За вуалью

Вэнь Сяолю видел десятый сон, когда дверь в хижину отворилась.  Гунгуну пришлось наклониться, чтобы зайти. За свою долгую жизнь он привык встречать головой перекладины, края низких крыш и пологи шатров ― даже покойный Янь-ди подшучивал над ним: «Ты как дерево ― всю жизнь растёшь! В старости будешь подпирать небо». Волосы Гунгуна давно тронула седина, но он словно исполнял волю своего императора и друга ― только великаны превосходили его в росте[1]. /Примечание. [1] Тун Хуа в «Данном обещании» описывает рост Гунгуна в семь чи (共工伤痛攻心，昂藏七尺的汉子气得眼泪都差点要落下来 ). Это больше двух метров. Предположу, что он самый высокий среди военачальников Янь-ди ― императора Шэньнуна. А ещё чэнъюй 昂藏七尺 переводится как «величавый статный человек высокого роста»./ Дощатый пол скрипел под сапогами, но шум никого не разбудил. Подойдя к топчану, Гунгун вскинул  брови. Знахарь закинул ногу на бедро Сянлю, сжал в ладони прядь его волос и мирно посапывал с ним в одной постели. Не ожидав увидеть подобную близость, главнокомандующий нахмурился и проверил, не открылись ли у сына раны. Затем послушал его пульс и, убедившись, что исцеление идёт правильно, направился к окну и приоткрыл створку. Предрассветная свежесть заполнила комнату. ― И ночь тяжела, и утро не легче, ― Гунгун потёр ноющий висок. После долгого разговора с провидицей он не сомкнул глаз, а теперь увидел воочию, что её наблюдения и выводы точны. Главнокомандующий от кого угодно мог ожидать безрассудства, но не от Сянлю. ― Такую кашу заварил втихую у меня под носом. Все девять голов повредились умом, не иначе, ― бросив взгляд на сына и бесстыжую девицу в мужской личине, он вышел вон.  Небо едва-едва светлело у резного края гор.  У обрыва Фу Цзы проверяла подпругу небесного коня. Заметив, что Гунгун направляется к ней чернее тучи, она улыбнулась: редко кому удавалось выбить главнокомандующего из седла. ― Подлатаю Синъяо, ему тоже досталось, ― Гунгун взял поводья из её рук и вскочил на коня. ― Сообщи, когда Сянлю очнётся. Фу Цзы положила бурдюки в перемётную сумку: ― Здесь вино, снедь и лекарства… Синъяо хорошо ладил с Чию. Пусть проведает советника, как пойдёт на поправку. ― Почему вспомнила Чию? ― А как его не вспомнить?  ― Фу Цзы! Я сыт твоими недомолвками!  Небесный конь, почувствовав раздражение хозяина, встревоженно запрядал ушами и повёл крылом. ― Смени гнев на милость, ― то ли смиренно, то ли насмешливо проговорила провидица и погладила шею коня, успокаивая его. ― Эта жрица с горы Усянь рассказала то, в чём уверена. В чём сомневается ― проверит. Но по-прежнему считает девочку ― вестником мира. Почему в беде она не обратилась к своей семье за помощью? Почему сменила обличье и сбежала под защиту демона, которого полмира боится, как боялись Чию? Почему бросилась спасать, когда его ранили? Наши сердца очерствели на войне, Гунгун, но не ослепли.  Фу Цзы отошла в сторону, а главнокомандующий свёл брови к переносице. ― Девчонка поит Сянлю своей кровью. Я увидел перевязанное запястье. Проследи, чтобы хорошо ела. Узнай, не сменился ли верховный шаман цзюли. Жуки гу! Парные! Мыслимо ли! У меня в советниках бесстрашный глупец!  ― Гунгун ударил пятками коня, и тот взмыл в небо. Провидица улыбнулась, смотря ему вслед: ― Стоило положить больше вина и меньше еды. 

