Была бы лошадь (седло найдётся)

Oh, my dark-eyed friend I've recalled you again Soft voices that speak nothing Speak nothing to the end «Oh, mother of Earth», the blind they call But yet stay behind the wall Their sadness grows like weeds upon my thighs and knees Oh, mother of Earth, the wind is hot I tried my best, but I could not And my eyes fade from me in this open country        «Mother of Earth» — The Gun Club

       В каждой группе взрослых путешественников, Соррун знала по опыту, имелась своя динамика. Обычно присутствовал «самый ответственный», его заместитель, самый «оторва», или рассеянный, или авантюрист, в общем, тот, за кем следовало бы неукоснительно вести некоторые наблюдения ради общего же блага, тот, кому всё время хотелось в туалет, или есть, или спать, и, возможно, тот, кто постоянно куда-то девался; ещё нередко имелся ипохондрик, но им мог спокойно являться кто-то из вышеперечисленных. В общем, как выяснилось, жизнь Соррун мало к чему готовила касательно Средиземья, но чего она точно не ожидала и не предполагала ни во снах, ни в мечтах, ни в кошмарах, так это того, что, путешествуя с тандемом эльфов, Эовин возьмёт на себя роль «самого ответственного», и Соррун, само собой разумеется, станет её заместительницей. Какие-либо переживания принцессы по поводу того, что процессия случайно упустит Теодреда и его эоредов в Истэмнете, сошла на нет, стоило хоть немного отдалиться от границы Лориэна — эльфы встали поить лошадей у ближайшего ручья и начали петь. — Кто знает, в какие реки ему потом впасть, — степенно заметил Мормерильбен, пока Лоссенар звонко отдавал честь куплету. — В Андуин, — прокомментировала Эовин, у которой на лице было написано ровно то, о чём Соррун думала. — Кто знает, в каких водах течь нашей песне, — и бровью не повёл темноволосый эльф. И начал подпевать на рефрене. Соррун, неловко поелозив, достала трубку и принялась её раскуривать. Эовин, вздохнув, села рядом с ней. Привязанные лошади, как заворожённые, слушали эльфов и махали ушами; солнце светило тёплое, ласковое, обещая добрую весну; и ветер не склонял травы, не доносил никакого эха. На целые лиги вокруг компании не было, очевидно, ни души. Тем временем Лоссенар и Мормерильбен, делая мягкие пассы руками, всё пели и пели что-то мягкое и бодрое, едва ли напоминающее грустные, почти заупокойные, мелодии Лориэна. — Я тут подумала, — вдруг начала Эовин, — что от того, наверное, люди и курят, чтобы скоротать время. Соррун искоса посмотрела на неё. — Могу поделиться, — предложила, — но если уже не куришь, то лучше и не начинать. — Да я бы и не попросила, — отмахнулась Эовин, поджав колени. — Но всё равно ведь… как странно получается. — Ничего странного, так оно, в общем-то, и есть, — пожала плечами Соррун. И осторожно выдохнула ровное кольцо дыма, как её учили в Альдбурге. — Курение заполняет время, если его много… ещё это отличный повод или спрятаться от компании или, наоборот, подружиться с кем-нибудь. — А ты почему начала? — с искренним любопытством спросила Эовин. Соррун задумчиво нахмурилась. На факультете у неё хватало курильщиков, и выходили они на улицу группами; так что если очень хотелось найти друзей, но не хватало естественной харизмы, то необходимо было, как минимум, иметь при себе зажигалку, а то и две, но лучше три. Так, собственно, процесс и начался, а потом он окреп, когда пошли посиделки, квартирники, вечеринки, и хотелось сбегать из замкнутого пространства, чтобы перевести дух от шума, чрезмерного общения и сладкого дыма. Ко всему прочему, во время хандры, вызванной той или иной причиной, было приятно слушать грустную музыку и заполнять пепельницу. И тем не менее, курить она никогда никому не советовала — от вредных привычек тяжело избавляться. — Разные были причины, — пожала, наконец, плечами Соррун. Не было смысла, оборачиваясь назад, всматриваться в размытые лица тех, для кого она успела стать призраком. Много было прекрасного там, за плечом: и заливистый смех, и девичий грех, и босанова в любимом кафе, и пенка от капучино, и каблуки, и рюмки, и экран телефона ночью, и музеи, и бары с живой музыкой, и дом с родными, и Инга, — не оно ушло, а саму Соррун за руку увели, и было грустно, но на то, наверное, имелись какие-то свои причины; по крайней мере, хотелось верить, что случайности неслучайны, раз уж погибла от нечаянной руки Чаяны. — Главное, что я продолжаю курить, потому что мне нравится, — добавила Соррун. — А на прошлое оборачиваться стоит… только если оно скалит клыки. Иначе… не надо. — Хм, — Эовин смерила её задумчивым взглядом, словно чувствуя широкое пространство между строк. — Тогда ладно. Эльфы, между прочим, всё ещё пели.

