Мне больше не больно

1. Тишина перед бурей В понедельник утром Хаус сидел в своём кабинете, листал старую «Ланцет» и пил кофе. За окном было серое, обычное небо Нью-Джерси. Чейз принес истории трёх новых пациентов — обычная инфекция верхних дыхательных путей, ничего особенного. Он отмахнулся, велел лечить симптоматически и вернулся к журналу. Через три часа он забежал снова. Бледный. — Хаус, те трое… у двоих начался геморрагический синдром. Один впал в кому. Анализы показывают тромбоцитопению и коагулопатию. Хаус отложил журнал. — Покажи. Он посмотрел результаты, поднял архивы, вызвал Формана. Через час подключили CDC. К вечеру пациенты были в изоляции, а Хаус уже перестал сомневаться: это не грипп, не аденовирус, не известный геморрагический вирус. Это что-то новое. — Завтра утром соберём консилиум, — сказал он Форману, который смотрел на него с тревогой. — А сейчас я поеду домой. Он не сказал Кадди. Не хотел пугать раньше времени. 2. Красная зона К концу недели пациентов стало тридцать. Отделение инфекционных болезней переполнили, свободные места кончились. Кадди, как декан, распорядилась перепрофилировать онкологию; Уилсон перевёл своих раковых больных в соседнюю клинику. В больнице пахло паникой — медсёстры в масках, врачи в защитных костюмах, журналисты у входа. Хаус работал по восемнадцать часов. Он брал пробы, строил филогенетические деревья, спорил с вирусологами из Атланты. Но вирус мутировал быстрее, чем они успевали расшифровывать. Летальность достигла 40%, потом 50%, потом 60%. Умирали молодые, старые, здоровые, больные. Вакцины не было. Лечения — тоже. На десятый день Хаус пришёл к Кадди: — Я ухожу в лабораторию. Полную изоляцию. Без контактов, кроме тебя и зануды Уилсона через стекло. Буду искать вакцину. — Ты не вирусолог, — возразила Кадди. — Мы можем нанять специалистов. Один ты не сможешь, слишком мало времени. — Наняли. Они уже заболели. Я — тахард, который умеет думать нестандартно. — Ты нужен здесь, на передовой. Ты никогда не изучал вакцины и их создание, это работа и обучение с нуля! — На передовой я спасу десятки. В лаборатории — миллионы, — чуть повысил тон он, — Я легко обучаюсь, мне нужно только время. Она взяла его за плечо. — Ты делал это раньше. С вирусом, с бактерией, с редким синдромом. Но не в условиях, когда сам рискуешь заразиться. — Я рисковал всегда. Просто не говорил. Кадди не заплакала. Не сейчас. — Мы будем приходить каждый день. А ты будешь работать так, чтобы вернуться. — По рукам. Он поцеловал её в лоб и обнял, не задерживаясь, ведь нужно было спешить. 3. Стекло Лаборатория, которую он выбрал, находилась в подвале диагностического корпуса. Туда завезли новейшее оборудование — секвенаторы, проточные цитометры, биореакторы, купленные на гранты Хауса. Вход через шлюз, обязательно полный защитный костюм, отрицательное давление, УФ-стерилизация. Хаус работал без костюма — мешал движениям, и он решил, что раз уж он постоянно контактирует с вирусом, то глупо притворяться. Кадди не знала об этом. Уилсон догадывался, но не спрашивал. Каждый день в полдень они приходили к смотровому окну. Хаус выходил из своего рабочего зала, садился на стул, снимал маску, которую всё же иногда надевал и смотрел на них. Кадди прижимала руку к стеклу. Уилсон держался спокойнее, но в глазах была та же тревога. — Ты охлянул, — сказала она на третий день. — Я экономлю на обедах. Время дороже еды. — Мы приносим тебе еду. Ты её ешь? — Иногда. Когда вспоминаю. Она стукнула по стеклу. — Грег! — Не кричи. У меня и так уши заложены от этой химии. Уилсон достал из кармана телефон, показал фото Эмми. — Она передаёт привет. Сказала, если ты умрёшь, она не простит. — Я не умру. У меня слишком много неоконченных дел. — Каких? — Например, доказать тебе, что я прав насчёт того пациента с паранойей. — У того пациента была шизофрения. Ты ошибся. — Я не ошибаюсь. Я проверяю гипотезы. Кадди улыбнулась. Это был их обычный диалог, который давал иллюзию нормальности. 