Кувырок во времени

Утром солнце светило назойливо и ярко, пробиваясь сквозь щели в ставнях и заливая комнату вожатского корпуса золотистым, пыльным светом. Но разбудило Давыдова не оно, а жуткий, сдавленный крик из соседней кровати: — Проспали! Блин, линейка через двадцать минут! — Блять...— старший с трудом оторвал голову от подушки, сознание медленно всплывало из глубин тяжёлого, короткого сна. Давыдов так давно не вскакивал с такой скоростью. Тело, привыкшее к плавным, рассчитанным движениям хирурга, протестовало, мышцы ныли от неудобной койки, но адреналин делал своё дело. Он одевался, почти не глядя, автоматически застёгивая рубашку, в то время как молодой Володя, уже почти полностью готовый, металась по комнате, собирая разбросанные вещи. В промежутке между надеванием носка и поиском второго ботинка Худрук, запыхавшись, неуверенно пошутил: — Ну, зато выспались… Как убитые. — Ага, — хрипло процедил старший, наклоняясь, чтобы зашнуровать обувь. — Выспались так, что до сих пор во сне. Они чуть ли не выпорхнули из дверей корпуса, сбиваясь с ног на крутых ступеньках крыльца. Утренний воздух был свеж и прохладен, пахнул росой и дымком от печки в столовой. И почти сразу, прислонившись к стволу берёзы, с чашкой чая в руках, они увидели Юрку. Тот, смотрел на них с лёгкой, понимающей усмешкой. — Выспались? — спросил он, и в его глазах играли знакомые старшему Володе искорки озорства. — Прости, прости… — забормотал Худрук, поправляя съехавший на бок пионерский галстук. Но Давыдов, догнав дыхание, сказал твёрже и спокойнее: — Юр, спасибо, что разбудил. Выручил. — Всегда пожалуйста, — кивнул тот. — Ты у своего вожатого отпросился? Чтобы с нами на речку? — Ага, договорились, — ответил Давыдов. — Ну что, пошли? Ребят уже построили?

***

До речки шли неспешной, растянутой колонной. Дорога петляла среди сосен, и солнечный свет, пробиваясь сквозь иголки, рисовал на земле движущиеся кружевные пятна. В основном шли тихо, слышен был только топот десятков ног, перешёптывания и смех. Только молодые Володя и Юра шли чуть впереди, голова к голове, о чём-то разговаривая, то и дело оборачиваясь. Давыдов смотрел на них с тёплой, но грустной улыбкой. — Пускай говорят, — тихо сказал он сам себе, глядя на их спины. — Я пока за ребятами присмотрю. Он отстал, вливаясь в середину колонны, приглядывая за особенно резвыми, подбадривая отстающих. Он чувствовал себя не вожатым, а скорее опытным, заботливым дядей, который знает всё наперёд, и от этого на душе было и спокойно. На речке начался привычный хаос. Ребята с визгом разбежались по берегу, кто-то уже смело лез в ещё прохладную воду, кто-то осторожно пробовал её на ощупь. Володя и Юра устроились немного в стороне, на большом, нагретом солнцем валуне. Но молодой Худрук не мог расслабиться — он то и дело вскакивал на ноги при каждом громком всплеске, вглядываясь в воду, готовый в любой момент броситься на помощь. И по Юриному лицу, сидевшему рядом, ясно читалось без слов: «Ещё раз отвлечёшься на ерунду — сам утоплю». Наконец, не выдержав, страший Давыдов обернулся к нему: — Не переживай ты так! Я присмотрю за ними, я же рядом. Ты лучше… отдохни. И было видно, как постепенно, по капле, страх и напряжение покидают юношу. Плечи опускаются, взгляд становится мягче, и на его лице, озарённом солнцем, появляется настоящая, лёгкая улыбка. Та самая, которую старший Володя помнил, но давно не видел на своём лице.