***

Через несколько дней, когда самым тщательным и осторожным способом объехали верхнюю часть Истэмнета, решили разбить лагерь недалеко от границы Фангорна. Эоредов не было, на просторах равнины эльфийские взгляды не заметили ни одного всадника, следовательно, это означало, что, скорее всего, конница или патрулировала нижнюю часть Истэмнета, или и вовсе пребывала на другой территории; в обоих случаях не было лишним подождать, чтобы удостовериться. Ко всему прочему, «то самое время месяца» настигло Эовин, и поскольку оно принесло ей спазмы, сочли нужным дать ей возможность с комфортом провести время вне седла. Эльфы, за своё долгое существование потерявшие чрезмерное чувство такта, потому и настояли на том, чтобы разбить лагерь у леса Фангорн, чтобы легче было ходить за необходимыми травами. — Плодородие следует уважать, ибо оно является делом… серьёзным, — заявил Мормерильбен, когда в первую ночь у границы леса занялся огнём. Хотя костёр разводили на солидном расстоянии от линии деревьев, Соррун всё равно чувствовала себя немного неуютно. Порой казалось, что лесная стена на неё смотрит, и взгляд интерпретировать не удавалось. Он не был… злым. Но и добротой оттуда не исходило. Эовин в ответ эльфу что-то невнятно пробормотала и, скрючившись, перевернулась на другой бок, спиной к вспыхнувшему костру. — А где Лоссенар? — опомнилась Соррун, сознание которой слегка задурманил далёкий шум листьев. — Ушёл кланяться лесу, — ответил Мормерильбен, вытягивая к огню изящные эльфийские сапоги. — А-а-а, — протянула Соррун. — Мы не на территории Фангорна, — немного погодя продолжил Мормерильбен. — И всё же, дыхание его чувствуется на ветру. Не стоит искушать древних. Тем более, что многие из них, потеряв дар речи, потеряли и чувственность. — Чувственность? Мормерильбен кивнул. — Покуда создание имеет возможность… испытывать доброту… оно живо. Стоит потерять её… пусть душа не мертва, но сердце гнило. Многие наши собратья потому и уходят на Запад… чтобы ожить… чтобы остановить тлен. — На Западе, значит… нельзя потерять свою доброту? — нахмурилась Соррун. — Не имею представления, — еле заметно пожал плечами эльф. — Оттуда не возвращаются. Меня куда больше интересует, рождаются ли за горизонтом дети у моих сородичей. — О, — у Соррун дрогнуло сердце от сочувствия, — ты бы хотел семью? Мормерильбен какое-то время молчал. — Мои родители давно уплыли, — заговорил наконец, — так давно, что я не помню их запаха. Они всегда хотели много детей… родился лишь я, потому мне и дали нейтральное имя, а не мужское. Они мечтали и о сыновьях, и о дочерях. Хотелось бы мне знать, воплотилась ли их мечта… есть ли по ту сторону горизонта братья и сёстры. Нашли ли мои родители то счастье, которое искали. И стоило ли оно того, чтобы отречься от родины. Его безукоризненное лицо, светлое от огня, задумчивое, казалось печальным, даже скорбным. — Они звали тебя с собой? — не смогла не спросить Соррун, понимавшая, какого это, расстаться с семьёй. — Нет, — качнул головой Мормерильбен, — поскольку знали, что я бы не пошёл. Волнам не смыть с меня любовь к травам, ручьям и мэллорнам, — его взгляд стал далёким. — Я был в Серых Гаванях и касался пальцами дерева кораблей. Я слышал чаек и пляшущую в водах рыбу. И хотя белые гребни волн омыли меня… сердце моё здесь, на этой земле. И я ей всё ещё нужен. Может быть, придёт и мой час уйти… и тем не менее… покуда он не настал, моё место здесь. Соррун не знала, как его утешить, и не была уверена в том, что он нуждался в пустых словах. — Спасибо, что… ну, — и, чувствуя себя нелепо, неопределённо махнула рукой. Эльфы напоминали внешне людей, разумеется, но были далеки от них, и казалось порой, что расстояние между ними не сократить никак; слишком многое они пережили, слишком многое они помнили, слишком тяжела для них была ноша