Была бы лошадь (седло найдётся)

Выйду ночью в поле с конем Ночкой темной тихо пойдем Мы пойдем с конем по полю вдвоем Мы пойдем с конем по полю вдвоем Ночью в поле звезд благодать В поле никого не видать Только мы с конем по полю идем Только мы с конем по полю идем Сяду я верхом на коня Ты неси по полю меня По бескрайнему полю моему По бескрайнему полю моему        «Выйду ночью в поле с конём» — Александр Шаганов (автор текста)

       Соррун никогда не нравилось, когда кого-то при ней отчитывали; что-то в самом процессе её пугало и смущало. Может быть, давали о себе знать почти позабытые воспоминания о школе; может быть, она просто не любила публичный «разбор полётов», поскольку хотя бы один участник таковых оказывался если не пристыжен, то даже унижен — она не знала. Порой, разумеется, необходимо было держать подобные разговоры, точнее, монологи, но лично Соррун предпочитала, чтобы таковые проходили за закрытыми дверями, а не перед публикой. В общем, едва Гендальф прикрыл палантир каким-то платком и вернулся наверх, Перегрин Тук начал жалеть о своём факте существования; ещё и полупьяное Братство Белый Маг своим голосом разбудил. Соррун снова пожалела об отсутствии возможности сварить кофе и, послав Эовин на кухню за чаем, чтобы той случайно «не перепало», сама поднялась наверх стоять насмерть перед осуждением Гендальфа. В конце концов, про щиколотки именно она начала балаболить, а принцесса Рохана её поддержала. — Палантир нас не коснулся, — заявила Соррун, намеренно поставив руки в боки, когда очередь дошла до женщин и их разговора с Сауроном. — Он покатился на нас, и мы подпрыгнули… Между прочим, и стаканов не уронили, и воду не разлили. — Как он покатился? — строго посмотрел на неё Гендальф. — Переливаясь оранжево-красным и шипя, — честно ответила Соррун. И добавила, — мы и сами были сонными, немного захмелевшими и уставшими, поэтому не осознали всего ужаса положения. Инстинкты спасли нас. Подскочили мы на совесть, как и сказала, нашей кожи палантир не коснулся. — И зачем вы за ним побежали? — нахмурился Гендальф. Пристыженный Пиппин, бледный Мерри и остальные члены сонного Братства внимательно, как могли, смотрели на Соррун. — Думаю, мы испугались, что Саурон слишком хорошо познает устройство Медусельда, — сухо ответила она. — Что было дальше? — Палантир спустился с лестницы, — и глазом не моргнув, констатировала Соррун. — Ему не понравилось. Затем, когда камень остановился, надо было немедленно что-то делать. И… если я чего-то и знаю, — она позволила себе чуть лукавую улыбку, — так это то, что мужчины теряются, если положение развивается не так, как они себе представляли. И я, — Соррун развела руками, — брякнула про щиколотки, и что стыдно всяким тёмным властелинам подглядывать за чужими невестами. Саурон… обиделся. И ушёл. Братство медленно моргнуло на неё. — Мы не знаем, заметил ли он наши щиколотки вообще, — быстро добавила Соррун, заметив разом помрачневшее лицо Боромира. — Скорее всего, его куда больше смутила лестница. Тем не менее, необходимо было если не спровадить его, то хотя бы отвлечь, потянув время. Судя по взгляду Гендальфа, он тщательно выбирал слова. — Злодеи не терпят насмешек, — твёрдо проговорила Соррун. — Поскольку тому, что они пытаются сеять, противостоит веселье. Мы с Эовин, выражаясь прямо, подняли его на смех. По пустяку. Ему, властелину Мордора, разумеется это не понравилось, поэтому он и ушёл. Мы обесценили его искусство страха. Нарочно. Братство всё ещё молчало. Лоссенар и Мормерильбен, несмотря на хмель, ещё не покинувший их, тем не менее, выглядели так, будто поняли её мысль, и Соррун это приободрило. Лучшая защита в «разборе полётов» — правильная аргументация, в конце концов. — Грима тоже не выносил ни насмешек, ни подобных неловкостей — добавила. — Саурон, может быть, и велик, но он, тем не менее, мужчина, как и все вы. И он принадлежит к той же категории, что Грима и Саруман. Смех над ним — яд для него. Вот и всё. Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнётся под нас, — напомнила себе Соррун, подавляя желание помяться с ноги на ногу. — Назвался груздем, полезай в кузов. Раз уж вызывалась отстаивать право сбивать с панталыку тёмных властелинов, надо довести дело до победного конца, чтобы правильным людям, то есть ей и Эовин, ничего не аукнулось. — Хм-м, — задумчиво протянул Гендальф какое-то время спустя. Было видно, как он переоценивал Соррун. Наконец, Белый Маг чуть улыбнулся, — ваша правда, пожалуй, миледи. — Я знаю, — подумала она вслух. И поспешила добавить, чтобы не перечеркнуть свой успех, — кому как не женщинам ведать, что делать, оказавшись в подобном положении дел. Далеко не все мужчины благочестивы, как вы, — её взгляд почерствел. — Саурон вряд ли слишком многим отличается от тех, кто самоутверждается за счёт слабых, ведь соратников себе выбирают по духу, а у него в союзниках был Саруман… на которого работал Грима, — и картинно развела руками. — И мы оказались правы. В итоге, один только Пиппин оказался под ударом. Всё могло быть хуже. — Да, — медленно согласился Гендальф, всё ещё буравя Соррун пронзительным взглядом. — Пожалуй.

***

Той же ночью, в «час волка», незадолго до рассвета, Белый Маг, Пиппин и Боромир сорвались в Гондор, едва попрощавшись как с обитателями Медусельда, так и с его почётными гостями; разумеется, начиная с утра того дня начались разговоры о войне с Мордором. Эомеру, в отличие от его кузена и дяди, было абсолютно начхать, как он сам заявил, на лестницу, взбесившую палантир; вопрос о щиколотках был воспринят им сугубо лично. — Всё из-за проклятого Ока встало с ног на голову! — возмутился он днём позже за обедом. Гнев, видимо, долго переваривал. — Совратил на козни Сарумана — ладно; Саруман через Гриму попытался подмять под себя Рохан — плохо; моя сестра и будущая сноха из-за этого бились с урук-хаями — ужасно; им вообще не следовало оказываться в подобном положении! Теперь ещё и щиколотки, что отвратительно! — Не будем об этом, — с каменном лицом проговорил Теодред до того, как король успел отреагировать. — Нет, будем! — стукнул кулаком по столу Эомер. — Всё можно вынести, кроме неуважения к нашим женщинам! Лучшим женщинам! Я этому Саурону мои щиколотки, раздери меня чёрт, покажу! — и сделал несколько угрожающих жестов. — Саурон был поражён женской находчивостью и задет за живое, — заметил Арагорн. Эовин и Соррун метнули на него быстрые взгляды, полные благодарности. — Да я его сам за живое задену! Вне зависимости от сигнальных огней Гондора завтра же поеду собирать эоредов из Вестфолда! Теодред? — Созову Истфолд и Истэмнет, — степенно и очень серьёзно кивнул принц. — Ты прав, и я с тобой согласен. Гондор может и не позвать нас официально на помощь, поскольку, как известно, наместник Денетор отчасти не в своём уме. Тем не менее, Боромир, его наследник, бился с нами бок о бок против сил Сарумана; ко всему прочему, помолвка с Эовин всеми одобрена. С нами и будущий король Гондора, — он важно посмотрел на Арагорна, и тот не менее важно ему кивнул. — Рохан не бросит в беде своего главного союзника. Король Теоден, заметила Соррун, несмотря на статность и статус, молчал, и его лицо не выражало ничего. Мерри, понурый, сидел по другую сторону стола, и при всём желании не получилось бы шепнуть ему или как-то ещё намекнуть, чтобы он развлёк короля рассказами о Шире. — Надо будет назначить Мерри в виночерпии, — почти выдохнула Соррун на ухо Эовин, сидевшей под руку. — А? — принцесса, моргнув, наклонила голову к подруге. И не менее тихо спросила, — почему? Соррун еле заметно повела подбородком в сторону короля, и лицо принцессы подёрнулось понимающей печалью. Дети Эорла оплакали его давно, каждый по-своему, и сама Соррун скорее воспринимала его как живого мертвеца, чем человека, до побега в Лориэн; и она даже не пыталась себя за это винить. Теодред, Эомер и Эовин давно научились жить без него, и Теоден не мог свыкнуться с этой мыслью, тяжёлой и болезненной. Дети возмужали без него. Они больше не оборачивались за поддержкой. — Да, — тихо согласилась Эовин. — Назначим Мерри сегодня же.