***

После купания, на тихом часу, когда лагерь погрузился в дремотную послеобеденную тишину, Давыдов оставил молодых. Пора было рассказывать первую вечернюю страшилку, но ему было не до того. Вместо этого он решил проведать своего Юру. Ему нужно было поделиться вчерашним разговором, почувствовать его рядом, услышать его голос, по которому уже успел соскучиться. По дороге к вожатскому корпусу он встретил Ирину. Девушка несла стопку свежевыстиранных простыней. — Ира, ты Юру не видела? — спросил он. — Какого? — искренне удивилась она, поправляя ношу. Хороший вопрос. Теперь их в лагере двое. — Тот, что вожатый. — Ага. — лицо её прояснилось. — Он в театре, репетирует что-то. Сказал, чтоб не мешали. — Спасибо! После этого он увереннее направился к длинному деревянному бараку. Подойдя к тяжёлой двери, он услышал музыку. Не громкую, а тихую, просачивающуюся сквозь щели. Она мягко разливалась по всему пространству вокруг, обволакивая, как тёплый шёлк. Это был рояль, старый и расстроенный, но в руках мастера он пел. Давыдов осторожно, стараясь не скрипеть половицами, вошёл внутрь. Помещение было погружено в полумрак, лишь один луч солнца, пробившийся сквозь запылённое слуховое окно, падал прямо на фигуру за инструментом. Юра играл. Что-то знакомое, уютное, берущее за самое нутро. Володя где-то это слышал. Давно. Очень давно. «Точно! — осенило его. — Колыбельная... А Юра всё играл и играл. Казалось, он не замечает ничего вокруг. Его пальцы, легкие и уверенные, бежали по клавишам, его тело раскачивалось в такт мелодии, голова была чуть склонена. Он принадлежал только музыке, растворился в ней, и в этот миг он был снова тем, кем должен был быть — не потерянным в чужом времени человеком, а пианистом, творцом, чья душа говорит через звуки. Но вдруг, будто почувствовав чей-то взгляд, он оборвал мелодию на полуслове и резко повернулся. Увидев Володю, его напряжённое лицо мгновенно смягчилось, озарилось тёплой, беззвучной улыбкой. — Володя! — вскрикнул он, и голос прозвучал так мягко, так по-домашнему, что на душе у Давыдова сразу потеплело, оттаял какой-то ледяной осколок. — Юрочка… — шагнул вперёд Володя. — Я так соскучился... — И я, Володь, — Давыдов встал, и между ними сократилось расстояние. — Сыграешь что-нибудь? — спросил Володя, глядя на инструмент с немым ожиданием. — Конечно, — кивнул Юра, — но не сейчас. Страший невольно погрустнел, в его глазах, только что светившихся искорками надежды, погас огонёк. Юра, заметив это, быстро затараторил, чтобы развеять настроение: — Я просто рассказать хочу! Пока ты с детьми был, я тут тоже не терял времени. Юра заметил, как Володя буквально на глазах преобразился: вытянулся, расправил усталые плечи, на его лице разгладились морщинки беспокойства, появилась внимательная, заинтересованная улыбка. — Я на тихом часу подловил "себя"… и поговорил. — Ого! — лицо Володи озарилось. — Ну, и что же? — Ну, пока что говорит: «Володя — хороший парень. Интересный. Может, дружить будем». — Ещё как будете, — с тёплой уверенностью сказал старший. — Ещё как. — Ага! — оба рассмеялись тихим, счастливым смехом, который был им сейчас так нужен. И вдруг Володя вспомнил вчерашний тяжёлый разговор. Его лицо снова стало серьёзным. — А я… тоже поговорил с Володей. Он замолчал, ища глазами поддержку у Юрки. — О чём? — спросил тот, чуть насторожившись. — О том, чтобы он не совал руки в кипяток, — раздражённо, будто снова переживая ту беседу, сказал Володя. — И? Сработало? — спросил Юра, стараясь сохранить нейтральный тон и не показывать своей тревоги. — Нет, — отрезал Давыдов. Голос его прозвучал устало и безнадёжно. — Не думаю, что он послушает. Думаю, он