Кувырок во времени

По жестяной крыше барака, по подоконнику барабанил дождь. Не угрожающий ливень с промокшим до трусов пионерским галстуком, а тот самый, идиллический, летний дождик, который в советских фильмах символизирует очищение и надежду. Умиротворение и духота этого вечера, пусть из приоткрытой форточки и поддувал свежий, дождевой, пахнущий озоном и гниющими уборными воздух, ощущались в тесной комнате вожатского корпуса плотно, почти осязаемо, как тяжёлое, но мягкое одеяло из чистого ностальгического пафоса. Свет от голой лампочки под потолком, вероятно, одобренной ГОСТом для освещения мест невысокой ответственности, отбрасывал жёлтые, неровные круги на стены, заставленные чемоданами и гитарами — обязательными атрибутами духовных исканий юности. Воздух был коктейлем из ароматов: мокрая вата рубашек, дешёвый табак «Прима» (патриотичный выбор настоящего мужчины), сладковатый дух подгнивающих яблок и едва уловимый запах плесени — фундаментальный, базовый аромат любого советского лагеря. — Ой, нет! Погодите-ка, товарищи! Дама — это у нас что значит? — замахала рукой Ирочка Петровна с видом первооткрывателя структуры ДНК, прикладывая указательный палец к пухлым, подкрашенным дефицитным блеском губам. Её вид был таким сосредоточенным, таким исполненным исторической миссии, будто она не раскладывала засаленные игровые карты неизвестного происхождения на узорчатом одеяле, а председательствовала на пленуме, решающем судьбу пятилетки. Сидя в тесной, почти партизанской, компании на двух сдвинутых кроватях — Худрук, угрюмый Женя и внезапно оживлённый Юра (главный сюрприз вечера), — Давыдов часто, нервно моргал. Он, честно говоря, до сих пор не мог поверить в то, что его сорокалетняя, видавшая виды задница сидит на этом продавленном матрасе и наблюдает за сеансом массового самообмана. И в то же время с холодной, хирургической ясностью понимал: они уже вовсю меняют будущее. Опять! Этого конкретного гадания, в этой комнате, с этой колодой, украшенной подозрительно похожими на готические символы, не было и в помине в его прошлой, «канонической» жизни. Но вот же они, сидят, как милые идиоты. И Юра… Боже, Юра! Его взрослый, уставший от абсурда реальности пианист, тот самый, что неделю назад смотрел на рояль как на инструмент пытки, сейчас увлечённо следил за раскладом с искренним, почти инфантильным азартом. Он смеялся — звонко, беззаботно, — и комментировал каждую карту с таким энтузиазмом, будто от этого зависела его будущая карьера в ЦК. Даже вечно недовольный зевака Женя, в конце концов, слез со своей кровати, поддавшись магии коллективной глупости, и присоединился к дружной, хотя и отчаянно странной, кучке. — Что за муть, Ир? — процедил Женя, закуривая. — Ну ты вправду в эту мистическую дребедень веришь? Это же пережиток тёмного прошлого, опиум для народа, если ты не в курсе… — не успел тот и договорить свою пламенную речь, как был присечён суровым, испепеляющим взглядом женщины. Взгляд этот явно прошёл школу выживания в общежитии и мог остановить на скаку не только коня, но и зарвавшегося философа-диссидента. — Верю! А ты — не мешай, энергетику сбиваешь! — отрезала она с интонацией старшей пионервожатой. — Вот смотрите, сейчас… На кого бы мне расклад… — её взгляд, как луч прожектора, скользнул по лицам, выискивая самую податливую жертву. — Юр! Давай на тебя! Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что тебе судьба, то есть объективные исторические закономерности, готовят! Она перевела взгляд на Коневва. А тот, взрослый мужчина с морщинами у глаз, нажитыми в борьбе с консерваторией, жизнью и самим собой, сощурился, закивал с видом заговорщика, готовящегося к свержению режима, и пододвинулся поближе. «Нет, — думал Володя, наблюдая за ним с нежностью и диким сарказмом, — ну точь-в-точь как маленький!». — Ир, ну зачем на меня? — попытался отшутиться Юра, делая вид, что ему неловко. — Лучше бы на Володю… Он у нас загадочный, многогранный… — Ещё один комментатор! — она грозно махнула рукой в сторону окна, за которым дождь, словно встав на сторону Ирины, вдруг усилился, застучав по стеклу с такой яростью, будто хотел выбить его. — Если заняться нечем — вон, идите плакаты вешать в столовой к завтрашнему дню… Или бельё из-под дождя собирать! Общественно полезный труд — лучшая