Птички-оригами

      Утренний холодный октябрьский дождь был уже чем-то обыденным, без чего день Скарамуччи не начался бы. В прогноз погоды он не заходил уже больше двух недель, так как и без него знал, что погода ещё месяц будет дождливой. Такова красота осени, после которой наступит зима, где дождь сменят сугробы и гололёд.       Скарамучча стоял на автобусной остановке, ожидая транспорт. В одной руке он держал промокший тёмно-фиолетовый зонт, а во второй — телефон, который находился возле уха парня. Из динамика раздавался голос Розалины, правда, уже не так часто, как было в прошлый раз. Больше говорил Скар, поскольку Синьора никогда не работала в хосписе, и ей было интересно узнать о нём от медбрата. Но тот с не сильным желанием рассказывал ей о своей работе, по большей части из-за того, что сам невзлюбил это место за такой короткий промежуток. Пусть он не испытывал сильных эмоций там, некое чувство жалости присутствовало. В придачу, Мучче передавалось от пациентов чувство отчаяния, которое давило сильнее, чем жалость.       — И это всё? Может, ещё есть какие-то истории? — спросила Розалина, явно ожидая каких-то более интересных рассказов.       — Да какие истории? Это тебе не больница, где всегда что-то интересное происходит, — слегка раздражённо ответил Скарамучча. Такое поведение объяснялось ломкой от никотина. Ему не хватало двух сигарет, выкуренных за одно утро, соответственно и одной пачки уже не хватало на неделю, как было раньше. После того, как он устроился в хоспис, сигареты стали будто испаряться. В пачке, которую Мучча купил три дня назад, осталось всего лишь две сигареты. Скар надеялся растянуть их на весь день, но, кажется, у его зависимости были другие планы. — Ну, есть у меня одна история... правда, она не такая интересная, как твои.       Рассказы Розалины всегда были более увлекательными, чем у Скарамуччи. Поскольку в больнице всегда была какая-то интрига, которую Синьора умела преподнести так, чтобы интерес не пропадал до конца истории. Да и сама жизнь женщины была куда интересней. Чтобы отвлечься от работы и пережить смерть пациента, Розалина часто путешествовала по стране и, даже несколько раз бывала за границей, поэтому её жизнь была наполнена поистине интересными историями. В то время как будни Скарамуччи были серыми и однотипными, ничем не отличающимися от будней большей части населения страны.       — В общем, вчера я поговорил с одним пациентом во время инфузии, — начал Мучча, на что в динамике голос Розалины затих, в ожидании чего-то интересного. — Ему семнадцать. Знаешь, мне его так жаль стало...       — Пф... Знал бы ты, кто ко мне приходил, — перебила Синьора. — Пятилетние дети с лейкозом. Знаешь, как с ними тяжело работать? А когда они не выздоравливают... — Бесспорно, работа Розалины была тяжелее, чем у Скарамуччи, который вряд ли бы справился с ней.       — Может, ты не будешь меня перебивать? Я не договорил.       — А... а я думала, ты просто хотел рассказать, что тебе жаль стало пациента, — произнесла синьора.       — Так вот, у него СПИД. Ему жить осталось от силы месяц. Он еле ходит, — произнёс Скарамучча. — Мне его жаль стало, решил заговорить с ним, а мы только разговорились, и он начал с вопросами ко мне липнуть. Ну, я немного тон повысил, а он так испугался, будто я ему нож к горлу приставил, а не просто немного грубо ответил.       — Зная тебя и твоё «немного грубо», ты ему, наверное, таких гадостей наговорил, что и я бы там испугалась, — ответила Розалина. Дружили они два года. Познакомились в больнице, где работала синьора, а Мучча проходил практику. За это время Розалина узнала о Скаре больше, чем кто-либо. Он доверял ей больше всех.       — Да нет! Реально слегка грубо ответил, — немного гневно произнёс Мучча.       — Ладно-ладно. А что хоть спрашивал?       — Да не помню я уже. — В тот день мысли были заняты другим, из-за чего вопрос, который задавал Кадзуха, Скарамучча забыл. Но он запомнил испуганное лицо подростка.       — Ясно, — произнесла Розалина в расстроенных чувствах. Она думала, что её друг расскажет не менее интересную историю, чем у неё, однако получила скучный рассказ о подростке со СПИДом. — О, моя остановка. Всё, пока!       Не успев попрощаться, Скарамучча услышал звук завершённого вызова. Это объяснялось тем, что синьора жила далеко от больницы, в которой работала, поэтому после часовой поездки на автобусе ей ещё приходилось пешком идти примерно сорок минут. Во время поездки на автобусе Розалина не любила разговаривать по телефону, поскольку кроме неё там часто находились ещё люди, однако сегодня транспорт был пуст. Даже пенсионеры не всегда ездили куда-то в такую рань.       Скарамучча вытащил из кармана куртки зажигалку и почти пустую пачку сигарет, взял одну из них и зажал её между фалангами пальцев, после чего поджёг. Удовлетворяя свою зависимость, Мучча наслаждался сигаретным дымом в лёгких. Увы, в хосписе не всегда выпадала возможность выйти на перекур, поэтому Скар старался делать долгие затяжки, чтобы растянуть удовольствие. Спустя несколько минут, докурив сигарету, Мучча ещё раз заглянул в пачку, раздумывая, стоит ли брать вторую сигарету. Однако фары подъезжающего автобуса помогли решить вопрос.