***

Сигнальные огни Гондора зажгли так быстро, всего через несколько дней, что Соррун растерялась; она почему-то думала, что ждать предстояло дольше. Затишье перед бурей иссякло, тем не менее, так быстро, что она не успела взять ни одного урока от Эомера по метанию копья и едва ли успела насладиться беседой с кем бы то ни было, кроме Эовин — они с принцессой продолжали вести дела Медусельда, поэтому по-прежнему ходили почти всегда вместе. Что же касалось Братства в неполном составе, то мужчины держались друг с другом, и Лоссенар и Мормерильбен были приняты в компанию со всем радушием. Под их влиянием и Леголас обзавёлся трубкой; он всё ещё не курил, но осторожно вертел своё приобретение в руках, когда компания сидела на солнце и пускала кольца дыма. После того, как зажгли сигнальные огни, сборы пролетели стремительно и быстро — Эовин спрятала комплекты их с Соррун женских доспехов с почти плутовской ловкостью. И путь лёг в лагерь, где собирались эореды. События развивались с таким оборотом, что не хватило времени ни осознать, что они с Эовин едут на войну, ни, собственно, обсудить, что они с Эовин едут на войну. Принцесса, видимо, воспринимала их с подругой участие как что-то само собой разумеющееся; и это при том, что король Теоден накануне за ужином выразил свои надежды на то, что обе роханские девы присмотрят за королевством в отсутствие мужчин. Эовин, выслушав слова своего дяди, выразила полное понимание положения и ни словом не обмолвилась о своей задумке. Соррун её не осуждала. И всё же… как быстро, как быстро сменялись теперь декорации. Кругом шла голова от потока лиц, заполонивших лагерь. Перед Соррун кланялись, то и дело представляясь. Она забывала имена, стоило их только услышать. Колени в какой-то момент ослабели, и на разум наполз туман, и почему-то участилось дыхание — и пришлось отойти от костров. Может быть, ей было плохо, поскольку слишком многим предстояло погибнуть. Может быть, она просто отвыкла от скоплений людей. Может быть, страх взял за горло… В какой-то момент удалось, наконец, спрятаться; пришлось отойти к самому краю лагеря и встать за каким-то кустом. Пальцы очень неловко набили трубку. Всё в Соррун дрожало от тяжёлого дыхания ветра перемен, и мысли клубились в голове, никак не превращаясь в слова. — Прячетесь? Она чуть не подпрыгнула, обернувшись на Теодреда. — Ваше вашество, — её губы дрогнули в неловкой, даже жалкой улыбке. По крайней мере, так показалось самой Соррун. — Вечно вы меня находите. — Я знаю, где вас искать, — мягко проговорил он, приблизившись к ней. Соррун сглотнула, отворачиваясь. — Смотрите, — какое-то время спустя шепнул Теодред, — лиса. И указал пальцем в кусты. Соррун только и заметила, что мелькнувший пушистый хвост. — Странно, — сказала она тихо, игнорируя ёкнувшее сердце. — Они ведь в лесу водятся. — Лисы живут бок о бок с людьми, в отличие от тех же зайцев или волков, — заметил Теодред. — А я думала, что в лесу, — стушевалась Соррун, осознав свой городской менталитет, — или в поле… — Не совсем, — покачал принц головой, чуть дёрнув губами в улыбке. — Если встретишь лису на природе, это значит, что где-то недалеко живут люди. Лисам не всегда везёт в поисках еды, поскольку питаются они тем же, что предпочитают многие другие звери и птицы. С людьми в сравнительной близости им спокойнее… тем не менее, по-настоящему приручить их нельзя. — Почему? — искренне поинтересовалась Соррун. В прошлой жизни ей попадались видео на глаза с домашними питомцами в качестве лис. — Они, — Теодред задумчиво почесал голову, — не способны принадлежать никому, кроме самих себя. Лисы могут быть игривыми и ласковыми, как