альтернатива буржуазному мистицизму! — Ну, я тогда пожалуй… — пожал плечами Евгений, явно готовый променять тёплую комнату и зрелище на перспективу мокнуть под дождём ради абстрактных идей, и покинул комнату, хлопнув дверью с выражением лица человека, сохраняющего интеллектуальное достоинство. Худрук, наблюдавший за всем этим цирком с выражением глубокого, почти профессионального скепсиса (видимо, уже тренировался для будущей карьеры критика), лишь хмыкнул. Но старший Володя, прошедший школу чтения микроскопических эмоций на лицах пациентов, заметил, как тот незаметно подался вперёд, а его взгляд стал цепким и внимательным, как у кота, наблюдающего за танцующей мышью. Интерес, хоть и тщательно скрываемый под маской превосходства, был налицо. — Давай-давай, Ир, развлекай народ! — подначил Юра, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку кровати с видом римского патриция на пиру. — Нагадай мне побольше… денег! Конвертируемой валюты, желательно. И славы всемирной! Чтобы играл в Карнеги-холле, а «Правда» писала разгромную статью о моём буржуазном уклоне! — он усмехнулся, и было видно, что в этой шутке была лишь сотая доля шутки, остальное — горькая ирония прожитых лет. И в этот момент он, уже собравшись по-дружески, по-стариковски упасть головой на плечо Володи, совершил резкий, неестественный, почти гимнастический вираж и облокотился на спинку кровати, как будто его вдруг потянуло в бок. Жест был таким явным, таким нарочито неловким, что Худрук тут же насторожился, как сторожевой пёс, учуявший фальшь. Его взгляд стал холодным, оценивающим, скользнул от одного «новичка» к другому, выстраивая в голове какую-то сложную, идиотскую теорию. — Так… — Ирина, не замечая подводных течений, выложила карты веером, ворча себе под нос как настоящая ворожея из дешёвого романа. — Король червей… и шестёрка бубей… Хм… Это, по-моему… — она сделала паузу для драматизма, — большая любовь. Сильная. Но… с трудностями. Очень большими трудностями. Давыдов, сидевший напротив, прикрыл рот рукой, скрывая непрошеную, истерическую улыбку, которая рвалась наружу. «Ах, Ирочка, золото ты моё, — думал он, чувствуя, как внутри всё обрывается от смеха. — Если бы ты знала! «Трудности» — это когда твой возлюбленный — мелкий пионер из прошлого, который сейчас сидит перед тобой, а ваши отношения угрожают пространственно-временному континууму! Это тебе не ревность или бытовуха!» — Будущее какое-то у тебя… Странное, — Ира нахмурила свои тонкие, выщипанные в ниточку брови, вглядываясь в карты, будто в шифровку от резидента. — Что-то… ничего понять не могу. Ясности нет. Всё как в тумане. Одно перетекает в другое… Линии судьбы путаются… — Какое-то… смешанное оно у тебя, — заключила она наконец, разводя руками с видом учёного, потерпевшего фиаско в важном эксперименте. Ирина вертела карты так и эдак, прищуривалась, пыталась сопоставить несоотносимое, но картинка не складывалась, словно судьба Юры была собрана из пазлов разных наборов. «Слишком запутано», — видимо, решила она, не подозревая, что сказала самую точную вещь за весь вечер. — Вов, давай тебе погадаем? — через некоторое время, уже смирившись с «запутанностью» Юры, спросила женщина, перемешивая колоду для нового подхода. Её взгляд был участливым: мол, не сиди букой, присоединяйся к коллективному помешательству, это сплачивает. Давыдов мягко, но с железной решимостью человека, знающего, что его будущее и так достаточно перекрутило, покачал головой. — Спасибо, Ирин, ценю твои светлые помыслы, но… я, наверное, пойду. Рано вставать завтра, великие дела ждут, — он потянулся, зевнув нарочито широко и театрально, как в плохой пьесе, и поднялся с кровати, потягиваясь к ручке двери. — Я тоже, пожалуй, пойду… поддержу товарища, — поднялся и Юра, явно следуя его тактическому отступлению. Он подошёл к Ирине, взял её за руки с пафосом, достойным вручения правительственной награды, и с игривой серьёзностью заявил: — Ирина! Ты — настоящая колдунья! Видишь всё насквозь! Прямо в душу смотришь! — И, звонко чмокнув девушку в раскрасневшуюся от смущения и удовольствия щёку, выскочил за Володей, как школьник после удачной шутки. — Ой, да ну тебя, пустомеля! Гад такой! — крикнула она им вслед, но в её голосе слышались смех и неподдельное удовольствие от комплимента, пусть и от такого.