заката владычества своей расы. Эльфы сияли первозданным светом холодных беспристрастных звёзд, и люди для них были не более, чем деревьями, хрупкими, недолговечными. Потому путешествовать с Мормерильбеном и Лоссенаром не было ни «естественно», ни легко; понять их суть представлялось делом сложным, если не невозможным; и всё-таки, Эовин и Соррун останавливались у каждого ручья, у которого спутники хотели спеть, и не торопили их, несмотря на призрачную опасность, висевшую над Теодредом, и слушали чистые, как серебро, голоса, и позволяли себе чувствовать умиротворение постепенно наступавшей весны. Может быть, звонкие воды уносили с собой благословления медленно уходившей с континента сказки, и кому-то где-то это было нужно; а может быть, они пели и для себя, и для своих спутниц, заточая в памяти мост, протянутый между двумя расами, такими разными, но всё же похожими; а может быть, это вообще ничего не значило, кроме крохотной радости, щедро разделенной, и тогда доброта была ответным подарком. — Люди умеют слушать, — тень улыбки скользнула по лицу Мормерильбена. Наверное, это означало «не за что». Соррун неторопливо набила трубку и не менее неторопливо раскурила её. Табак в кисете заканчивался. — Хочешь попробовать? — вопрос слетел с языка, словно птица. Мормерильбен медленно моргнул. — Эльфы… не курят, — осторожно ответил он. И добавил, как будто немного неловко, — знакомые мне, по крайней мере. — Понимаю, — ничуть не обиделась Соррун. — Но не хочешь ли попробовать? Я протру платком мундштук. — Попробовать? — медленно переспросил Мормерильбен. Перевёл взгляд с её лица на трубку, и обратно. — Я… не умею. И… разве у тебя не осталось мало табака? — Хватит ещё дня на два-три, — пожала плечами Соррун. И улыбнулась, — мне не жалко. По крайней мере, попробуешь в не самой плохой компании… а как набивать, нагревать, раскуривать, тянуть и чистить я тебя научу. Если захочешь, даже покажу, как делать колечки дыма. Мормерильбен медленно моргнул. На удивление, искра робости блестела в его беспристрастном взгляде. — Однажды я умру, — продолжила Соррун, отворачиваясь, — все люди когда-нибудь умирают. И даже если тебе понравится курить, трубок ты сменишь много. И всё-таки, ты запомнишь, что я поделилась с тобой тем добром, что у меня было. И может, тебе потом будет не так грустно. — Хм, — послышалось так тихо, что Соррун даже подумала, будто ей показалось. — Ничего страшного, если откажешься, — добавила она на всякий случай. — Курение вредно, в конце концов. С другой стороны… эльфы ведь нетленны. В общем, на твоё усмотрение, я не обижусь. — А Лоссенару? — спросил он долгую паузу спустя. — Покажешь? — Если он захочет, то конечно, — медленно моргнула Соррун. — Будете потом с ним, может, сидеть на высоком дереве, свесив ноги, и петь, и пить, и курить… И хорошо вам будет. А ещё… люди, гномы… представители многих рас набивают трубки при случае. Можно будет попускать дым с ними. И будет о чём поговорить, и будет о чём помолчать. Мормерильбен тихо вздохнул. Поднял на неё взгляд. Что он, что Лоссенар — оба были одиноки. В прошлом Соррун хватало пустоты с лихвой; пространство то звенело, то отдавало гулом без табачного дыма, ведь тот давал возможность сходиться и расходиться с людьми, как со случайными попутчиками. «Эльфы ведь нетленны» — успокоила себя Соррун. «Им ничего не стоит хотя бы попробовать. А если понравится… с ними обязательно ещё разделят кисеты». Она в своё время так встретила много добрых, разных людей; и кто-то делился с ней предпоследней сигаретой, а кому-то она отдавала сама. — Хорошо, — очень, очень тихо сказал Мормерильбен. Несмотря на беспристрастное лицо, в его глазах светилось что-то хрупкое, ранимое; Соррун ободряюще, понимающе ему улыбнулась, пытаясь ничем не выдать свою сочувствующую печаль; и всё-таки, они друг друга поняли.

