Мне больше не больно

Через три месяца после свадьбы случился ад. Началось с мелочи. Хаус забыл купить молоко. Кадди, уставшая после работы, закатила истерику. Не из-за молока — из-за того, что он в сотый раз не слышит её просьб. — Ты вообще меня слышишь?! — кричала она. — Я просила три дня! Три дня, Хаус! — Купи сама, — ответил он с той ленивой усмешкой, которая всегда выводила её из себя. — Я работаю, я сплю четыре часа в сутки! А ты что? Лечишь двух пациентов в неделю и ходишь к своему психотерапевту жаловаться на тяжёлую жизнь! — Прекрати. — Нет, это ты прекрати! Прекрати быть бессмысленным куском мяса, который только занимает место! Он взял трость и вышел на улицу. Это была только первая трещина. Дальше — больше. Хаус перестал принимать антидепрессанты. Сказал, что они не помогают. Начал пить — не сильно, но регулярно. По ночам не спал, сидел на кухне и смотрел в стену. С Эмми играл всё реже — боялся, что уронит, что сделает больно, что она почувствует его пустоту. Кадди пыталась говорить. Он отмалчивался. Уилсон пытался говорить — Хаус огрызался. — Ты — не моя нянька, хватит меня воспитывать. — Верно. Я воспитатель, а ты ведешь себя, как бредовый мальчишка. В чем дело? — Вы — моя болезнь, которую я не могу вылечить. Уилсон ушёл, чтобы не наговорить лишнего. Кадди и Уилсон решили обсудить эту тему, пока Хаус отсутствовал. Потому что говорить в его присутствии становилось невыносимо. — Он тебя не слушает, — говорила Кадди. — А ты позволяешь ему себя унижать. — Он болен. Это депрессия, а не злой умысел. — И сколько это будет продолжаться? Год? Два? Всю жизнь? У нас ребёнок растёт! — Ты прекрасно знала, на что идёшь. Он всегда был таким. — Он был гением, который иногда срывался. А теперь он — овощ, который пьёт и смотрит в стену. Я не подписывалась на это. — Ты подписывалась, когда выходила за него замуж. — А ты подписывался, когда соглашался на этот цирк. И что теперь? Разводиться? Уилсон замолчал. Кульминация наступила в субботу, когда Хаус не пришёл домой. Они искали его всю ночь. Уилсон объехал все бары, Кадди звонила в больницы. Нигде. Утром Хаус появился сам — с красными глазами, растрёпанный, но трезвый. — Где ты был? — набросилась Кадди. — В парке. На скамейке. Думал. — Думал о чём? — О том, что вам будет лучше без меня. Я — токсин для этой семьи. — Не смей, — сказал Уилсон. — Я не смей. Я констатирую факт. Эмми боится меня. Ты, Кадди, меня ненавидишь, а ты, Уилсон, меня жалеешь. Это не жизнь. — Это депрессия говорит, — сказал Уилсон. — Это я говорю. Я — Грегори Хаус, бывший гений, нынешнее ничто. Я не могу найти диагноз пациенту уже три недели. Я забыл, как ставить капельницу. Я боюсь собственной дочери. Я не муж, не отец, не врач. Я — никто. Он сел на пол, привалившись к стене. Закрыл лицо руками. — Я не хочу умереть, — сказал он. — Но и жить так не могу тоже. Кадди и Уилсон переглянулись. Она подошла первой, села рядом. — Мы не дадим, — сказала она. — Поэтому ты будешь жить. Даже если сейчас это больно. — Для чего? — Для неё. — Кадди кивнула на комнату, где спала Эмми. — Для нас. Для себя, чёрт возьми. — Себя я ненавижу. — Тогда полюби себя через нас. Хаус поднял голову. Глаза его были сухими — слёзы кончились. — Я не умею. — Научим. Снова. После этого разговора они ввели новый режим. Никаких ночей врозь. Хаус спал с Кадди. Чтоб не чувствовал, что он один. Эмми переставили кроватку в их спальню. Чтобы он слышал её дыхание и знал: он нужен. Хаус сопротивлялся первую неделю, потом сдался. — Мы страдаем, когда ты уходишь, — сказала Кадди. — А когда ты рядом — мы справляемся. — Даже когда я козёл? — Тем более. Через месяц Хаус начал выходить из ямы. Не полностью — депрессия не лечится за месяц. Но он снова пошёл к Моррисону, начал принимать новые антидепрессанты, даже согласился на групповую терапию. — Ты будешь рассказывать незнакомцам о своих чувствах? — удивился Уилсон, кинув в Хауса его мяч. — Нет. Я буду там спать, пока другие говорят. Но это зачтётся как присутствие. — Идиот. Они снова начали смеяться. Не так часто, как раньше, но хотя бы иногда. Кадди вернулась к полноценной работе, Уилсон — к своим пациентам. Эмми училась ходить и падала, плакала, вставала снова. Как и её отец. Однажды вечером Хаус взял гитару — ту самую, старую — и сыграл что-то простое, почти детское. Эмми засмеялась и захлопала в ладоши. — Она твоя, — сказала Кадди. — Знаю. — И я. Хаус поставил гитару, обнял их обоих. — Знаю. Простите, что заставил вас пройти через это. — Не извиняйся. Мы в болезни и в здравии, помнишь? — Помню. Идиотская клятва. — Твоя идиотская клятва.