4. Лихорадка На седьмой день Хаус почувствовал ломоту в теле. Сначала списал на усталость. Потом поднялась температура, начался сухой кашель. Он взял у себя кровь, отправил на ПЦР — положительно. Вирус. Тот самый. Он не сказал Кадди. Пришёл к стеклу в обычное время, сел, улыбнулся. — Ты бледный, — заметил Уилсон. — Под этими лампами все бледные. — У тебя трясутся руки. — Много кофе. Кадди нахмурилась. — Ты врёшь. Что случилось? — Ничего. Работаю. Она посмотрела на него долгим взглядом. Хаус выдержал. — Если ты заболел, Грег, клянусь… — Если бы я заболел, я бы лечился. Я врач. Он ушёл, не дожидаясь ответа. В ту ночь ему стало хуже. Температура поднялась до 40, началась одышка. Он ввёл себе противовирусные, которые тестировал на культурах, и продолжил работать. Сознание мутилось, но руки помнили последовательности, глаза читали графики. Он решил: у него есть неделя. Может быть, десять дней. Вирус убивал быстро, но он был умнее вируса. Он должен успеть. 5. Отчаяние и надежда На десятый день Хаус не вышел к стеклу. Кадди и Уилсон прождали час, потом два. Уилсон связался с охраной, вошёл в шлюз, надел защитный костюм. Зашёл в лабораторию. Хаус лежал на полу, свернувшись, с ноутбуком на груди. На экране была открыта страница с геномной картой вируса и наброском прототипа вакцины. Его дыхание было тяжёлым, хриплым, но он дышал. — Хаус, черт возьми, — Уилсон опустился рядом, положил руку на лоб. — Ты горишь. — Почти нашёл, — прошептал Хаус, не открывая глаз. — Сайт связывания… тот самый… белок шипа… нужно только изменить… — Ты не найдёшь, если умрёшь. — Тогда не дай мне умереть. Уилсон поднял его, усадил на стул. Вызвал Кадди по рации, сказал, чтобы готовила реанимацию. Но Хаус отказался. — Не надо больницы. Я здесь справлюсь. — Ты не справляешься. Ты умираешь. — Я умирал всегда, и всегда возвращался. Дай мне сутки. Кадди, слушавшая разговор через динамик, закричала: — Грег, ты слышишь? Я сейчас войду и вытащу тебя силой! — Не войдёшь. Дверь запаролена. — Грег!! — Я должен закончить. Он взял шприц с сывороткой, которую приготовил накануне — не тестированной, опасной, но дающей шанс. Ввёл себе внутривенно. Уилсон не остановил. — Ты сумасшедший. — Я диагност. Это одно и то же. Они сидели рядом, пока лекарство работало — или убивало. Хаус закрыл глаза, Уилсон тревожно смотрел в его лицо. За стеклом Кадди кричала, билась, но не могла войти — Хаус заблокировал шлюз изнутри. Через час температура пошла на спад. Ещё через два — он открыл глаза, посмотрел на монитор, улыбнулся. — Работает. — Что работает? — Сыворотка. Я создал антитела. — К себе? — К вирусу. И теперь знаю, как сделать вакцину. 6. Вакцина Еще через три дня Хаус вышел из лаборатории. Осунувшийся, бледный, с тростью, которая казалась тяжелее обычного. Кадди и Уилсон ждали его в коридоре — без масок, без костюмов. Она подбежала, обняла, зарыдала. — Ты идиот, — сказала она. — Знаю. — Ты мог умереть. — Я уже умирал, и умру снова, но вы будете жить. Чейз прервал диалог, появившись соовно из под земли: — Хаус, у нас тридцать новых пациентов. Вакцина готова? — Почти. Передайте образцы в производство. Через неделю начнём испытания. Пока — на мне. Я уже переболел. — Но вы не знаете, сработает ли… — Сработает. Я жив. Доказательство — вот оно. Пандемия бушевала ещё два месяца. Вакцина Хауса, модифицированная и протестированная, спасла миллионы. Его называли героем, сумасшедшим гением. Он не любил интервью, не ходил на ток-шоу, прятался в больнице или дома. Однажды вечером, когда вирус пошел на спад, он сидел на веранде с Кадди и пил сок, смотря на звёзды. — Ты думаешь, тебе поставят памятник? — спросила она. — Поставят. Из чугуна. С тростью. — Я буду рядом с тобой, — сказала Кадди. — Ты будешь висеть на моей шее. Как медаль. Она ударила его подушкой. Он засмеялся. Впервые за долгое время — свободно, без надрыва. — Поразительно все же.. Один, в изоляции, за считанные дни ты нашел вакцину от смерти, – она запнулась, — Вирусологи бьются годами.. — она восхищенно посмотрела на него, — Ты точно сумасшедший. — Пожалуй, это еще мягко сказанно. Жизнь продолжалась.