***

      По дороге в хоспис Скарамучча купил ещё одну пачку сигарет, без которых он бы не выжил. Как минимум ему так говорила его зависимость, которая мучила его во время поездки на автобусе. Выкуренная сигарета частично помогла избавиться от никотиновой ломки, но одной сигареты было мало. Скар думал выкурить ещё одну сигарету возле входа в хоспис, но он и так опаздывал, из-за того, что в табачке была очередь, будто у всех в один день закончились сигареты.       В хосписе, когда Скарамучча делал обход, подойдя к очередной палате, он открыл дверь и, сначала подумал, что ошибся палатой, но потом сверился с её номером, и парня охватило недоумение. Палата была, как и у всех: койка, штатив для капельницы, тумбочка, но не было самого пациента, точнее, пациентки. Палата выглядела так, будто в ней никто не лежал, хотя ещё вчера там находилась женщина со СПИД-деменцией, которая любила раньше играть в теннис.       — Чего смотришь? Палату пустую никогда не видел? — неожиданно за спиной Муччи послышался голос Сандроне, которая проходила мимо, но, увидев, как молодой медбрат смотрит в пустую палату, решила поинтересоваться, что такого интересного он увидел в ней. — Или тяжело справиться с первой смертью? — Вопрос Сандроне был ответом, почему палата была такой пустой.       — Подожди... она умерла? — переспросил Скарамучча. Хоть он с первого раза всё понял, но он не мог осознать, что человек, с которым он вчера общался, сегодня был уже мёртв.       — Нет, поспать легла, — саркастично ответила Сандроне, после чего добавила: — навсегда. Да, умерла. Примерно в полседьмого, по словам дежурного.       — Но она же хотела это сделать в кругу семьи. — Мучча вспомнил, что она говорила, что у неё есть дети и муж, и она очень не хотела умирать из-за них.       — Ты сейчас серьёзно? — переспросила Сандроне. — Ну ты бы сам своих родителей сдал в место, где они проведут свои последние дни, если бы они были смертельно больны? — Скарамучча не успел ответить на вопрос, как на лице девушки появилось осознание сказанного. — А, точно. Ты же сирота. — Услышав это, Скар удивился, ведь он никогда не говорил Сандроне, что вырос в детском доме.       — Откуда ты это знаешь? — вопросил Мучча, удивлённо хлопая глазами.       — От Розалины. — Ответ Сандроне скорее не убавил вопросов, а только прибавил их.       — Та, которая онкологом в больнице работает... — Скарамучча не успел договорить, как девушка перебила его.       — Да-да-да. У неё ещё фамилия сложная, немецкая. — После этого Мучча понял, что речь всё-таки шла про Розалину, которую ещё называли «Синьорой». — Ладно. Не грусти, — произнесла Сандроне, похлопав Скарамуччу по левому плечу, после чего направилась в сторону, куда она шла.       Но Мучча ещё несколько минут стоял возле двери и пялился в пустую палату, пытаясь осознать, что человек, с которым он общался несколько часов назад, сейчас мёртв. Более того, умерла она в одиночестве и с надеждой, что её скоро вылечат, и она вернётся к своей семье, которой, скорее всего, не было.       Скар будто в тумане ходил по бесконечным коридорам, периодически заглядывая в палаты, пока в голове, будто на повторе, вертелась лишь одна мысль: «Как так получилось?». Это было впервые, когда кто-то из его знакомых умер. Пусть он был с ней знаком не так долго, но факт оставался фактом. Для него чья-то смерть была впервые. Но он не грустил, скорее просто пребывал в шоке.       Однако, спустя несколько минут шок прошёл. Ему нужно было сосредоточиться на работе, но это не значило, что ему стало всё равно на смерть пациентки. Наоборот, остался небольшой осадок в виде печали. Она ведь верила, что её вылечат, и все эти бесконечные капельницы помогут ей избавиться от болезни, после чего она вернётся к своей семье. От этой мысли Скарамучча чувствовал предательство, но не так, будто его предали, а будто он предал её, не рассказав ей правду. Хотя, с другой стороны, если бы он ей рассказал, она провела бы последние часы с чувством отчаяния, которое испытывали другие пациенты. Но даже так, Мучча думал, что сделал что-то неправильно и предал умирающую пациентку.       С этим чувством Скар подошёл к палате под номером «92», но заходить в неё не спешил. И вовсе не из-за того, что забыл поправить вечно сползающую маску, а из-за вчерашнего происшествия. Вспомнив слова Розалины, Муччу стало преодолевать чувство стыда.       «Может, стоит извиниться перед ним?» — подумал Скарамучча. Извиниться перед Кадзухой он хотел, чтобы тот не провёл последние недели в обиде на медбрата. Хоть Скарамучча мог забить на него, но он не хотел наживать врагов и чтобы в хосписе его запомнили как «злого медбрата». Пусть эти извинения не будут звучать искренне, но на душе Муччи станет спокойнее.       Зайдя в палату, Скар заметил, что подросток уже не спал, а ждал медбрата с медицинской маской на лице. Каэдэхара сидел на краю кровати и смотрел в сторону двери.       — Доброе утро! — поздоровался подросток.       — Доброе, — в ответ промямлил Мучча. — Я тут это, извиниться хотел за то, что погорячился вчера. Извини меня. — На лице Кадзухи появилось удивление. Тот не ожидал извинений медбрата и, кажется, не придал даже значения вчерашнему грубому ответу.       — Да не надо было. Я уже и забыл про это. — Лицо Каэдэхары расплылось в неловкой улыбке. Он никогда не тратил своё драгоценное время на обиды, даже если медсёстры относились к нему плохо. Он никогда не злился на них и старался не донимать, чтобы у них было меньше работы и они меньше бы злились. Даже когда обезболивающие не помогали, и из-за боли он не мог пошевелиться. Ему и так осталось немного, зачем остальным приносить лишние хлопоты? Он потерпит. Однако это не работало, и медсёстры продолжали срываться на подростке, зная, что тот даже слова им не скажет.       — Мы, наверное, вчера не поняли друг друга. Ты имел ввиду радостные моменты? — спросил Скарамучча, облокотившись спиной на стену.       — Да. Это же одно и тоже. Счастливый значит радостный, не так ли? — После этого вопроса Мучче стало всё понятно. У Каэдэхары любой радостный момент был счастливым, в то время как у Скарамуччи счастье означало высшую степень радости, поэтому счастливых моментов у него было не так много, в отличие от радостных.       — Да... — промямлил Скар. — Как себя чувствуешь? Болит что-то?       — Нет, всё хорошо. У меня со вчерашнего дня ничего не болело, и я ещё никогда не спал так крепко, — произнёс Кадзуха, слегка улыбнувшись.       «Ну хотя бы какие-то хорошие новости», — подумал Мучча. Эта новость не заставила его улыбаться от радости, но настроение хотя бы чуточку стало лучше.       — Ещё вопрос есть: когда у тебя день рождения? — спросил Скарамучча, но не из-за того, что хотел сделать какой-то подарок на его день рождения, а просто из любопытства.       — На следующей неделе, в выходные, двадцать девятого числа. Зачем вам это?       — Что ты хочешь на свой день рождения? Какая у тебя мечта? — Услышав этот вопрос, подросток неловко произнёс.       — Не надо мне ничего дарить! Мне ничего не нужно.       — С чего ты взял, что я тебе что-то дарить буду? Мне просто интересно, о чём ты мечтаешь. — Это был тот вопрос, из-за которого Скарамучча начал расспрашивать Кадзуху о его дне рождения. Мучче было интересно, о чём мечтает пациент хосписа. Он ожидал, что подросток не задумываясь ответит «Подольше пожить», однако Каэдэхара задумался, после чего ответил:       — Наверное, выйти на улицу, — ответил Кадзуха, приведя Скара в шок своим ответом.       — А разве ты не хотел бы пожить подольше?       — Нет. Я не хочу ещё дольше мучиться, — произнёс Каэдэхара. От этой фразы Мучча опять стал чувствовать некую жалость к подростку. Чувство было не сильным, но навязчивым. — Я не живу, а просто существую. Если честно, надеюсь, что скорее умру. — Да, Кадзухе было хорошо под капельницами, он не чувствовал боли, но у него не было причин существовать.       — Хорошо... — промямлил Скарамучча, бросив взгляд, который был полон жалости. Он собирался выйти из палаты, но как только он повернулся лицом к двери, Каэдэхара взял его за руку. Мучча обернулся и вопросительно посмотрел на подростка. Последний спустя несколько минут отдёрнул руку, будто прикоснулся не к перчатке, а к горячему чайнику.       — Ой! Извини...       — Да ничего страшного, — произнёс медбрат, приняв мысль, что ему придётся менять перчатки. Он бы и без этого их поменял, однако теперь он не мог прикасаться к своему лицу, соответственно и поправить маску. — Что случилось?       — Вы только не грустите, пожалуйста. Я уверен, что там мне будет лучше. — Кадзуха заметил грустный взгляд Скарамуччи, но он не знал, как правильно утешить, поэтому стал уверять, что Каэдэхаре там будет хорошо.       Мучча кивнул, после чего поспешил покинуть палату не только чтобы поменять перчатки, а ещё и чтобы выйти на перекур. Слишком много плохих новостей он узнал только за одно утро. Однако ответ Кадзухи был вполне возможен и ожидаем. Если бы Скарамучча был на месте подростка, то скорее бы рехнулся, постоянно сидя в четырёх стенах, полностью изолированно от внешнего мира.