Кувырок во времени

Руки тряслись мелкой, предательской дрожью, напоминая листья осины в ноябрьский ветер. Они бессмысленно хватали воздух, не находя привычной опоры в виде дверного косяка или спинки кровати. Ноги же вели себя так, будто их выточили из сливочного масла и оставили на солнцепёке — они не просто подкашивались, а словно наливались свинцовой тяжестью, грозя превратиться в бесполезные придатки. Общее ощущение было столь же изысканным, как после добровольного участия в медицинском эксперименте по испытанию нового транквилизатора: мир плыл нежно-розовыми волнами, в висках отбивала дробь неутомимая джаз-банда, а подкатывающая тошнота намекала на близкое и глубоко личное знакомство с содержимым желудка. Но нет! Это был не банальный токсикоз реальности, а чистейший, выдержанный в дубовых бочках адреналин восторга. Эмоции — дикие, неотёсанные, первобытные — захлёстывали с головой, угрожая выплеснуться наружу нелепейшим образом: хохотом маньяка, рыданием оперной дивы или просто тихим, блаженным слюнотечением. Ему было плевать. Он был здесь. В аду, раю или в самом эпицентре абсурда — неважно. Не успев даже толком рассмотреть своего младшего двойника, который застыл посреди комнаты с выражением лица, ясно говорящим «этот товарищ явно перечитал Булгакова на ночь», Володя вылетел во двор, как снаряд из разорвавшейся от нетерпения пушки. Свежий утренний воздух, пахнущий хвоей, сырой землёй и далёким, но въедливым ароматом общественного туалета, ударил в лицо, но не охладил пылающего изнутри реактора. Он заозирался по сторонам, глаза метались, выискивая в мелькающих, ещё сонных силуэтах один-единственный, самый важный. — Чёрт возьми, Юра?! Кудрявая, тёмно-каштановая макушка, похожая на гнездо взъерошенного воробья, показалась на горизонте, у выхода из дальнего корпуса, только через минуту — целую вечность, растянутую в мучительном ожидании. Видимо, Коневу, в отличие от него, удалось поспать подольше, не мучаясь благородными кошмарами о белом экзистенциальном месиве. Из дверного проёма он вылетел с такой скоростью, что мог бы поспорить за звание чемпиона лагеря по стометровке. Его взгляд, дикий, целенаправленный и абсолютно невыспавшийся, мгновенно нашел Володю, будто тот был оснащён встроенным маячком. — Володя! Володя! — голос пианиста сорвался от волнения, звуча хрипло и на высокой ноте, что придавало ему сходство с перепуганным подростком. Его глаза, обычно такие томные и задумчивые, сейчас горели, как два сигнальных огня на аэродроме, а всё лицо светилось изнутри чистым, ничем не омрачённым счастьем человека, который только что выиграл в лотерею билет в прошлое. Он, не сбавляя скорости, врезался в Давыдова, крепко вцепившись в его плечи, обнимая так, будто хотел не только проверить на прочность его рёбра, но и втереться в него, как крем в кожу. Тот, в свою очередь, почти обмяк в этих объятиях, уложив подбородок на знакомое, но снова молодое и упругое плечо, и прикрыл глаза. В этом прикосновении была вся его отдышка после марафона длиною в жизнь. Здесь, сейчас, он был дома. Хотя дом, надо признать, был весьма специфическим: пахнул хлоркой и пионерским энтузиазмом. — Я ведь говорил… — начал задыхаться Юра, его слова горячим, сбивчивым шёпотом обжигали шею Володи. — Нужно только верить... — Кхм-кхм… — раздался громкий, нарочито вежливый и насквозь фальшивый, как трёхрублёвая монета, кашель прямо у них за спиной. Звук был таким отточенно-неодобрительным, что мог бы принадлежать персональному цензору Политбюро. — Я вам, товарищи, не помешаю? Они разомкнули объятия с синхронностью пары вороватых голубей, застигнутых фонарём сторожа. Перед ними, заложив руки за спину, вышагивал младший Володя — Худрук. Его белая рубашка была выглажена так, что на сгибах грозила порезать палец, пионерский галстук завязан с математической точностью, достойной чертёжника космических кораблей. Вся эта безупречность идеально сидела на его стройной, почти аскетичной фигуре, вызывая у старшего Володи одновременно умиление и дикое раздражение. Лицо юноши выражало смесь глубокого, идеологически выверенного неодобрения и живого, почти неприличного любопытства. — Прости, мы… — начал оправдываться старший Володя, чуть отодвигая Юру от себя, будто того поймали за руку в кармане с крадеными значками. — Мы старые друзья. Очень-очень давно не виделись. Вот и… эмоции. Молодой юноша недовольно подёргал плечом — жест, до боли знакомый старшему Давыдову по собственным нервам. Он поправил очки (ещё один фирменный знак) и вскинул голову, демонстрируя своё моральное и, видимо, гигиеническое превосходство. — Понятно, — бросил он ледяным тоном, от которого мог бы замёрзнуть кипяток. Резко развернувшись на каблуке, он прошёл мимо, нарочито громко бормоча себе под нос, но так, чтобы сомнений в адресатах не оставалось: — Педики. Воздух вокруг них словно загустел, наэлектризовался и приобрёл вкус медного купороса. — Ты бл…! — только начал петушиться Конев, багровея, как знамя на первомайском параде, разворачиваясь вслед парню с явным намерением устроить просветительскую беседу на тему толерантности кулаком. Но старший Володя тут же схватил его за локоть, как опытный дрессировщик — взбесившегося шимпанзе. — Т-с-с… — прошипел он, прижимая палец к собственным губам с такой силой, что едва не оставил отпечаток. — Дыши, Юр. Глубоко. Вдох-выдох. Он же не знает. "Неиспорченный" — Володя, да что он себе позволяет! — пытался вразумить его Конев, яростно тыча пальцем в удаляющуюся выпрямленную спину своего молодого возлюбленного. — Ты слышал?! Это же я! Ну, в потенциале я! И он мне… нам… такие вещи! В наш-то адрес! Да я бы его… — Неважно, какой он сейчас — ходячий комсомольский устав, — тихо, но с металлом в голосе прошептал Володя, глядя прямо в его горящие, почти безумные глаза. — Но это всё же я. Наивная, глупая, свято верящая в «Моральный кодекс строителя коммунизма» часть меня. Ты хочешь сказать, что в его девятнадцать лет сам бы с удовольствием разбил нос своему будущему мужу, светочу очей и источнику будущих мигреней?.. — И, быстрым, почти незаметным движением, пока вокруг никого не было, кроме воробьёв и, возможно, стукача в виде белки на сосне, он поцеловал Юру в лоб. Благо, основная смена начиналась только завтра, и у них впереди был целый божий день на подготовку — и на то, чтобы не убить друг друга от избытка чувств или от сокрушительной глупости собственных молодых версий.