и дальше будет это делать, когда станет совсем невмоготу. — Не расстраивайся! — живо возразил Юра, хватая его за руку. — Он теперь не один! Он с тобой. Ну, и… немного со мной. Мы не дадим ему этого сделать! Мы будем рядом. Юра улыбнулся своей самой ободряющей, солнечной улыбкой, и Володя не удержался, улыбнулся в ответ, чувствуя, как камень на душе понемногу сдвигается. — Ладно, — вздохнул он. — Я тогда пойду к Ире, она просила помочь с бельём разобраться. Юра только собрался уходить, как Володя окликнул его снова: — Юра! Подожди. Это… сережка? Он подошёл ближе и осторожно дотронулся до маленькой, почти незаметной золотой серьги в мочке левого уха Юры. Та самая, которую он носил всегда. — Сними, а? — попросил вожатый тихо. — А то тебе здесь такой выговор могут сделать, что вспоминать будешь с отвращением. Восемьдесят шестой год на дворе, комсомол… — Das zur Hölle, — Юра смущённо хлопнул себя по лбу. — Я вообще забыл про неё. Он быстро, привычным движением снял серьгу. Крошечное золотое кольцо блеснуло на его ладони. Конев посмотрел на неё, потом на Володю, и его взгляд стал очень тёплым, доверительным. — На, береги, — протянул он серьгу. — Это как… частичка меня. Пусть хоть так я буду всегда с тобой, пока мы здесь. — Спасибо, — прошептал Володя, сжимая драгоценную безделушку в кулаке. Потом наклонился и нежно, быстро поцеловал Юру в кончик носа. Бывший комсомол всегда любил такие внезапные, нежные жесты, и Юре это было не впервой. На его губах заиграла улыбка. — Пока, романтик, — сказал пианист, поворачиваясь к выходу. — Пока, — ответил Володя, и они разошлись в разные стороны под аккомпанемент далёких детских криков.

***

Горн протрубил об окончании тихого часа, разнеся свой медный голос по всему лагерю. Давыдов, возвращаясь к пятому отряду, встретил уже построенного молодого Володю. Тот, красный от суеты, но явно довольный, строил ребятню по двое, проверяя, все ли на месте. Когда колонна тронулась в сторону столовой, Давыдов пристроился рядом с Худруком. — Ну что, есть хочешь? — спросил он. — Умираю с голода, — с искренней, почти детской улыбкой ответил Володя. — С утра бутерброд проглотил на бегу, и всё. — Слушай, я тут план придумал, — понизил голос Давыдов. — Чтобы ты мог хоть иногда поесть спокойно. — Какой? — Худрук повернул к нему заинтересованное лицо. — Давай я за ребятами буду следить во время завтрака и полдника. А ты — во время обеда и ужина. Дежурствами, так сказать. — Замечательный план! — лицо молодого Володи осветилось благодарностью. — Давай! Начнём сегодня же! Они вошли в шумную, пропахшую кашей и компотом столовую. Давыдов сразу включился в роль: проследил, чтобы Саня и Олежа не затеяли драку из-за места, усадил расшумевшихся малышей, сделал строгое лицо тем, кто раскачивался на стульях. Тем временем, Худрук сел за стол рядом с остальными вожатыми. Из-за своей «дежурной» активности он почти не поел. Суп остыл, котлета затвердела. В конце он лишь успел завернуть в бумажную салфетку булочку с повидлом — про запас. — Володь, — окликнул его через весь зал молодой Юра. — Садись, я послежу! — О, Юрка, ну спасибо! — обрадовался Давыдов и присоединился к их столу. Он только развернул свою булку и собрался откусить долгожданный кусок, как голос дежурного по столовой, здоровяка Митьки, громогласно возвестил: — Полдник окончен! Свободны! — Ну, класс! — с искренним огорчением выдохнул Володя, глядя на нетронутую булку. — Не злись, — успокоил его старший Юра. — Ну, а вы наелись? — спросил он, глядя на довольные лица ребят за своим столом. — Наелись! — дружно, с набитыми ртами ответили те. — Ну, хоть так, — с облегчением вздохнул Давыдов.