* * *

Вэнь Сяолю проспал до вечерних сумерек. А проснувшись, не понял почему лежит рядом с Сянлю. Отпрянув и резко сев на топчане, знахарь почувствовал головокружение и прислонился к стене.   Постепенно дурнота отступила. Вэнь Сяолю посмотрел на свои ладони, запястье… и наморщил лоб: даже глубокие порезы зажили, только кожа немного зудела. Приглядевшись к демону, он почесал затылок.   ― Ничего не понимаю. Сянлю точно лежал на другом боку…    Метнув взгляд на дверь, знахарь крепко понадеялся, что заходила и хозяйничала провидица, а не главнокомандующий.   ― Эй, ты как? ― Вэнь Сяолю наклонился и поднёс запястье ко рту демона: ― На-ка подкрепись!   Сянлю не шелохнулся, не изменилось даже дыхание.   ― Ладно-ладно, понял, исцеляешься, ― знахарь проверил его пульс и одобрительно кивнул. ― Хоть бы рассказал, что в гавани приключилось…     Взгляд упал на коралл в кулаке демона. Вэнь Сяолю попытался забрать свою вещицу, но не смог. Живот заурчал от голода. Облизнувшись, знахарь слез с топчана и сунул ноги в обувку.    Циновки были скручены и аккуратно сложены в углу, а на столе стояли тарелки с орехами, финиками и яблоками, чайник с водой и стопка плошек, миска с мёдом, куда влипла муха и жужжала, из последних сил пытаясь высвободиться. Знахарь вытащил её и выбросил в приоткрытое окно. Оттуда тянуло гарью.   ― Горим?! ― ахнул он, схватил горсть фиников и выбежал во двор.     Поодаль провидица сжигала в каменной чаше окровавленные одежды Сянлю. Отряхнув ладони, она подошла к бочке с дождевой водой и тщательно умылась. А потом взяла с валуна корзинку и направилась к навесу у обрыва. К ней подлетела духовная птица, неся послание в икре рыбы-эхо. Потом вторая, третья…    «Наверняка в корзинке вино! ― облизнулся Вэнь Сяолю, но покосился на дверь хижины: ― Сначала Сянлю. Нет, сначала вести и вино. Нет, сначала Сянлю! Потом попрошу провидицу залечить порез».   Жуя финики и выплёвывая косточки, он вернулся в комнату и затеплил свет в масляной плошке. Узел у него на макушке ослаб, и волосы растрепались.  Знахарь провёл рукой по голове и ахнул: ― Где моя шпилька?!  Он осмотрел постель, заглянул под лежанку и увидел её у стены. Но как ни пытался дотянуться ― не смог достать.  Расстроившись, Вэнь Сяолю сел на топчан. Сянлю лежал лицом к стене.  Знахарь убрал шкуру, которой ночью укрыл его, и осторожно коснулся плеча: ― Не жарко? Тебе нельзя потеть. Лучше уберу. Ему не пришло в голову, что уж если Сянлю умеет исцелять раны, то вряд ли потел или мёрз, или испытывал другие неудобства. Развязав шнурок на исподнем белье демона, Вэнь Сяолю оголил его почти полностью перевязанную спину. Проступивших пятен крови или гноя не было.    ― На тебе живого места нет! На кой переть в самое пекло? Почему бережёшь солдат, но не себя?! ― Знахарь аккуратно заглянул под ткань, проверяя обработку ран: ― Гунгун позаботился на совесть. Тряпицы поменяю завтра, пока всё хорошо заживает. Ты не отвлекайся, лечись!   Несмело коснувшись застарелых рубцов на его плечах, знахарь нахмурился: «Заживление духовной силой не оставляет следов. Видимо, когда-то Сянлю полагался только на выносливость своего тела. Интересно, как он жил раньше? Кто родители? Есть ли дети? Почему его усыновил Гунгун?»   Демон не шевельнулся и не издал ни звука, но ощутимо напрягся, и Вэнь Сяолю прикрыл его плечо.   ― Ладно-ладно, не злись! Я ж знахарь, всякое перевидал и перетрогал. Ты старый вояка, чего стесняться? То есть… пусть волосы белы, зато здоровый цвет лица[2]! Ну, почти. Закусив губу, Вэнь Сяолю отвёл взгляд: «Одно дело осматривать хворых и совсем другое ― Сянлю. Он будто нетронутый снег на вершине горы… Ему нет равных в красоте[3]! Почему не свёл шрамы? Что именно не хочет забывать?» Знахарь поймал себя на обдумывании рецепта для размягчения рубцов и мотнул головой. Раньше лишь брат вызывал в нём желание защитить любой ценой. Когда после покушения Чжуаньсюй истекал кровью, Вэнь Сяолю переступил через себя, но попросил ледяные кристаллы у Тушань Цзина. А теперь он испытывал схожее чувство к Сянлю, и это сбивало с толку.   /Примечания. [2] Чэнъюй 鹤发童颜 ― «белые волосы и детское лицо» ― описание пожилого человека, который хорошо выглядит: моложав, хоть седовлас. «Отлично сохранился, старче!» ― ляпнул Сяолю демону своего сердца)) [3] Чэнъюй 俊美无俦  ― «не иметь равных по красоте» ― так Тун Хуа описывала Сянлю в новелле./ Похлопав себя по щекам, знахарь поднялся с топчана.  ― Червячка заморил, ― он дожевал финики, выбросил косточки в окно и выпил несколько плошек воды. ― Эх, отведать бы печёночку, или утиную шейку, или мясные шарики… Как вкусно готовил лао Му! Его живот с готовностью заурчал, а рот наполнился слюной. Сглотнув, Вэнь Сяолю взял со стола нож. Снова вскрыл вены на запястье и, кривясь от боли, до краёв наполнил плошку кровью. На верёвке под потолком сохли чистые тряпицы, одной из них он и замотал порез.    Набрав в рот кровь, Вэнь Сяолю забрался на топчан, но не решился приподнимать Сянлю, чтобы не потревожить раны. Он упёрся здоровой рукой в валик под головой демона, а второй обхватил его затылок, нагнулся к губам и стал медленно вливать кровь. Только когда чувствовал движение кадыка, добавлял ещё немного, и ещё, ещё. От напряжения заболела шея, руки затряслись. На тряпице на запястье проступили красные пятна.  Знахарь влил последние капли, отстранился и промакнул рот рукавом, а потом вытер влажные губы Сянлю, дивясь их податливости. У демона сбилось дыхание. Заметив это, Вэнь Сяолю нахально улыбнулся, но в тот же момент где-то в глубине души покраснела и смутилась Сяояо. Растерянно заморгав, знахарь сел на постели и прижал ладонь к своей груди. Жуки гу тянулись другу к другу и выдавали себя тёплым сиянием. Некстати вспомнилась пещера духов, ласка и желание раствориться в свете… Сердце зачастило, и по телу разлилась истома. Вэнь Сяолю замер, любуясь отрешённой, почти неземной красотой Сянлю. Без хмурости от бесконечных забот черты лица демона смягчились, и знахарю снова захотелось прикоснуться к его губам. Раньше об их излом можно было порезаться, словно об острое слово… Он почти дотронулся, но отдёрнул руку, заметив, как у Сянлю дрогнули ноздри.   В его голове заметались мысли: «Точно всыплет мне плетей, когда очухается… Нет, это я всыплю ему плетей! Нет, это Гунгун всыплет ему плетей, а я по-тихому слиняю! Хотя куда слиняю, мы теперь в одной лодке… Ох!» ― Какой гадкий вкус у крови. Тяпну-ка винца, ― пробормотал Вэнь Сяолю и, вспомнив, что осталось ещё полплошки «лекарства», вспылил: ― Пей сам! Он спрыгнул с топчана и покачнулся ― подкатила дурнота, а перед глазами заплясали цветные пятна. Осев на пол, знахарь посмотрел на своё запястье. «Теряю силы, которых и так один волосок с девяти быков[4]… ― Вэнь Сяолю взял плошку и набрал полный рот крови: ― Загустеет, испортится, придётся вылить. Нет, жалко. Нельзя бросать лечение на полпути».   /Примечание. [4] Чэнъюй 牛之一毛 ― «один волосок с девяти быков» ― сравнимо с нашим: капля в море, малая толика, с гулькин нос, кот наплакал./ Снова забравшись на топчан, он медлил, чувствуя как слабость отступает, а жар и томление опускаются от темени до подбрюшья и… как его подводит мужская плоть. Такое неудобство случалось, когда Сяояо только-только сменила личину и привыкала быть мужчиной. В то время она обходила стороной публичные дома, в компаниях держалась особняком, а чтобы пойти толпой на реку купаться и вовсе речи не шло. Много воды утекло с тех пор, и она научилась контролировать себя без отваров. «Меня снова тело предаёт?!» ― вспылил знахарь, схватил Сянлю за волосы и по-хозяйски запрокинул ему голову. Теперь он поил, вливая сразу помногу, и демон начал захлёбываться. Вэнь Сяолю остановился, дал ему сглотнуть и стал осторожничать, но на последних каплях вдруг вспомнил, как ещё до полёта в гавань Сянлю откровенно насмехался над ним: «Хочешь умаслить Байхуа? Расплатись собой».   Как молния бьёт в одинокое дерево и сжигает дотла, так и знахарь полыхнул от злости. ― Ты! Бесстыжий! ― выдохнул он ему в рот. ― За нос меня водил! Расплатись собой, значит?! Развратник! Вот тебе за Байхуа!   Вэнь Сяолю с размаху влепил пощёчину и вылетел из хижины, громыхнув дверью. ― Гад ползучий! Демон, охочий до цветов персика![5] Ну я тебе задам! ― распекая Сянлю на все лады, знахарь заметался по двору. От открытого очага шёл призывный аромат. Вэнь Сяолю остановился, повёл носом, но злость шипела в нём как кипящее масло. Забежав в бытовой пристрой, он схватил первое что попалось под руку. /Примечания.  С голодным демоном всё не так просто))) Потому что у Сяояо ― родимое пятно в виде цветка персика, и с ней случилась оговорка по Фрейду, если можно так выразиться)  [5] Чэнъюй 色中饿鬼 ― «голодный демон при виде женской красоты» ― развратник, повеса. 桃花 ― цветы персика, символ женщины, а выражение 走桃花运 означает «везёт в любви» (обычно про мужчин)./  С интересом наблюдая за происходящим, провидица отложила поварёшку, которой помешивала поджарку, накрыла котёл крышкой и подошла к дому. Увидев, что дело принимает серьёзный оборот, она взошла на крыльцо.   ― Не то чтобы я против… Просто интересно, как метла поможет в лечении?  Вэнь Сяолю был бы рад остановиться, но уже не мог сдерживать в себе бурю и понять захлёстывающие чувства тоже не мог ― и ударил черенком об землю. ― Он нарочно! Я ведь поверил, что Байхуа настоящая… Нахал! Перевёртыш!  ― Разве? ― провидица взяла его за руку, залечивая порез, успокаивая и делясь силой. ― На мой взгляд, вы гармонично сочетаетесь[6]. Ты ― женщина в мужском обличье. Он ― многоликий мужчина. Жизнь долгая… вы и сами не заскучаете, и другим не дадите.  Знахарь вытаращился на Фу Цзы и стал ловить ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. ― Что за чушь!!! ― взвизгнул он, швырнул метлу и бросился прочь.  Если бы сейчас Вэнь Сяолю спросили от чего он бежит, то услышали бы крик души: «Я бегу от злого рока[7], из-за треклятого демона жизнь пошла кувырком, я изнемог и измучался, я не понимаю что у меня на сердце, я ― сухая трава, вспыхнувшая от искры, я хочу покоя, сытости и защиты, это такие простые желания, почему же они невыполнимы?!»  