***

День выдался на редкость насыщенным и нелепым, как сценарий для самодеятельной агитбригады, написанный под воздействием крепких напитков. Нарисовав километры встречающих плакатов с улыбающимися пионерами и лучистым солнцем (Юра настаивал на абстракционизме в духе Кандинского, но был строго остановлен аргументом «Леонидовна отправит нас красить заборы до скончания века»), отметившись у Ольги Леонидовны (которая оглядела их обоих таким пронизывающим, рентгеновским взглядом, словно подозревала в контрабанде джинсов), они невероятно вымотались. Всё усложнял старший Володя, который, казалось, разучился отводить взгляд от Юры. Он следил за каждым его движением с такой смесью нежности, тревоги и абсолютного, неподдельного восхищения, что это начинало походить на скрытую форму художественной персональной выставки под названием «Объект моей патологической привязанности в его естественной среде обитания».

***

На обеде в шумной, пропахшей тушёной капустой столовой истинная причина этого пристального, почти клинического внимания открылась во всей красе. Они уселись за небольшой, липкий от компота столик вместе с Ириной и младшим Худруком. Атмосфера была натянутой, как струна на расстроенной балалайке: молодой Володя демонстративно изучал меню дня (перловка с мясной подливой неясного происхождения, компот из сухофруктов с плавающими жучками), Ирина оживлённо болтала о предстоящем концерте самодеятельности, а двое «старших» пытались изображать нормальных, психически устойчивых людей, что давалось им с трудом, сравнимым с попыткой играть на скрипке в варежках. И тут, в паузе между ложками перловки, младший Володя, не поднимая глаз от тарелки, где он выстраивал из крупы некое подобие крепости, спросил с убийственной невинностью: — Кхм… Юра. А где ты, собственно, сделал прокол? В ухе-то. Старший Володя совершил стратегическую ошибку — в этот самый момент он сделал глоток компота, в котором как раз оказался особенно упругий сушёный яблочный червячок. Напиток пошёл «не в то горло» с эффектностью, достойной немого кино. Он закашлялся так, что, казалось, вот-вот вывернет наизнанку не только лёгкие, но и душу. Очки, подпрыгнув на носу, как испуганная лягушка, сорвались и с глухим, обидным стуком упали на линолеум пола столовой, испачканный десятками детских ног. «Слава великому Октябрю и всем пятилетним планам, — мелькнула в панике мысль, пока он на ощупь, как крот, шарил под столом, — они не треснули. Диалектический материализм, спасибо, ты иногда работаешь». Конев же на вопрос оппонента просто остолбенел. Его мозг, обычно такой быстрый и изворотливый, словно угорь в соусе тартар, на секунду отказал, выдав на экране лица чистый, незамутнённый «синий экран смерти». Он сидел с ложкой, застывшей на полпути ко рту, и его лицо выражало первобытный ужас человека, которого спросили на экзамене по научному коммунизму о смысле жизни с точки зрения квантовой физики. И тогда, под гнётом всеобщего внимания и давящего взгляда Ирины, его язык, предав разум, выдал первое попавшееся из глубин подсознания. Оно же оказалось самым идиотским из всех возможных во Вселенной. — Кхм… В Германии? — выдавил он, и в голосе его прозвучала такая вопросительная, неуверенная интонация, будто он сам только что узнал об этом факте из сомнительного источника. Ирина, сидевшая напротив и доедавшая котлету, опешила. Её ложка замерла в воздухе, как маятник остановившихся