Кувырок во времени

Сначала снились белые пятна. Не безобидные пятна света, а агрессивные, ослепляющие, с липкими краями, которые тянулись к нему, как амёбы под микроскопом, навязчивые и пугающие. Они сверкали безжалостным, стерильным блеском, словно отполированные медицинские инструменты, и тянули свои холодные, цепкие псевдоподии к чистой, уязвимой Володиной коже. Давыдов морщился во сне, судорожно пытался увернуться, отбиться — но его ловили, сковывали невидимыми путами и медленно, неотвратимо погружали в какое-то непонятное, вязкое белое месиво. Консистенция напоминала то ли густой-прегустой кефир, то ли студенистую ряженку, но было лишено и вкуса, и запаха. Мало того, воздуха в этой жиже тоже не оказалось. Его горло сжали ледяные тиски асфиксии. Из белой мглы, со всех сторон, доносились чужие голоса. Они бубнили монотонно, на разные лады, как хор беспристрастных судей или голосовая почта Вселенной: «Неизбежно… Необратимо… Требуется принятие… Нужна адаптация…» Ёбаное самосознание и его лживые утешители! Володя пытался крикнуть, выругаться, но на его рот будто наклеили слой за слоем толстый, непробиваемый скотч. И вот, окончательно погрязнув с головой в этом белом, безвоздушном болоте, сознание пошло ко дну с ощущением полного и окончательного поражения. Володя задохнулся. — Ах..! — Резко, с хрипом и бульканьем, как вынырнувший из глубин утопленник, мужчина вдохнул полной грудью. Воздух. Настоящий, резкий, пахнущий пылью, деревом и чьими-то немытыми носками. Сердце колотилось в грудной клетке с такой неистовой силой, что казалось, оно вот-вот проломит рёбра и выпрыгнет наружу, устав от его внутренних драм. Голова закружилась, глаза, слепые после белой мглы, заморгали, пытаясь поймать фокус. И тут же их ослепило наглое, низкое солнце, бившее прямо в лицо через незанавешенное окно. «Вот же незадача, — промелькнула первая, почти ироничная мысль, прорезав панику. — Выбраться из белого ада — и сразу попасть под солнечный террор». И без того слепящий, Володя совсем потерял возможность ориентироваться. Он зажмурился, потом снова открыл, быстро-быстро затёр кулаками глаза, снова зажмурился. Руки наощупь, с привычной дрожью, поползли по тумбочке в поисках спасительных очков. Их не было на привычном месте. Паника, знакомая и почти уютная, кольнула под ложечкой. Он нащупал их на полу, у самой кровати. «Классика, — подумал он, натягивая оправу на переносицу. — Падаю во сне — очки падают в реальности. Логично.» Мир обрёл резкие, хотя и сюрреалистичные очертания. Он попытался подняться, но тело, ещё помнящее тяжесть белого месива, качнулось и с размаху врезалось плечом во что-то твёрдое и угловатое. Раздался глухой стук, по комнате прокатилось эхо. Боль, острая и ясная, пронзила ключицу. «Прекрасно, — мысленно констатировал он, хватаясь за ушибленное место. — Сюрреалистичный кошмар сменился добротной, материальной шишкой. Прогресс налицо». Он инстинктивно зажмурился от новой волны боли... — Ой-ой! Сильно больно? Принести лёд? — прозвучал над самым ухом голос. Молодой, звонкий, полный неподдельной, детской тревоги. Это был не голос Юры. Нет, нет и ещё раз нет. Голос его Юры, был другим — прокуренным, с бархатной хрипотцой, прорезанной лёгким, почти неуловимым немецким акцентом, который появлялся в моменты усталости или нежности. Этот голос он узнал бы из миллиона. Он был его камертоном, его точкой отсчёта в любой вселенной. Физическая боль мгновенно отступила, смётанная ураганом нового осознания. Сердце, только что колотившееся от страха, теперь застучало по совершенно иному поводу — лихорадочно, ликующе. Володя сглотнул комок, вставший в горле, и, всё ещё не открывая глаз, как бы боясь разрушить мираж, резко развернулся на звук. И только тогда, сделав глубокий вдох, словно перед прыжком с обрыва, раскрыл веки. Перед ним стоял он. Молодой. В той белой рубашке, с торчащими вихрами тёмных волос, с глазами, широко раскрытыми от изумления и беспокойства. На щеке — едва заметный след от подушки. — Да! Да! Да! — вырвалось у старшего, сдавленное, хриплое, полное такого облегчения и восторга, что его собственный голос показался ему чужим. Он буквально набросился на юношу, вцепившись ему в плечи, как тонущий в спасательный круг. «Не уйдёшь, чёрт возьми, теперь не уйдёшь», — стучало в висках. Тот сделал неуверенный шаг назад, явно ошарашенный такой бурной реакцией на предложение приложить лёд к шишке. Его губы растянулись в нервную, смущённую усмешку, взгляд отвёл в сторону, к скрипучей двери. — Кхм… — он прокашлялся, пытаясь вернуть диалогу подобие нормальности. — Ну… Я тоже, в общем-то, рад нашему… знакомству. Я… — Володя! — перебил его старший, и это имя прозвучало как пароль, как самый сладкий звук на свете. Он засмеялся. Громко, раскатисто, почти истерично, так что, казалось, стены их тесной вожатской комнаты задрожали, а у юного парня от такого напора заложило уши. В этом смехе выплеснулось всё: кошмар белого месива, месяцы тоски, отчаяние, и вот эта, пьянящая, невероятная победа. Они снова здесь. Они тут. Он смеялся до слёз, пока не заметил, что на глазах у молодого Володи тоже блестят непрошеные слёзы — от испуга, от непонимания, от этой странной, заразительной и пугающей эмоциональной бури. Смех сразу стих. Давыдов резко выдохнул, утирая ладонью свои собственные мокрые глаза под очками. — Всё хорошо? — прошептал он уже совсем тихо, почти ласково, отпуская его плечи. Его взгляд стал тёплым, проницательным, полным той сложной, необъяснимой нежности, которую можно испытывать только к самому себе, увиденному со стороны. Молодой человек кивнул, сглотнув. Он всё ещё не понимал, что происходит, но паника отступила, уступая место смутному, интуитивному доверию к этому странному, эмоциональному «новичку». — Да?..— выдохнул вожатый. Граница между кошмаром и реальностью, между прошлым и будущим, в этот миг была не просто пересечена. Она была раствопорена безумным, целительным смехом. День, начавшийся с белого, безвоздушного ада, обещал быть чертовски интересным.