Средь тысяч звёзд

      Тьма опускалась на ночной Корусант. Дворец императора, сиял серебром в черноте ночи под звёздами, но, даже так, вопреки материалам, из которых был сооружён, это место казалось слишком мрачным и леденящим.                       Вейдер шёл по замку Дарта Сидиуса, предвкушая, что его ждёт. Как и следовало думать, император почти сразу узнал о гибели близнецов, и помимо беспросветного горя, которое сейчас окружало тёмного лорда, сей факт тоже не сулил ему ничего хорошего. И тем не менее, Вейдер не сдавался. За всю свою жизнь он столько перенёс, столько пережил, что теперь никакая боль не могла сломить его. Казалось, он был готов к любой боли.                       С лёгкостью распахнув тяжёлые резные двери в тронный зал, тёмный лорд решительно вошёл в помещение и, продвинувшись до середины, опустился на одно колено.                       — Мой повелитель, — как всегда, грубым и без эмоциональным голосом, произнёс Вейдер, хотя Дарт Сидиус, в полной мере ощущал, какая буря боли, страданий и тьмы сейчас окружала его ученика.                       Впрочем, до чувств Вейдера ему было всё равно, куда важнее было то, как можно использовать любые изменения в его жизни себе во благо. А одного из благ эта глупая выходка Падме на свадьбе уже успела лишить императора.                       — Я знаю, что произошло, владыка Вейдер. Я знаю о том, что вы с сенатором Амидалой потеряли детей… — на первый взгляд спокойный и почти безразличный тон Дарта Сидиуса можно было принять за манерное выражение соболезнований, или даже за какую-то длю сочувствия, но, зная императора, ни о каком сочувствии не могло идти и речи.                       После двух первых фраз в тронном зале воцарилось молчание, ещё несколько мгновений Дарт Сидиус тянул бесконечно текущее время, а затем… Затем напрочь опроверг даже малейшее подозрение о том, что у него могла быть даже крупица сострадания хоть к кому-либо.                       — И это было огромной ошибкой! — громко выкрикнув сии слова, император сорвался с места и, выпуская все потоки тёмной стороны Силы, которые закипали у него в душе и разуме от крайнего разочарования, с особым ожесточением вскинул руки и направил в сторону Вейдера сокрушительные разряды молнии.                       Электричество больно било, сквозь металлическую броню, это была пытка, наказание за то, что не оправдал ожидания своего учителя, но ещё большее наказание за то, что не смог уберечь их, своих детей.                       Вейдер не дёрнулся с места, хотя, Сидиус прилагал все усилия, чтобы причинить ему боль, но тёмный лорд понимал, как и каждой клеточкой своего тела ощущал, что он был виноват, он должен был быть наказан, он заслужил.                       — Ты разочаровал меня, мой ученик! — усиливая потоки молнии с ещё большим ожесточением и ненавистью кричал Сидиус, так сильно, что казалось, даже его янтарные глаза пылали пламенем от «праведного» гнева.                       Увеличение дозы электричества откровенно испытывало костюм жизнеобеспечения на прочность, некоторые системы стали выходить из строя, броня трескалась в самых уязвимых местах, некоторые микросхемы и датчики начинали искриться и взрываться. Вейдеру было ещё труднее и больнее выдерживать это наказание. От тяжести своего противостояния боли и страданиям, тёмный лорд даже опустился на второе колено, но при этом всё ещё продолжал гордо принимать должное, раз никак больше не мог искупить свою вину.                       Вейдера не волновали, ни Империя, ни Сидиус, вину и разочарование он ощущал лишь перед Падме, перед своими детьми, за то, что не смог уберечь их, перед самим собой… И это было в тысячу раз болезненнее, нежели любая молния, посланная Сидиусом.                       — Своей нерасторопностью и глупостью ты лишил меня двоих будущих учеников! Адептов тёмной стороны Силы и последователей Империи! И ты поплатишься за это!                       Сидиус вскрикнул так громко, что казалось, его голос эхом стал отдаваться по всему помещению и, вместе с этим, усилил потоки молнии до максимума, так сокрушительно, что даже несломимый Вейдер не смог больше удерживаться на ногах.                       Получая огромный урон и, чувствуя, как его костюм постепенно выходит из строя, давая всё больше сбоев и огромных трещин в броне, тёмный лорд, поначалу опустился на руки, упираясь механическими кистями в мраморный пол, а затем, ощущая, как весь мир перед глазами плывёт, и вовсе рухнул наземь, понимая, что если император его убьёт здесь и сейчас, то это будет вполне заслуженно и оправданно. Падме была невредима и в безопасности, его дети погибли, по его вине, по факту, Вейдеру не за чем было больше жить…                       Но в планы хитрого Дарта Сидиуса не входило убивать своего ученика.                       — Ты разочаровал меня, владыка Вейдер! Однако, смерть, будет слишком лёгким наказанием для тебя… — доведя тёмного лорда почти до потери сознания, когда его костюм буквально едва удерживался в работоспособном состоянии из последних мощностей, император прекратил посылать потоки молнии и, вновь вернувшись в своё величественное, спокойное состояние, сложив руки за спину, медленно прошёлся по залу.                       — Я приказываю тебе пребывать в этой повреждённой броне до тех пор, пока ты не похоронишь своих детей, — безразлично глядя на то, как Вейдер, тяжело дыша и всё ещё мучаясь от пытки, пытался тщетно подняться на ноги, холодно произнёс Сидиус, — И запрещаю, слышишь, запрещаю любому, кто имеет подобную возможность помогать тебе. Может быть так, ты почувствуешь всю боль и разочарование, которое ощутил я, лишившись двух отличных учеников.                       Договорив эти фразы, император плавно вернулся обратно к трону и, заняв своё место на нём, то, что причиталось ему по праву силы, то, где он находился до начала разговора, чётко и пренебрежительно добавил:                       — А теперь убирайся с глаз моих долой! Я не хочу ни видеть, ни слышать тебя до тех пор, пока ты не искупишь свою вину! Хотя, твоя вина не восполнима…                       Похороны Люка и Леи проходили на Набу, так захотела Падме, после того, когда увидела своих мёртвых детей и до конца убедилась в том, что они действительно погибли, погибли по её вине. Для Амидалы смерть близнецов была такой же трагедией, как и для Вейдера. Для обоих родителей не существовало большей боли, чем потерять своих детей. Но, в отличие от своего супруга, во всём этом женщина винила себя. Если бы она не сбежала со свадьбы, если бы смирилась со своей судьбой… Ещё тысячу «если» крутилось у неё в голове, пока по щекам катились горькие слёзы, пока два маленьких летающих гробика плавно плыли к месту их захоронения…                       Вейдер и Падме выбрали кладбище за пределами столицы, уединённое и тихое, с видом на те самые луга с водопадами, где у супругов было их первое свидание. Так символично, место, где всё начиналось, и место, где всё заканчивалось на данный момент.                       Падме не обращала внимание ни на что, она не видела, как тяжело и плохо было двигаться Вейднру, как, казалось, болезненно ему давалась каждая минута, проведённая в повреждённом костюме, Амидала даже не замечала самих этих повреждений, она лишь неотрывно смотрела на гробики со своими детьми, и, словно в каком-то страшном сне, в последний раз прощалась с ними.                       Вот в разрытую могилу опустилось то, что осталось от её детей, навсегда исчезая из этого мира погибшей надеждой на счастливое материнство, вот Амидала дрожащими холодными руками бросила белые цветы с трепещущими на ветру лепестками в могилки, и всё… Мир рухнул для неё окончательно, вместе с потерей Люка и Леи, а горе, вырвалось наружу, сквозь неудержимый приступ плача.                       Громко разрыдавшись, Падме, сама того не соображая, кинулась на плечо к Вейдеру, и крепко-крепко прижалась к нему, как будто тёмный лорд сейчас мог ей помочь, мог её защитить, уберечь.                       От этого спонтанного движения возлюбленной, и так еле удерживаемый себя в более или менее дееспособном состоянии, ситх чуть качнулся на металлических ногах, перед глазами всё потемнело, то ли от слёз, то ли от боли моральной, то ли от боли физической, и Вейдер с трудом смог устоять на месте, в таком ужасном состоянии, но ему сейчас это было всё равно… Всё всё равно, кроме гибели его детей и страданий его ангела…                       Стараясь быть непоколебимым, старясь быть сильным, таким, каким он нужен был сейчас Падме, тёмный лорд лишь крепко-крепко прижал свою супругу к себе тяжёлыми механическими руками. Он был нужен ей, это было их с любимой общее горе, и он будет стойким и непоколебимым до самого конца, до последнего вздоха, ради его ангела…                       Вернулись обратно на Мустафар, в замок Вейдера, несчастные родители ещё не скоро. И от этого состояние ситха становилось всё тяжелее и тяжелее, системы жизнеобеспечения с каждой минутой одна за одной начинали отказывать, начинало труднее видеть, идти, дышать, но тёмный лорд делал один болезненный шаг за другим, лишь бы быть рядом, лишь бы помогать любимой.                       