***

Лёжа в постели в темноте минут через сорок, Давыдов слушал, как за окном дождь стихает, переходя в тихий, убаюкивающий шепот, на который советская цензура наверняка имела бы особое мнение. Он зевал во весь рот, чувствуя, как приятная, честно заработанная физическим трудом усталость разливается по мышцам, покалывая в плече от удара об шкаф. Как же было чертовски, божественно, непередаваемо замечательно засыпать без помощи маленьких белых химических костылей, просто потому что тело устало таскать по лагерю своё сорокалетнее бремя, а душа… душа была на удивление спокойна, словно приняла валерианки. — Вова… — раздался в темноте робкий, но пробивной, как бур, голос. Голос Худрука. Он не спал. Очевидно, мучимый вопросами мироздания и подозрениями насчёт новеньких. Давыдов открыл глаза, уставившись в потолок, где от веток за окном плясали тени, напоминавшие то ли демонов, то ли просто плохо нарисованных пионеров. — М? Да, Володь? Со стороны соседней койки послышалось интенсивное шуршание, будто её обитатель ворочался, пытаясь придать своему телу позу, максимально располагающую к душевной беседе. Затем — затяжная, многословная пауза, настолько красноречивая, что её можно было бы издать отдельной брошюрой «О природе советского молчания». Давыдов уже начал думать, что тому просто померещилось, что он что-то хотел спросить. Но нет, пытка продолжилась. — Да я… — голос сорвался на фальцет, затем, взяв себя в руки, продолжил, с трудом выталкивая слова, как неудобную правду. — И не знаю, как… о таком вообще спрашивать-то. Мы же и знакомы-то… всего ничего. День, по сути. «О, великий матерный боже, — промелькнуло в голове у Володи, и он мысленно перекрестился. — Начинается. Сериал «Юношеские терзания Владимира Давыдова». Сейчас будет...» — Да выкладывай уже, чего томишь, — потребовал он, делая свой голос максимально нейтральным, почти медицинским, как при сборе анамнеза у стеснительного пациента. — А то я свет включу, и мы поговорим при ярком свете социалистической действительности. — Не надо! — слишком быстро, почти панически отозвался тот. Послышался скрип пружин — он явно сел. Давыдов, подчиняясь внутреннему голосу садиста и режиссёра этой комедии, тоже приподнялся на локте, повернувшись в его сторону. В слабом, предательском свете, пробивавшемся из коридора через щель под дверью (видимо, чтобы вожатые не предавались тайным порокам в темноте), он видел лишь смутный, напряжённый силуэт. — Кхм… — молодой Володя прокашлялся, явно смачивая пересохшее, от страха, горло. — А вас с Юрой… ничего не… не связывает так… Ну-у… особенное? Слова повисли в темноте, густые, неловкие и пахнущие дешёвым одеколоном и страхом осуждения. Давыдов почувствовал, как его собственное сердце сделало непроизвольный, гулкий удар, отозвавшийся эхом в пустом желудке. Мозг лихорадочно заработал, как арифмометр, перебирая варианты ответов: правда (с последующей госпитализацией в психушку), ложь (самый разумный путь), полуправда (самый сложный). Он уловил, как с другой стороны стены, от комнаты Юры (они, к великому счастью и для приличия, были поселены порознь со своими юными аналогами), донёсся чуть слышный, приглушённый звук — будто кто-то тоже затаил дыхание, прильнул к стене и превратился в одно большое ухо. И тогда старший Володя, глядя в темноту на своего юного, напуганного собственной смелостью и общественным мнением двойника, медленно, с достоинством, как будто зачитывая постановление собрания, покачал головой. Хотя тот вряд ли разглядел это движение в полумраке. — Мы друзья, — произнёс он голосом, в котором не дрогнула ни одна нота, голосом человека, констатирующего, что вода мокрая, а небо синее. — Старые, проверенные, как говорится, временем и обстоятельствами, друзья. С детства знакомы. Вот и всё. Никаких «особенных» связей, кроме дружеских. Всё в рамках устава и морального кодекса. Закрыли тему, в общем. Со стороны кровати Худрука донёсся длинный, сдавленный, явно облегчённый выдох. Звук был таким красноречивым, таким откровенно-радостным, что старшему Володе прямо физически захотелось засмеяться или пнуть что-нибудь. «Вот же ты, урод, — подумал он с горькой, ядовито. — Сидишь, боишься, что твоё собственное будущее «я» окажется… таким. Извращенцем. Педиком. Не таким, как все.». В комнате повисла тяжёлая, но уже иного, более простого качества тишина — тишина после снятия обвинения. Чтобы разрядить её, Володя-младший, видимо, почувствовав неловкость и желая загладить вину за свои подозрения, первым нарушил молчание, резко сменив тему на что-то патриотичное и безопасное: — Ждёшь завтра? Детей-то? Как настрой, боевой? Голос его звучал уже почти нормально, лишь чуть выше обычного, с фальшивой бодростью. — Жду, — просто, без энтузиазма ответил Давыдов, снова опускаясь на подушку, которая пахла нафталином и чужой жизнью. — Настрой… как у советского человека. Готов к трудовым подвигам. — Он закрыл глаза. За окном дождь окончательно стих, и ночь, тёплая, влажная, полная запахов мокрой листвы, сырой земли и глобальной, вселенской нелепости, вступила в свои полные права. Ночь, полная прошлого, настоящего и невероятно, идиотски запутанного будущего, продолжалась. А завтра привезут детей. И всё начнётся по новой. Или не совсем.