин молча достаёт из бардачка пачку сигарет и протягивает её Минхо. Тот приоткрывает окно, впуская морозный воздух внутрь салона, и прикуривает, стараясь выдыхать дым наружу.       — Он сказал, что очень рад, что ты приехал тогда к ним. — Хёнджин увидел, что пальцы Минхо с сигаретой немного дрожат. Он касается чужого плеча и немного сжимает его. — И это были совсем не слова ребёнка. Я не особо верю во всякую мистику, но после встречи с тобой, мне кажется, что моё неверие в это хотят очень сильно пошатнуть. Слишком много происходит такого… Неординарного, что ли. Необычного…       — Ты из-за его слов так расстроился, хён? — Хёнджин не отворачивает голову, хотя плавающий в воздухе сигаретный дым неприятно щекочет ему ноздри, пусть Минхо и старается держать руку с сигаретой вне машины.       — Да. Просто внезапно подумал, что если бы ты не уехал тогда, то неизвестно, как сложилась бы его судьба.… Расскажи мне про свою поездку, Хёнджини. Мы ведь так и не поговорили толком о ней.       Хёнджин вздыхает, и следующие несколько минут Минхо внимательно слушает его рассказ. Всё, начиная со снов в самолёте, в такси и заканчивая звонком Феликсу и принятым решением забрать Кёнху.       — Ты всё правильно сделал, Хёнджин. Теперь я действительно полностью согласен с мальчишкой. Возможно, если бы не твой приезд и твои решения — в мире бы стало на одного несчастливого ребёнка больше. Я не знаю, как сложится у него дальше, но мы его не бросим, в случае чего.       Хёнджин улыбается и, обвивая чужое предплечье рукой, прижимается к нему щекой.       — Спасибо, любимый. Я к нему очень сильно привязался за это время. И мне приятно, что ты тоже не остался к нему равнодушен.       — Да как к нему можно остаться равнодушным? — Смеётся Минхо. — Ты слышал, что он вчера ляпнул Сони?       Остальную часть поездки они смеются, вспоминая милые и острые фразы Кёнху, иногда перемежающиеся воспоминаниями Минхо о маленьком Феликсе.       Вскоре они подъезжают к нужному дому.       — Хёнджин, ты не против, если сначала зайду я, а минут через десять ты? — Хёнджин кивает. Если Минхо считает нужным сделать именно так, то почему он должен быть против? — Мне нужно с ним кое-что обсудить.       Минхо выходит из машины и направляется к знакомому одноэтажному дому белого цвета. Дверь ему открывают не сразу, а спустя несколько минут. Будто бы оттягивая неминуемый разговор, хотя его визит не является неожиданностью для хозяев дома — он согласован по телефону.       Наконец, дверь распахивается. На пороге стоит пожилой альфа, в сером пуловере, надетом на светло-голубую рубашку. Его лицо испещрено морщинами, но взгляд холодный и колючий. Знакомый, только доведённый годами до идеала.       — Здравствуйте, господин Ким.       — Здравствуйте, доктор Ли. Проходите, пожалуйста.