Мне больше не больно

Новость пришла утром в понедельник. Чейз залетел в кабинет без стука, с планшетом в руке. — Хаус, у нас новый пациент. Тяжёлый. Направление из частной клиники в Милане. — И кто же этот счастливчик, ради которого ты без стука? — Доктор Мартинелли. Тот самый. Из Цюриха. Хаус отставил кофе. — Нет. Передайте другому. — Нельзя. Он сам запросил вас. Через адвоката. Говорит, что доверяет только лучшему диагносту. — Я ему не доверяю. И вообще, я подам в отставку. — Поздно. Кадди уже подтвердила. Сказала, что профессиональная этика выше личных обид. Хаус выругался. У него внутри всё кипело, но он понимал: Кадди права. Отказаться от пациента — значит признать, что эмоции сильнее профессионализма. А он был профессионалом. *** Мартинелли лежал в изолированной палате — асептической, потому что анализ крови показал нечто странное. Высокий лейкоцитоз, анемия, тромбоцитопения, температура под сорок, увеличенные лимфоузлы, сыпь, которую не могли идентифицировать в трёх клиниках Италии. Хаус вошёл в палату без халата, в своей обычной одежде — джинсы, рубашка, трость. Мартинелли, бледный, исхудавший, с синими кругами под глазами, попытался сесть. — Не вставайте, — сказал Хаус. — Вы меня знаете. Я вас знаю. Личное оставим за дверью. Ваше тело — моя работа. Договорились? — Договорились, — прохрипел пациент. — История болезни: когда началось, какие симптомы, что делали врачи в Италии? Мартинелли рассказал. Хаус слушал, иногда перебивая. В глазах не было злорадства — только холодное любопытство диагноста. — Мы возьмём новые анализы. И сделаем биопсию лимфоузла. Будет больно, но вы терпеливый. — Не сарказм? — Я никогда не саркастичен с пациентами. С коллегами — да. С вами — я врач. Он вышел. В коридоре его ждала Кадди. — Ты справишься? — Придётся. Но если он умрёт, я не буду плакать. — Грег. — Шучу. Буду плакать. Крокодильими слезами. *** Новость о том, что Хаус взялся лечить своего врага, разлетелась по прессе за день. Журналисты дежурили у входа в больницу, подкарауливая врачей. Хаус проходил мимо, не глядя в камеры. Но на пятый день, когда анализы показали редчайшую форму лимфомы, он не выдержал и сказал в микрофон: — Каждая жизнь важна. Даже если её обладатель — мой личный недруг. Я делаю свою работу. Вопросы к пресс-атташе. Фраза разошлась по новостям. Комментаторы аплодировали, итальянская пресса притормозила. Даже коллеги Мартинелли не могли придраться. *** В палате, тет-а-тет, Хаус был другим. Он проверял лимфоузлы Мартинелли с ощутимым давлением. Тот морщился, но молчал. — У вас лимфома Беркитта, — сказал Хаус. — Атипичная форма с вовлечением костного мозга. Без лечения умрёте через три недели. С лечением — шанс 70%. — А вы меня вылечите? — Я поставлю диагноз. Лечение — химиотерапия. Её будет проводить онколог. К счастью для вас, заведующий онкологией — мой друг, и он очень хорош. Даже к таким, как вы, относится профессионально. — Вы издеваетесь? — Я констатирую факты. Хотите, чтобы я был с вами ласковым? Я врач, а не подружка за чашкой кофе. Мартинелли хотел что-то ответить, но поперхнулся кашлем. Хаус помог ему сесть, подал воду. — Не волнуйтесь. Я не позволю вам умереть. Было бы слишком просто. *** Журналисты каким-то образом раздобыли запись этого разговора. Не всю — фрагмент, где Хаус говорит: «Я врач, а не подружка за чашкой кофе». Кто записал? Медсестра? Пациент в соседней палате? Адвокат Мартинелли? Неважно. Фраза ушла в сеть и завирусилась. Итальянские газеты, которые прежде обвиняли Хауса в непрофессионализме, теперь цитировали его как пример медицинской этики. «Доктор Хаус ставит долг выше личных обид — и лечит своего обидчика», — писала Corriere della Sera. Мартинелли, прочитав новости, пришёл в ярость. Но поделать ничего не мог — он был прикован к капельнице. — Вы специально это сказали? — спросил он Хауса. — Специально — нет. Я всегда так говорю с пациентами, которые мне неприятны. Разница только в том, что обычно меня не записывают. — Вы разрушили мою репутацию. — Я спасаю вашу жизнь. Выбирайте, что важнее. Мартинелли замолчал. *** Через месяц химиотерапии он пошёл на поправку. Анализы улучшились, лимфоузлы уменьшились, температура спала. Уилсон, который вёл его лечение, был, как всегда, профессионален. — Ты гордишься собой? — спросил онколог. — Чем? Тем, что не дал человеку умереть? Это моя работа. — Тем, что не опустился до его уровня. Ты был выше. Хаус пожал плечами. — Я всегда выше. Потому что я врач. А он — просто пациент, который когда-то перешёл мне дорогу. *** Мартинелли выписался через две недели. На пороге больницы его ждали журналисты. Он выглядел уставшим, но живым. На вопрос, как он относится к доктору Хаусу, ответил: — Он спас мне жизнь. Я не забуду. Но мы не станем друзьями. Хаус, которого перехватили в коридоре, прокомментировал сухо: — Я не дружу с пациентами. Тем более с такими, которые пытаются увести мою жену. Скандальная улыбка — и он ушёл, хромая, в своё отделение. Кадди смотрела ему вслед. Уилсон стоял рядом. — Он справился, — сказал он. — Он всегда справляется, когда надо. — Просто иногда ему нужен толчок. — Или драка. Они засмеялись. В больнице снова было спокойно — насколько это возможно, когда Хаус остаётся Хаусом.