те же кошки, и даже любить своих хозяев, как собаки. Тем не менее, они не способны стеречь тебя… ни от ночных кошмаров, ни от вора, ни от мышей и крыс. И хотя лисы почти не способны жить вдали от людей, с ними им тоже жить невозможно. Они не могут сдвинуться с границы двух разных миров. Их можно попробовать сдвинуть, но для животного это мука, поскольку лиса не способна выбрать. Кошки нередко дружат между собой, собаки собираются в свору… коровы, овцы и козы пасутся со своими собратьями… кони держатся табуном… Удел же лисы — одиночество. — Какое грустное существование, — подумала вслух Соррун, невольно вспомнив Чаяну. — Таков их удел, — пожал плечами Теодред. — Не принадлежать никому, кроме самих себя. Идти на людские костры, но бежать от них. — И что, ни одна лиса не… не прижилась? По-настоящему? — Нет, — он покачал головой. И добавил, помолчав, — люди пытались, на протяжении веков, подружиться с ними. Ходили, бывало, истории… О тех же детях, что их жалели… Но свою суть не перепишешь, леди Соррун. Среди людей и своих «лис» достаточно. Вам, наверное, они тоже встречались. Она… не стала отвечать. — Если такой человек вам друг, когда беда, на него нельзя положиться, — продолжил Теодред. — Когда беды нет, истины и не видно. Но те же кошки, собаки, кони… если они преданы вам, то никогда не бросят, каждый по-своему. Что же касается лис… на них и злиться не нужно, даже если хотелось бы. Как я уже сказал, суть не перепишешь. Не стоит доверять им ни в чём, поскольку предадут, не задумываясь, и даже не заметят… но это для нас их поведение — предательство. Для них же в порядке вещей питаться там, где кормят лучше. — Грустно такое существование, — медленно заметила Соррун. — Вы их жалеете? — повернулся к ней Теодред. И, дёрнув губами в улыбке, взял свою невесту за руку. — Не стоит. Если такова их суть… им комфортно. Коленопреклонная Чаяна в монашеской рясе. — Но «лисьи люди»? — посмотрела на принца Соррун. — Неужели они тоже не могут… измениться? Если захотят? — Не знаю, — пожал плечами Теодред. — Тот же Грима, чем он не лис? Всю жизнь искал стол получше, — лицо принца помрачнело, — даже хотел жениться на Эовин. Он никогда не был ей ровней, даже до того, как Саруман соблазнил его амбициями. Эовин по характеру, что и вы, истинный роханский конь, свободолюбивый, но преданный, и поле вспашет, и врага затопчет… Разница налицо, не так ли? — И всё равно немного жаль, — чуть погодя ответила Соррун, глядя в сторону. — Почему? — Не знаю, — она почти беспомощно пожала плечами. — Может быть, потому что… нет среди людей настоящего равенства, поскольку все мы разные звери. Кто-то сова, кто-то сорока, кто-то конь, кошка, змея… лиса. И так далее. Это значит, что… всегда нужно беречь спину. — Необходимо найти «своих», только и всего, — мягко проговорил Теодред. — Для этого только и требуется, что познать самого себя. Это не так сложно, как кажется. Мы с вами, леди Соррун, окружены «своими» и знаем их имена… а большего и не нужно. Он кротко поцеловал руку своей невесты и обратил на неё светлый, светлый взгляд. — Не умирайте, — потребовала Соррун, почувствовав вставший в горле ком. Красота Теодреда, внешняя и внутренняя, будила в ней, помимо нежности, отчаяние. — Я прошу вас. Мы даже не женаты… если вас не станет, у меня и ребёнка не будет в утешение. — Со мной ваш амулет, — мягко проговорил принц. От доброты и понимания в его глазах хотелось плакать. — Этого может быть недостаточно. — Нет, — покачал Теодред головой, приподнимая губы в улыбке. — Вашей любви, миледи, мне более, чем достаточно. Всегда, — и, привлекая Соррун к себе, спрятал поцелуй в её распущенных волосах.