***

Ещё через несколько дней, когда Эовин оправилась, было решено доехать до ближайшей деревни, чтобы справиться об эоредах, а заодно попытаться разузнать, имелись ли новости из столицы. — Мы скачем по равнине в поисках других всадников, как будто ищем иголку в стоге сена, — возмутилась принцесса после того, как на очередной стоянке были обнаружены лишь чёрные кострища. — Так не должно быть! Мы путешествуем по Истэмнету больше недели, и тем не менее, ни души! — и бросила взгляд на Соррун. — Как ты только с ума не сходишь? Мы же… мы же пустились в путь по твоей наводке! Соррун неловко облизнула губы. — Мне кажется, — осторожно нашлась она, — что беда Теодреда пока не нашла. — Но его нигде здесь не найти! — всплеснула руками принцесса. — Значит, он, возможно, в Истфолде, — не потеряла самообладания Соррун. — Гонец из Эдораса ведь настиг первым Эомера… Значит, твоего брата вполне могли послать в Вестфолд, а Теодреда, в таком случае, оставить на его месте. — И это тоже поводы для беспокойства! — Отнюдь, — подал голос Лоссенар. Они с Мормерильбеном задумчиво изучали кострища. — Эореды ночевали здесь не так уж давно, — белокурый эльф дёрнул губами в обнадёживающей улыбке. — Мы в тот момент проверяли Северные и Южные отмели. Следов крови нигде нет, и не витает в воздухе призрак лекарственных трав, значит, даже если ваши воины чистоплотны, как самые воспитанные эльфы, то никто из них, в любом случае, ранен не был. — И как ты это понял, Лоссенар? — скрестила руки на груди Эовин. Тот растерянно моргнул. — Следов… последствий бойни нет. — У эльфов глаза в десять раз лучше наших, нюх и слух тоже, — пришла на подмогу Соррун. — Беспокоиться не о чем, — добавил Мормерильбен, решительно вскочив в седло своего коня. — Воля валар неисповедима. Раз мы до сих пор не нашли эоредов, значит, встреча произойдёт ровно тогда, когда ей следует, и ни минутой позже. Эовин, большая сторонница сопротивления судьбе, поджала на это недовольно губы. Всё пошло, в общем-то, как она и планировала. В деревню приехали осторожно, не спеша; Соррун и сама Эовин должны были остановиться на некотором расстоянии, с которого, со стороны, нельзя было определить, находятся под бронёй и шлемами мужчины или, непосредственно, женщины. Это означало, впрочем, что эльфам надо было расспросить местных; а местные считали их, между прочим, сказочными существами, которые давным-давно вымерли. — Долго их нет, — напряжённо заметила Эовин, вглядываясь в горизонт. — Окстись, там или праздник, или… или, может, удар кого хватил, — нарочито беспечно ответила Соррун. Руки чесались набить трубку, но табака не хватало категорически. Ко всему прочему, Эовин была права — то, что за столько дней тщательные поиски Теодреда не увенчались успехом… да, волновало. Соррун не собиралась подавать виду, разумеется. Фактически, они копались в стоге сена в поисках иголки. И тем не менее, мудрая Галадриэль не отпустила бы их, если бы сочла желание помочь принцу Рохана чем-то невыполнимым, не так ли? Эовин и Соррун надо было покинуть Лориэн, надо было прочесать весь Истэмнет; и всё же, воля валар была неисповедима, магия тоже, поэтому