часов. — Где-где?! — она фыркнула коротким, ожидающим смешком, приготовившись к шутке. Но, увидев смертельно серьёзное, почти трагическое выражение лица Юры (который внезапно освоил мастерство лицедейства уровня Михоэлса) и паническую, по-кротовьи суетливую возню Володи под столом, её смех застрял в горле, превратившись в странное клокотание. — Ты… ты не шутишь, что ли? — её брови взметнулись к самой линии волос, изобразив на лбу немой вопрос всего советского народа. Старший Давыдов, водрузив на нос целые, но украшенные жирным отпечатком детского ботинка очки, зыркнул на Юру взглядом, полным немого, но красноречивого укора: «Вот нужно было! Из всех стран галактики — Германия! В 1986-м году! В разгар холодной войны! Ты мог бы сказать „в Антарктиде на полярной станции“, „в подпольной мастерской алхимика“, но нет — „Германия“!» Юра, поняв, что отступать некуда, как истинный гений конспирации, сделал глубокий, драматичный вдох, набрал в грудь побольше воздуха и пустился в вольное плавание по волнам откровенной, беспардонной лжи. Его лицо приняло скорбное, проникновенное выражение рано осиротевшего вундеркинда. — Это… это салон такой, — начал он, растягивая слова, словно ириску. — «Германия» называется. В Москве, на Арбате, — он говорил медленно, вкладывая в каждый слог трагический пафос, достойный чтеца у памятника Неизвестному солдату. — Символическая серёжка… Видите ли, я… в детстве, во дворе… порвал мочку уха. Грустная, очень грустная история. Не будем вспоминать. А мой… мой покойный друг… — он сделал эффектную паузу, заставив Ирину затаить дыхание и даже перестать жевать, — …он был… ювелиром. Самоучкой. Талантливым. Он решил не просто зашить моё увечье, а… украсить. Превратить недостаток в достоинство. В память о себе. Чтобы я, глядя на неё, помнил… — голос его дрогнул мастерски. — Вот и… не снимаю. Никогда. Это как… частичка его со мной. Вова смотрел на своего партнёра, а у самого челюсть отвисла настолько, что, казалось, вот-вот стукнется о край стола с характерным деревянным стуком. «Боже правый, все святые и товарищ Брежнев лично, — думал он, с титаническим усилием сохраняя каменное, сочувственное лицо. — Он врёт. Он смотрит мне в глаза, и льёт такую слезливую, пафосную ахинею, что у Шекспира бы случилась зависть, и даже ухо у него не краснеет!» Лица за столом переменились с быстротой кадров в диафильме. Ирина замерла, а потом её глаза наполнились неподдельным, жидким, почти материнским сочувствием. Она осторожно, как к раненой птичке, протянула руку через стол и уложила её Юре на плечо, сжав в утешительном, тёплом жесте. — Ой, Юрочка… — прошептала она, и голос её задрожал. — Я и не знала… прости, что спросила. Не думай об этом. Молодой Володя-Худрук тяжело вздохнул, и в его глазах, за стёклами очков, промелькнуло что-то сложное: стыд, раскаяние, смущение и, возможно, даже искорка уважения к такой преданности памяти друга. Он отвернулся, ковыряя ложкой уже остывшую кашу. — Что ж… Сожалею, — пробормотал он, глядя в тарелку. — Мы уж думали, ты это… ну, знаешь, из тех… — его губы скривились в брезгливой, но уже смягчённой гримасе, которую он тут же попытался скрыть, уткнувшись в еду. Внешне Конев даже не дрогнул. Он лишь скорбно, с достоинством кивнул, приняв соболезнования как должную дань своей вымышленной утрате, и тихо, с потухшим взглядом, принялся доедать свой обед, изображая человека, терзаемого благородной печалью.