***

Занятая помутневшей головой и потяжелевшей грудью, Соррун не сразу заметила, что в лагере, помимо эоредов, присутствовало какое-то количество женщин. Поскольку Эовин никак не получалось найти, а доблестные благородные мужчины уединились в главном шатре для важных обсуждений, пришлось самой пойти высматривать причину. Искать ответы долго не пришлось, и хотя сумерки стремительно опускались на лагерь, возраст женщин легко угадывался в мягких чертах лиц. Все они были молоды и, скорее всего, замужем; цветущая красота, как могла, проводила последние минуты со своими возлюбленными, и многие пары уходили то в палатки, то в лес за утешением. Сердце сжималось от осознания, что некоторым женщинам предстояло и плод понести, и овдоветь, и от горечи сами собой сжимались кулаки. И вдруг, в стороне от других палаток, мелькнула знакомая фигура. Соррун сначала опешила, остановившись от удивления, но потом поспешила за ней, отказываясь верить тому, что глаза, возможно, обманывали. — Сорвин! — воскликнула она, запыхавшись. — Сорвин! Хозяйка постоялого двора обернулась на неё, словно лань, застигнутая врасплох, потом весело улыбнулась и, мотнув головой в сторону края лагеря, бодро припустила туда. И Соррун, разумеется, побежала за ней. — Что ты здесь делаешь? — вопрос сорвался с языка сам. Рядом с ними, к счастью, не было никого, кто мог бы подслушать. — Приехала проводить племянника, — с готовностью улыбнулась Сорвин. Она, разумеется, не сказала всей правды, но «вся правда» пряталась в чуть мятом платье, взъерошенных волосах, сиявших глазах, румянце на щеках — в благоухании полевого цветка. — О, Сорвин, — со всем пониманием проговорила Соррун и порывисто обняла женщину, ставшую ей если не подругой, то старшей сестрой. — Кто? Скажи мне, если не секрет… Я… я попробую позаботиться о том, чтобы он вернулся назад. Хозяйка постоялого двора невесело усмехнулась, мягко размыкая объятия. — Как же ты сможешь мне пообещать, если сама не поедешь в бой? Соррун на миг замешкалась, и Сорвин этого, видимо, оказалось достаточно. — Поедешь? — округлила на неё глаза хозяйка «Вил». — С принцессой? — Не говори никому, — нахмурилась Соррун. — Я не знаю, почему нам надо, — это было враньё, она прекрасно знала почему, — но мы поедем. Скажи мне, как его зовут, покажи, как выглядит твой избранник, я… я попробую его уберечь, хорошо? Взгляд Сорвин смягчился. — В его случае, воля валар, суждено ли ему будет вернуться, — тихо ответила она. — Как и то, суждено ли мне забеременеть. — Я его знаю? — осторожно спросила Соррун. — Конечно, — поставила руку на бок Сорвин. — Ты много кого знаешь, моя дорогая. — Я не это имела в виду. — Знаю, знаю, — неловко рассмеялась хозяйка «Вил». И, потоптавшись на месте, призналась, — Лоссенар. — Что? — Потише! — Сорвин воровато огляделась. — Не говори никому! — прошептала, наклонившись Соррун. — Даже Мормерильбен не ведает, а они с