приходилось держать себя в руках и надеяться. Не было смысла заламывать руки и стенать заблаговременно, никому бы это не помогло; это не означало, что не хотелось, впрочем. Эльфы прискакали ближе к вечеру; Эовин и Соррун к тому моменту настолько замёрзли от отсутствия движения, что и переживать не могли. Ко всему прочему, желудки были болезненно пусты. — Поедемте, — мягко повёл рукой в сторону горизонта Лоссенар, — ибо мы привезли с собой дары. И они приняли решение отдалиться от деревни, спустившись немного ниже по карте. Эльфы довольно быстро развели костёр в месте, которое сочли достаточно безопасным, и немедленно установили котелок над огнём. Стоило, однако, воде начать закипать, ни один из них не шелохнулся, чтобы подбросить своих трав, как они обыкновенно делали, так что Соррун и Эовин подготовили содержимое для супа сами. И запахло табаком. — Люди оказались добры к нам, — миролюбиво объяснил Лоссенар, вытягивая ноги. — Стоило им объяснить, что у нас ни его нет, ни трубок, — и помахал своей, новоприобретённой. — Мы и тебе, Соррун, взяли. В мешке. — Это вы на что? — округлила глаза Эовин, позабыв, что собиралась как только, так сразу расспросить про слухи. — Песни, — ответил за напарника Мормерильбен, осторожно поджигая табак в своей трубке. — Но что же слухи? — опомнилась принцесса Рохана. — Вам удалось разузнать о моей родне и Гриме? — Ничего, — не без понимания посмотрел на неё Лоссенар. И добавил, — по крайней мере, люди были очень щедры. Они хотели дать нам молока, но мы отказались… немного у них посуды. — А табак у них откуда? — нахмурилась Эовин. — Мы не спросили, — покладисто повинился белокурый эльф. Принцесса Рохана недовольно поджала губы. — Наказание какое-то, — пробормотала она. — Все будто… словно… никого нет в округе! — в сердцах воскликнула. — А те, что здесь живут, ничего не ведают и… и им будто дела никакого нет! — Нам в Альдбурге тоже ничего знать не хотелось, — сонно пробормотала Соррун. Тепло огня разморило её. — Как так можно жить, не понимаю, — недовольно буркнула Эовин, поджав под себя ноги. Соррун могла бы попробовать объяснить, но в этом не было никакой необходимости; уставшая и оголодавшая принцесса всего лишь жаловалась. Да и незачем ей было знать о философии жизни людей, которым с рождения не пророчили ни величия, ни места в истории. Эовин ведь суждено было стать одной из «сильных мира сего», и печать неизбежной будущей славы светилась как в её внешности, так и в характере; вряд ли она смогла бы понять смирение и леность мысли тех, от кого едва ли что-то могло зависеть, кроме собственной жизни. — Но я очень, очень рада, что вам и трубки подарили, и табак, — неожиданно мягко произнесла Эовин, улыбнувшись эльфам. — Если хотите, разошью вам по кисету, когда нужная ткань в руках окажется. И у Соррун потеплело на сердце от её доброты. — Коней вышьешь? — спросила. — На память, — просияла Эовин, и от улыбки на её щеках появились ямочки. Лоссенар и Мормерильбен, не привыкшие даже словесно к подобным жестам, сделали вид, что настолько усердно стараются выдуть колечки дыма, что ответить никак не могут; и девушки добродушно рассмеялись.