***

Пообедав под гнётом собственной гениально сработанной легенды, Давыдов, едва дождавшись конца трапезы, буквально за шкирку вытащил Юру из столовой, под благовидным предлогом «срочных дел по оформлению сцены и поискам пропавшего реквизита». Он тащил его за корпуса, в самую глухую, богом забытую часть лагеря, где росла старая, кривая ива, подозрительно напоминавшая местного информатора КГБ. — Ну ты и наплёл! — выдохнул он, останавливаясь в тени дерева и упираясь руками в бока, как разъярённая прачка. Глаза его из-под слегка перекошенных, грязных очков сверкали, как лезвия гильотины в первый день работы. — Ё-моё, Юра! Это же нужно так, с таким размахом, облажать конспирацию! «Друг»! Да ещё и… «умерший»! Ювелир-самоучка!? Ты понимаешь, какой ты сейчас в его глазах? Трагический сирота с физическим увечьем, вечно скорбящий о погибшем гении-ремесленнике! Ты не легенду создал, ты готовый сценарий для мелодрамы «Одинокий пианист с дырявым ухом»! Конев стоял рядом, прислонившись к шершавому стволу ивы, но взгляд его был странным, отстранённым, устремлённым куда-то сквозь листву в ослепительно-синее, безучастное небо. Он явно витал в облаках, наслаждался плодами своего вранья. Такое блаженное, оторванное от реальности поведение Володе не понравилось категорически. Он резко ухватился за его плечи и встряхнул, как нерадивого ученика за партой. — Эй! Земля вызывает космонавта Юрия Конева! Центр управления полётами — блудному пианисту! Ответьте, чёрт возьми, на связь! Приём! Юра медленно, с театральным промедлением, перевёл на него взгляд. В его лисьих, чуть раскосых глазах светилась не привычная паника или озорство, а какая-то глубокая, почти философская ирония, смешанная с самодовольством кота, только что стащившего сметану. — Знаешь, Володь, — начал он тихо, с загадочной, прищуренной улыбкой. — Что? Что ещё? — нетерпеливо, почти свирепо буркнул Давыдов, предчувствуя новый виток безумия. — Есть старая мудрость, — протянул Юра, наслаждаясь моментом. — Хочешь жить — умей вертеться. Это для обычных смертных. А вот хочешь жить спокойно, счастливо и без лишних вопросов в советском пионерлагере с "дырявым ухом" и явно не пионерской серёжкой… — он сделал пауру для драматизма, достаточную, чтобы застрелить слона, — …умей быть евреем. Скорбь, Володенька, — он постучал пальцем по своему виску, — это лучшая броня. И лучший косметический ретушёр для любой, даже самой дурацкой легенды. И, лукаво, победно подмигнув, он потянул ошарашенного, восхищённого и окончательно сломленного Володю за рукав обратно к корпусам. — Пошли, дорогой мой Штирлиц. Ира гадать сегодня собирается! Пропустить такое — грех!