***

Вечером, во время дискотеки в клубе, Давыдов, как и договаривались, подменил Худрука. Зал гудел, как гигантский улей. Мигали самодельные цветные лампочки, гремела до хрипоты магнитофонная музыка, десятки пар ног выбивали дробь по протёртому до дыр линолеуму. Честно говоря, он терпеть не мог этот оглушительный шум и гам, эту всеобщую, немного истеричную эйфорию. Но решил потерпеть. «Ага, потерпел…» — думал он уже через полчаса, чувствуя, как голова раскалывается на части. Казалось, в виски вбивают раскалённые гвозди. Звук басов отдавался болезненной пульсацией в каждой клетке тела. Он еле-еле дотопал до вожатского корпуса, мечтая только о тишине и горизонтальном положении. Зайдя в комнату к Юре, он не нашёл там никого, кроме Жени — другого вожатого, угрюмого и неразговорчивого, который что-то яростно строчил в тетради. — Ты Юру не видел? — спросил Володя, придерживаясь за косяк, чтобы не зашататься. — Видел, — буркнул Женя, не отрываясь от письма. — Ира заставила его сидеть с её отрядом на дискотеке. Контролировать, чтоб не натворили. — Понятно… А она сама где? Женя наконец поднял на него усталый, раздражённый взгляд. — На дискотеке, — ответил он так, будто это было очевидно даже идиоту. Володя понял, что его вопрос был слишком глупым. И чтобы не ударить в грязь лицом окончательно, он, по своей внутренней логике, решил свалитьс в эту грязь всем телом, задав ещё один: — А ты… чего не пошёл? Тут же он осознал, что глупее этого может быть только вопрос вроде «Что ты сегодня ел?». — Не хотел, — отрезал Женя и снова уткнулся в тетрадь, всем видом показывая, что разговор окончен и видеть этого странного старшего вожатого он не рад. — Ладно, спасибо, — пробормотал Володя и пошёл к себе. Женя не менялся. Как был ебаным идиотом, так и остался им и в будущем. Володя был так голоден, что в животе сосало и урчало, а в голове крутилась лишь одна мысль: «Съел бы сейчас кита. Целиком». Он прошёл в свою комнату, с облегчением плюхнулся на кровать. Панцирная сетка жалобно заскрипела и прогнулась. Володя достал из кармана помятую, но целую булочку в салфетке и только собрался сделать первый, спасительный укус, как в комнату вошёл молодой Володя. Тот выглядел ещё более измотанным, чем старший. — Сильно устал? — спросил Давыдов, откладывая булку. — Мгм… — промычал в ответ Худрук, скидывая куртку на пол. — Я могу воды дать, — предложил Давыдов. — Нет, спасибо. Страший проглотил, откашлялся и посмотрел на вошедшего. — Ну, рассказывай, — предложил Давыдов, откусывая ещё кусок. — Что именно? — устало спросил Худрук, садясь на свою кровать и закрывая лицо руками. — Как день прошёл, как ощущения? — Бывало и лучше, — буркнул тот. Потом помолчал и добавил, не открывая лица: — Спасибо за помощь в столовой. — Не за что. В комнате повисла тишина, нарушаемая только чавканьем Давыдова. Он доел половину булки и решился на более рискованный вопрос. — Заинтересовался в Юрке? — спросил он, стараясь сделать вид, что вопрос пустяковый, и даже подмигнул. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Худрук вздрогнул, как от удара током, и чуть не свалился с кровати. — ЧТО?! — вырвалось у него, и голос сорвался на высокой, почти визгливой ноте. Его лицо залилось густым, багровым румянцем, глаза стали огромными от ужаса и смущения. Он прокашлялся, судорожно поправил очки, которые даже не были сползли. Володя-старший смотрел на это, и в его памяти всплыло собственное отражение: он точно так же краснел, кашлял и поправлял очки, когда нервничал или смущался. В этом юноше сейчас бушевала целая буря этих чувств. — Ой, да ладно тебе, — мягко сказал Давыдов, делая вид, что не понимает причины такой бурной реакции. — Просто спросил. Он же с тобой весь день болтал. — Если ты на что-то намекаешь,то забудь. Я не в восторге от того, что...ты знаешь. Мы в СССР, Вов. — спустя почти минуту тяжёлого, давящего молчания отрезал Худрук. Слово прозвучало хрипло и неестественно громко. Давыдов доел булку, медленно проглотил последний сладкий комок, сглотнул. Он понимал, что зашёл на минное поле, но отступать было поздно. — Володь… — начал он тихо. — Я не буду говорить ОБ ЭТОМ! — рявкнул Худрук, и два последних слова он произнёс с такой силой, с такой отчаянной злостью, что, казалось, стены дрогнули. Он сжал кулаки, его плечи напряглись, как тетива. Володя понимал к чему клонит старший вожатый,отчего так хотелось зарядить ему в нос... Давыдов вздохнул. Он посмотрел ему прямо в глаза, через всё расстояние между кроватями, и сказал так тихо, что это было почти не слышно, но очень чётко: — Хорошо. Не будем. Но только не говори, что вы поссорились. Из-за сигарет. Он увидел, как в глазах юноши мелькнуло изумление, а потом — новый виток паники. Как он мог знать?! — Можешь мне доверять, — продолжал Володя, не отводя взгляда. Его голос стал совсем мягким, почти отцовским. — Я — могила. Худрук отвёл взгляд, снял очки и отложил их на тумбочку с таким видом, будто они ему враждебны. Он протёр ладонями усталые, покрасневшие глаза, снова посмотрел на Володю — и в его взгляде была уже не злость, а беспомощность, детская растерянность. — Да… да, мы поссорились! — выпалил он, и голос его снова задрожал, но теперь от обиды. — И что? Давыдов понимал, что балансирует на лезвии. Ещё чуть-чуть — и он сам будет успокаивать себя, но только того, из прошлого. — Что произошло? — спросил он очень спокойно. Худрук молчал, уставившись в трещину на полу. Его губы плотно сжались. — Володь, — настойчивее, но без давления позвал его Давыдов. — Я помогу. И стена рухнула. — Он… он обиделся на то, что я его отругал! — вырвалось у Худрука, и первая, мелкая капля скатилась по его щеке, оставив блестящий след. — Он курит, понимаешь? Прячется и курит! А я… я нашёл его и сказал, что это… что это глупо и вредно! А он назвал меня занудой и ушёл! Володя-старший смотрел на это и видел не просто ссору. Он видел начало долгой, мучительной внутренней борьбы. Он видел, как его молодое «я», напуганное собственными чувствами, вымещает страх и растерянность на самом близком человеке (пусть сам об этом и не догадывается) Он медленно поднялся и сел рядом с ним на кровать. Худрук даже не шелохнулся, лишь плечи его слегка вздрогнули. — Володь, — сказал Давыдов очень тихо. — Ты правильно сделал. Ты заботился о нём. — Нет...