***

На следующий день было принято решение спуститься в Истфолд вдоль реки Андуин. Рохирримы Эомера нередко патрулировали границу с Мордором, чтобы избежать повторения памятного кровопролития у Эмин Мюиля, унёсшего жизни стольких двенадцать лет назад; иначе говоря, вероятность пересечься там или с ним, или с Теодредом мало того, что существовала, так ещё и являлась далеко не самой призрачной. Лес, росший на берегу реки, так славно пах, что кругом шла голова от благоухающих деревьев. И тем не менее, и лица эльфов были пасмурны, и сама Эовин нервно сжимала и разжимала поводья. — Где-то здесь, — вполголоса проговорила принцесса, когда кони шагом вошли в чащу, — не стало моего отца… Никто не ожидал в тот год атаки орков… они нагрянули быстро и внезапно, в ночных потёмках. Отец почти сразу послал гонцов на самых быстрых лошадях в Альдбург и Эдорас… Но когда подмога подоспела… Пусть никто и не замешкался… Было слишком поздно. Соррун, ехавшая рядом, мягко тронула её плечо. — Я знаю, — голос Эовин надломился. — И всё же… Матушка очень любила отца. Говорят, вдовы Альдбурга выли три дня и три ночи. Дюжина мужей ушла! И за ними последовала треть жён, от тоски и болезней души и сердца. Потому мне и грустно здесь, пускай красота и берёт за душу. — Старым горем отдаёт земля, — проговорил Мормерильбен, осторожно оглядываясь по сторонам. — И не только вашим. Много крови ушло в корни, а деревья помнят. Лоссенар что-то быстро сказал ему по-эльфийски, и Мормерильбен нахмурился. — Что такое? — у Соррун дрогнуло сердце. Ветер вдруг всколыхнулся, далёкий и холодный. Налетев на дрожащие осины, он зазвенел в соснах, и гул лесной чащи донёс до четверых спутников слабое, слабое эхо горна. — Атака! — чуть не подскочили в своём седле Эовин, натянутая, словно тетива. Её рука сама обнажила меч. — Кому-то нужна помощь! Виндфола! И понеслась вперёд с такой решительностью, что Мерелисс немедленно припустила за ней. В голове ошарашенной, испуганной, бледной Соррун, смешалось всё, и хотя ноги в стременах дрожали, свободная рука поправила шлем на голове и освободила топор. Эовин неслась вперёд с быстротой и решительностью дочери, спасавшей призрак своего отца. От копыт отлетала сухая листва, шумя, как морские волны во время отлива. Соррун, вытаращившись от страха во все глаза, совсем неожиданно для себя поняла, что не хотела умирать так скоро; в остальном же, мыслей в голове не было; она и сама превратилась в одно большое стремление, совсем забыв, что горн не мог принадлежать Теодреду. Что-то вскричали эльфы позади дев Рохана на своём языке; послышался пронзительный свист от них, и ему ответил другой, по ту сторону чащи. Зазвенели мечи, и не только спутников; задрожала земля, и не только от стука копыт. Сердце Соррун билось где-то в горле. Кони выскочили из чащи, пронеслись мимо того, что, наверное, являлось Амон Хеном, пролетели мимо огромных, спешивших на горн, урук-хаев, смрадных, страшных, жутких, крепких; Эовин не собиралась позволять кому-либо отдать свою жизнь на земле, забравшей её отца, разрушившей их с братом семью. Где-то вдали слышалась боевая брань на вестроне. Лязгал металл, отдавая резким звуком в зубы. — За Рохан и короля, богомерзкие твари! — зычно рявкнула Эовин, врываясь в пространство, с которого звал на помощь уже умолкнувший горн. Под копытами её Виндфолы мелькнуло абсолютно ошарашенное лицо мужчины, у которого из плеча торчала чёрная, уродливая стрела. Соррун, не чувствуя себя от страха и разгорячённой крови, расколола первому попавшемуся урук-хаю череп — он грохнулся оземь с шумом могучего дерева. — Негодяи! — провизжала, от экстренности ситуации позабыв подобающую ругань. — Сволочи! Мерелисс лягнула другого урук-хая в грудь; Соррун, чудом удержавшись в седле, раскроила череп третьему. Эльфы позади, судя по интонации, с изящностью синдарина бранили отродье мрака, на чём только свет стоит. Виндфола Эовин носилась между врагами, позволяя хозяйке вонзать меч в шею за шеей, и Соррун, натянув левой рукой поводья, последовала её примеру — она боялась, как бы урук-хаи не стащили всадниц на землю, поскольку тогда шансы выжить уменьшались стремительно; отродье Сарумана было выше их на