После случившейся на кладбище истерики, Падме, в отличие от своего супруга, впала в какое-то отстранение, она не разговаривала, не смотрела по сторонам, просто тихо двигалась вперёд, чисто на автомате, а по щекам продолжали и продолжали литься редкие слёзы.                       Войдя в свои покои, которые с некоторых пор стали для неё тюрьмой, Амидала, словно призрак, подплыла к огромной кровати и рухнула на чёрную «траурную» постель, беспомощно обнимая подушки.                       Видя её страдания Вейдер вскинул было руку, в надежде что-то сказать или, хоть как-то помочь, но, в этот самый момент, костюм жизнеобеспечения отказал полностью, последние системы, поддерживающие ситха в порядке вышли из строя, и тёмному лорду стало совсем плохо. Тяжёлая механическая рука, вскинутая вперёд, безвольно опустилась обратно, и, задыхаясь, в искрящемся «одеянии», Вейдер стал опускаться на пол, тоже погибая.                       Сначала на одно колено, потом на второе, потом упав на спину, ситх был так измучан всем произошедшим, что уже ни на что не был способен, только лишь, хриплым, тусклым голосом произносить одно единственное слово…                       — Падме…                       Как оказалось, в момент такого сильного горя и страдания не только он был нужен своей супруге, но и она была нужна ему, как сама жизнь.                       Поначалу, убитая своими страданиями, Амидала не замечала того, что происходит вокруг, как медленно угасает самый сильный ситх в Галактике прямо у неё на глазах, но…                       Это самое проникновенное и душераздирающее слово «Падме», внезапно вторглось в её сознание и разбило стеклянную преграду, закрывающую женщину от реальности.                       Амидала услышала призыв о спасении, и, обернувшись, мгновенно вынырнула из своего забытья и шока. Она только что потеряла самое ценное в жизни, потеряла своих детей, и, да, пусть её супруг больше не был Энакином, пусть он был Вейдером, но, в отличие от той встречи на Мустафаре, она понимала, что где-то глубоко в душе всё ещё любила его, любила любого, и не хотела потерять. Осознание о том, что Вейдер — последнее дорогое, что осталось у неё в жизни после гибели Люка и Леи пришло к Падме лишь сейчас, и она с содроганием сердца кинулась к нему на помощь.                       Резко бухнувшись на колени, подле умирающего ситха, Амидала стала нажимать кнопки на его костюме и поправлять микросхемы. Она не слишком смыслила в технике, но какие-то базовые знания у неё имелись. Вместе с тем, женщина, понимая, что не справится сама, неистово звала на помощь, пытаясь продлить время жизни любимого, до тех пор, пока прибудут медики и техники.                       Система вентиляции шлема, вопреки всем стараниям Амидалы, отказала, и Вейдер начал терять сознание, постепенно погружаясь во тьму. Ситуация была критическая, и Падме стояла перед непростым выбором: рискнуть и снять защитную броню с головы ситха, оставив его без маломальской герметичности костюма, или же ничего не предпринять и позволить супругу жадно глотать последние частицы заканчивающегося воздуха.                       Выбор, скажем так, был плачевным, но он был, и женщина решила пойти на риск. Отсоединив зажимы, и с трудом стянув с любимого ненавистный ей металлический шлем, она увидела настоящее лицо «Энакина», бледное, изуродованное, едва живое, но такое любимое.                       А в том, что этот человек был по истине любимым для неё она уже не сомневалась, больше не сомневалась.                       Тёмный лорд глубоко вдохнул не отфильтрованный воздух и громко откашлялся, по крайней мере, сейчас он мог хоть как-то дышать, нежели в шлеме. Он был жив, жив для неё одной, для Падме, и она знала, что больше его никуда не отпустит.                       Где-то за дверями послышался шум приближающихся дроидов и медиков, спешащих тёмному лорду на помощь, однако, для Амидалы сейчас весь мир замер только вокруг с ним вдвоём.                       Под волей эмоций, всё ещё боясь потерять и Вейдера, так как потеряла детей, нет, так, как могла потерять только его одного, Падме невольно склонилась над ситхом и крепко-крепко поцеловала его в губы. Тёмный лорд уже достаточно плохо соображал, но он ответил на поцелуй своей любимой, возможно, даже, если этот поцелуй был бы для него последним.                       Ведь после того случая на Мустафаре, они целовались впервые, по-настоящему, чувственно, страстно, влюблённо, утоляя их общее горе и вдыхая друг в друга жизнь!