— закричал тот, вскидывая голову. Лицо его было искажено гримасой отчаяния и самобичевания. — Мы даже не поговорили нормально! Он просто развернулся и ушёл, а я... Только начал думать, что он мой друг!. — СТОП! Давыдов резко, но не грубо повернул его к себе, заставив встретиться взглядом. Он смотрел ему прямо в глаза и говорил так мягко, как только мог, вкладывая в слова всю свою накопленную за годы мудрость и боль. — Спорим, что завтра он сам первый подойдёт и попросит прощения? На лице Худрука застыло выражение полного неверия. — Ну, хорош, киснуть, — продолжил Володя, отпуская его плечи. — Я понимаю тебя. Понимаю до дрожи в коленях. Давай сделаем одно упражнение. Вдох. Он сам медленно, глубоко вдохнул полной грудью. Худрук, после секундного замешательства, тоже сделал глубокий, но прерывистый, всхлипывающий вдох. — Выдох… Они выдохнули одновременно. Воздух вышел со свистом. — Ещё раз. Медленнее. Вдох… Выдох… Они повторили это несколько раз — странный дуэт в полутьме комнаты. И постепенно, с каждым циклом, дыхание молодого Володи становилось ровнее, плечи перестали дёргаться, слёзы иссякли. Он вытер лицо рукавом и посмотрел на Давыдова. В его глазах ещё стояла пелена потрясения, но уже появился и проблеск интереса. — Теперь… не так хочется бежать к кипятку? — осторожно спросил старший. Худрук посмотрел на него полными изучения, почти детскими глазами. Он будто впервые видел этого человека. — Спасибо тебе, — прошептал он наконец. Голос был тихим, но твёрдым. — Теперь… полегче. Правда. — У меня так же бывает, — честно признался Давыдов, откидываясь на спинку кровати. — Часто. — И… как ты с этим борешься? — Ну-у… — Володя задумался, глядя в потолок. Он вспомнил, как сам стоял над кастрюлей с бурлящей водой, как пар обжигал лицо, а в голове стоял один лишь белый шум отчаяния. — Мы похожи. — И чем же? — Я боролся с этим состоянием… в общем-то, так же, — уклончиво ответил он. — Правда?! — Да, — кивнул Володя. — Знаешь, что мне помогало больше всего? — Что? — Я разговаривал. С человеком, который мне дорог. Который не осудит. Просто слушал. Как ты сейчас. Юноша молчал, переваривая сказанное. — Видишь? — улыбнулся Давыдов. — Я думаю, что смог. Хотя бы на чуточку тебя отвлечь. — И правда… — Худрук протёр лицо ещё раз и слабо улыбнулся в ответ. Это была первая за весь вечер не вымученная улыбка. — Если это начнётся снова, — сказал Володя, вставая, — эта тяжесть, эта паника… не беги сразу к кипятку. Пожалуйста. Лучше иди ко мне. Или… — Я пойду либо к тебе, либо… к Юре, — негромко, но уже спокойным, принявшим решение голосом закончил фразу Худрук. — Ты не представляешь, как я рад это слышать, — искренне сказал Давыдов, и его сердце сжалось от облегчения. — Я пойду, детей проверить, скоро отбой. А ты ложись в кровать и попытайся уснуть. Завтра… — Ещё раз спасибо, — Володя улыбнулся уже увереннее и повалился на подушку, натягивая одеяло до подбородка. — Ещё раз пожалуйста, — ответил Давыдов, уже на пороге. — И завтра ты над сценарием для театра подумай. А Юра тебе поможет, я уверен. Худрук просто кивнул, уже закрывая глаза. Видимо, эмоциональная буря полностью выбила его из сил. Давыдов вышел в прохладный ночной коридор и прислонился к стене, закрыв глаза. Он не мог поверить в то, что только что произошло. Он не сорвался сам, не дал сорваться своему юному «я», не убежал от этой боли, а прошёл сквозь неё. Он сказал нужные слова. Может быть, впервые в этой безумной реальности он сделал что-то по-настоящему правильное. В груди было и тяжело, и невероятно легко одновременно. Он сделал шаг вперёд, навстречу тишине спящего корпуса, чувствуя, как в душе загорается слабый, но упрямый огонёк надежды.