добрую голову и значительно крепче. Больше разум ничего не мог думать, и хотя поджилки всё ещё тряслись, правая рука, сжимавшая топор, чьё лезвие потемнело от крови врага, не дрожала. Удар — урук-хай, попытавшийся подобраться со стороны к Эовин, рухнул. Мерелисс заржала, с такой силой лягнув кого-то сзади, что у Соррун от неожиданности чуть сердце не остановилось; но колени сжимали бока лошади крепко, и удалось удержаться. — Не дайте им схватить хоббитов! — крикнул, очевидно, Боромир. «Проще сказать, чем сделать» — задней мыслью оторопело подумала Соррун. Ей хватало глаз не терять из вида Эовин и бить противника, а хоббитов она попросту не видела. Урук-хаев было слишком много! Они всё появлялись и появлялись из-за деревьев, со стороны реки, из ниоткуда, и конца им не удавалось предсказать. Окаменевшая в силе, свободная в ловкости правая рука всё била и била, и Мерелисс, умница, лавируя между тяжёлыми живыми телами, не давала себя ударить и отбрыкивалась, как могла. Эовин, отдавшаяся битве, как жена мужу в брачную ночь, и не слышала Боромира, разя урук-хая за урук-хаем со свирепостью быка, волка, дикой лошади; и каждый миг длился, словно целая вечность; и крики, вопли, лязг металла поражали разум, мешая мысленной трезвости. Послышалось жалобное ржание откуда-то сбоку, потом грохот — конь Лоссенара пал, придавив двух врагов. Белокурый эльф, не растерявшись, не преминул отомстить, поразив ещё одного урук-хая. Мормерильбен ещё раз пронзительно свистнул, но сам не спешился, продолжив свою собственную кровавую жатву. Соррун, не чувствуя ни усталости, ни боли в затёкших мышцах, продолжала, как могла, прикрывать спину Эовин, стараясь бить каждого урук-хая, у которого в руках или на спине был арбалет. Жить хотелось до безумия, выжить — тем более; поэтому, когда ряды отродья Сарумана начали редеть, Соррун не заметила, как и не заметила того, что они отступали, исчезая среди деревьев. Впрочем, никто не обратил на это внимания, даже эльфы, и только Боромир всё старался перекричать шум бойни. И разом всё кончилось — Соррун несколько иронично убила последнего, что пытался бежать. Земли почти не было видно от жатвы мечей и топора. — Вы ранены?! — воскликнула Эовин, спешиваясь. Лоссенар быстро схватил поводья Виндфолы. Боромир, привалившись к дереву, держась за раненное плечо, осоловело смотрел на неё. Когда Эовин стянула с себя шлем, когда по спине и плечам поползло бледное золото чистых волос, у сына наместника Гондора, красивого, статного, потного, уставшего, упрямо сдерживавшего гримасу боли, дрогнули колени. — Валары, — хрипло выдохнул он. — Должно быть, я или мёртв, или сплю. Воительница… Как в легендах. Соррун, не успевшая по окончанию боя привести мысли в порядок, уставилась на осевшего под деревом Боромира и стоявшую над ним Эовин. Солнце падало на них сквозь листву, озаряя светлые, светлые лица. — Покуда я жива, — гордо и смело вздёрнула подбородок Эовин, — на моих глазах не будут умирать понапрасну добрые люди. Имя мне Эовин, из рода Эорла Юного. — Боромир, сын Денетора, спасительница, — пробормотал Боромир, пленённый её красотой. К Соррун незаметно подъехал Мормерильбен, и она довольно беспомощно уставилась на эльфа. Тот пожал плечами. — Когда закончат, — сказал очень, очень тихо, — осмотрим его плечо. Соррун хотелось чего угодно, но не молчать; всё в ней вопило и визжало. «Не тот брат! Это же не тот брат!». Но Боромир смотрел на Эовин, как на мираж, всё ещё не веря своим глазам, а Эовин смотрела на то, как он смотрел на неё — и ей, очевидно, нравилось, судя по лёгкому румянцу решительного, мягкого, сильного лица. — Мормерильбен, — прохрипела Соррун, стягивая с себя шлем. — Да? — эльф наблюдал за вставшей картиной с интересом любителя кино. Соррун посмотрела на него с самой жалкой мольбой. — Покурим? — почти беспомощно предложила. Лоссенар немедленно передал ей огниво. Соррун, не без смутного ощущения совести, не стала напоминать про хоббитов, очевидно отсутствовавших. Выбор был очень прост: или временно помутиться рассудком, начав то ли плакать, то ли смеяться, или набить трубку и дать себе возможность успокоиться. И только потом на затихшее поле брани ворвался Арагорн.