Лоссенаром почти под руку ходят. Ой, да не смотри на меня так, — рассмеялась Сорвин. — Постараюсь, — промямлила абсолютно ошарашенная Соррун. — Я… я не ожидала. — И я не ожидала! Он сам предложил, ещё в Альдбурге, оставил меня там подумать. Сказал, что… не видит будущего, в котором эльфы и люди не были бы дружны, поскольку эльфы без людей не горят, а тлеют. Он не хочет уплывать за горизонт, но и чтобы остаться, ему нужен повод, иначе поблекнет совсем и пропадёт. Ну, я и подумала, — Сорвин неловко помялась с ноги на ногу. — Он меня уважает и… мы оба будем любить ребёнка. Чем же плохо? Малыш светловолосым будет, красивым. А если всё получится, и Лоссенар вернётся… Знаешь, я нам ещё нарожаю. Соррун чуть слюной не поперхнулась. — А что скажут все? — не смогла не спросить она, всё ещё глядя на Сорвин очень круглыми глазами. — Девки завидовать будут, — осклабилась хозяйка постоялого двора. — Но мне-то что, они всегда завидовали. Понравиться хорошему мужчине и воину домашней стряпнёй, сидром и духом не каждая может. И дети красивыми будут. — И призналась, подумав, — мы… не любим друг друга, как вы с принцем. Не знаю… мне кажется, эльфы вообще… разучились любить, — она посмотрела на небо. — Но в моём сердце любви хватает и на двоих. И потом, не всегда она разгорается до первого ребёнка. Лоссенар поведал мне там, в Альдбурге, о твоих с ним и Мормерильбеном разговорах. О том, что движение и есть жизнь, о том, что застой и есть смерть… О табакокурении… И, знаешь, я ведь уже какое-то время назад решила… рискнуть. Так почему бы и не с ним? — она перевела на Соррун взгляд, полный тепла. — Я всегда считала, что, поделившись добром, ты и свою радость приумножишь. Так что… мне не сложно. — Ты восхищаешь меня, — призналась Соррун, невольно улыбаясь. — А ты — меня, — ответная улыбка Сорвин была лучезарной. — То кочерга, то подлого Гриму вокруг пальца обвести… На урук-хаев броситься… Скоро по любви и на бой поедешь, — она приобняла Соррун. — И я буду молиться за тебя. Но, — Сорвин отстранилась, всё ещё улыбаясь, — я чувствую, что ты вернёшься. Тебя принесли к нам ветры… И если так получилось по воле валар, то они послали нам доброту. Не дрогнешь ты против сил мрака, помяни моё слово. Раз ещё не дрогнула, то уже не дрогнешь… И, — она прикусила губу, отводя взгляд. И призналась, — я ведь захотела ребёнка из-за тебя. И из-за тебя же Лоссенар решил рискнуть, — и смущённо улыбнулась, встречаясь взглядами Соррун. — Крёстной матерью будешь, если родится. — Родится, — заявила Соррун. — Уж ты-то доведёшь дело до конца. Сорвин по-девичьи рассмеялась. — Лоссенар тоже так мне сказал. Он мне доверяет… а на таком доверии, скажу я тебе, можно не то, что дом построить, а целый город! — И вздохнула. — Вернулся бы только… Соррун неловко помялась с ноги на ногу, пытаясь подавить снова вспыхнувший в теле страх. В конце концов, она и сама не знала, вернётся ли.

***

Спать в их с Эовин палатку Соррун ушла рано, сразу после ужина, но сон к ней не шёл. Голоса рохирримов всё не стихали. Кто-то пел у костров. Кто-то сдавленно всхлипывал на ветру. Сердце билось, как у кролика, и жить хотелось, и мира жаждалось страстно, неистово. Стоило закрыть глаза, под веками калейдоскопом пролетали лица эоредов, накануне представлявшихся с поклонами, и на лицах некоторых мерещилась печать смерти, и от ужаса тело покрывалось недобрыми мурашками. Многие из прежнего мира пошли бы на разного рода грехи, лишь бы получить возможность выехать с армией Рохана и крикнуть «на смерть!», вторя королю Теодену. Но Соррун не могла радоваться такой чести. Она не знала, когда люди вокруг неё перестали быть всего лишь персонажами из книги, безликими в большинстве случаев, поэтому сердце горевало, а не пело от осознания масштабности грядущей битвы. В фильме так мало было рохирримов в процессии, выдвинувшейся к вратам Мордора; но сколько же их голосов разливалось по лагерю, а скольких приехали проводить жёны… Многим предстояло умереть, большинству. И хотелось проснуться не обычной женщиной, а какой-нибудь волшебницей, способной оградить, защитить воинов от страшной участи, от орков и олифантов, и брала горечь от того, что это не было возможно. Выругавшись, Соррун, одетая, покинула палатку, взяв с собой трубку и кисет. Сумерки уже уступили место ночи. Она не знала, куда идти и к кому. Теодред и прочие всё ещё обсуждали свои важные воинские дела, и не хотелось начать плакать перед ними. Эовин тоже не было нигде видно. — Леди Соррун, приехали проводить нас? — крикнул знакомый голос. Она заметила Херубранда, только когда могучий эоред оказался вблизи. Дрова нёс. — Да, — прохрипела Соррун. И прочистила горло. — Фране и Стибба тоже здесь, — заметил он, улыбаясь шире. — Будут рады повидаться, если пройдёте мимо. — Зачем же «мимо»? — чуть наигранно усмехнулась Соррун. — Я вас провожу к ним… И трубку у вашего костра раскурю, если вы не против. — А принц не будет гневаться? — Чего же ему гневаться? — непонимающе моргнула Соррун. — Вы и Фране женаты, а Стибба мне в младшие братья годится. Или с вами много холостых? — Не-е-ет, не-ет, — важно покачал головой Херубранд. — У нас, в Альдбурге, сами знаете, женщины хороши собой, так что холосты только, ну, — он замялся, чуть покраснев, — вы понимаете. Мечники. Соррун сначала сделала вид, что понимает, а потом действительно поняла. — Тогда я буду в надёжных руках, — она улыбнулась, блеснув зубами. — Верно, верно. Совсем скоро они пришли. У костра действительно сидели Фране, Стибба и ещё несколько эоредов, знакомых по застольям «Вил». — Смотрите, кого я к нам привёл! — гордо провозгласил Херубранд, осторожно сгружая дрова. — Нашу леди Соррун! Было бы пиво, мы бы выпили за то, что наша землячка выходит замуж за принца Теодреда! — Мы уже выпили, — заметил один из эоредов. — Несколько раз! — поддакнул ему другой. — Несколько дней подряд, — вздохнул, поморщившись, Стибба. И торопливо уступил Соррун своё место. Она попыталась отмахнуться, но общими уговорами её вынудили устроиться поудобнее. — Никогда не знаешь, когда пьёшь за чьё-то здоровье в последний раз, — заметил Фране. Несмотря на всю тяжесть сказанных слов, лицо у него было светлым, добрым. Сердце снова пропустило удар. Кому из них, эоредов Альдбурга, предстояло пережить битву? — Не будем об этом! — бодро воскликнул Херубранд. — Иначе леди Соррун начнёт лить слёзы раньше положенного. Давайте-ка лучше мы ей споём? Так, даже если кто-то из нас на королевской свадьбе и не погуляет, песни останутся. И потом, в Эдорасе давно не поют! — Пусть лучше леди Соррун нам споёт, — предложил Фране, вытягивая вперёд ноги. — Наше пение она уже много раз слышала. — Ох, да я не… я не умею, — смутилась она. — Никто не умеет, — пожал плечами Фране. — Бардов среди нас нет. Уважьте нас. — Но я не пою. — Все поют, — обнадеживающе усмехнулся Херубранд. — Кому-то, чтобы начать, надо лишь выпить. Соррун, смутившись, опустила взгляд. Голос у неё не был огранённым. Правильные ноты она брать умела, но… Её пение едва ли можно было назвать действительно красивым. Оно было самым обычным, «ржавым», и только колыбельные в её исполнении могли претендовать на что-то красивое, поскольку можно было петь их вполголоса. И всё же… Соррун обвела взглядом компанию у костра. Эореды смотрели на неё с надеждой. Она прочистила горло. — Выйду ночью в поле с конём, — сами собой начали губы. — Ночкой тёмной тихо пойдём… Мы пойдём с конём… по полю вдвоём, — голос чуть не дрогнул. — Мы пойдём с конём по полю вдвоём… И плакать, почему-то, захотелось ещё сильнее.