Вот только никто не проявил участия, и лишь теневые стражи строго окликали: «Кто идёт?» Знахарь нёсся вперёд, не разбирая дороги и не оглядываясь. /Примечание.  [6] Чэнъюй 相辅相成 ― идеально подходить друг к другу. В имени Сянлю есть иероглиф 相, и он же есть в чэнъюе. Фу Цзы тонко троллит Сяояо))  [7] Цветы, кругом цветы)) И тут тоже «зашит» цвет персика: 桃花劫 ― злой рок, проклятие цветения персика, бедствие из-за запутанных отношений./ Сначала ему показалось, будто в голове шумит от гнева, но остановившись понял ― где-то рядом рокочет водопад.  Проверяя мокрые камни на устойчивость и лишь затем перешагивая, Вэнь Сяолю добрался до узкого отвесного водопада. Наскоро разделся и нагишом встал под струи. Холод обрушился на него, смывая страхи, остужая голову и очищая сердце.  Застучав зубами, знахарь выпрыгнул на разогретый за день валун и лёг на него, распластавшись как лягушка. Но стоило немного отогреться, как он опять полез в воду. И снова быстро замёрз.  Тепло и холод, вода и камень постепенно вернули ему ясность мыслей. Лёжа на валуне, Вэнь Сяолю смотрел на яркую россыпь звёзд и смекнул, что провидица поделилась с ним силой ― ночь стала светлее и чётче, да и за весь путь до водопада он ни разу не споткнулся… Но вместо благодарности знахарь остро чувствовал неполноценность, и горечь разъедала его изнутри. Отжав волосы, Вэнь Сяолю немного обсох на ветру, оделся и побрёл назад. Спиной он чувствовал чьё-то внимание и оглядывался, но никого не замечал. Обострённый слух ловил каждый шорох. Ему казалось, будто двигался точно по приметам, но к хижине он не выбрался, хотя луна уже прошла полнеба. Всплеснув руками, знахарь огляделся. Впереди темнело пятно, и чутьё подсказывало ― это пещера. Долго обретаясь в горах, Вэнь Сяолю знал: обычно гроты, пещеры, ниши и даже малые выемки ― заняты. Но оставаться на земле, когда шорохи роют воздух, Вэнь Сяолю не мог.  Метнув камень в пещеру, знахарь тут же дал дёру и залез на ближайшее дерево. Хотя смотрел во все глаза, он не увидел ни зверя, ни птицы, ни змей. Подобравшись поближе, Вэнь Сяолю нахмурился: по скале стекали струйки воды и явно подтапливали пещеру. Поэтому та и была необитаема. Но тут же повеселел ― не обязательно лезть вглубь, чтобы переждать остаток ночи. Однако стоило ступить на осклизлый камень, как ноги разъехались, знахарь упал и с воплем поехал вниз ― мокрый пол пещеры шёл под резким наклоном.  Пытаясь остановиться, Вэнь Сяолю цеплялся за всё подряд, но лишь бился о выступы и всё равно катился под откос. С криком ужаса он пролетел пещеру насквозь, вылетел наружу и раскинул руки, чтобы ухватиться за свисающие корни, но не успел. Под ним блеснуло мелкое озеро. Знахарь с плеском вошёл в воду, выплыл на поверхность и быстро погрёб к берегу. А выйдя из воды, задрожал всем телом и заозирался.  ― Чего мне в хижине-то не сиделось? ― застонал он, лёг на берег и принялся ощупывать себя, боясь что ушибами дело не обошлось. ― Вроде кости целы…   Сопение, шорохи, посвисты, плеск воды и протяжные скрипы внезапно сменились резким грохотом. Знахарь подскочил на месте и сиганул в кусты. Земля вздрогнула, посыпались камни. Месяц светил ярко, и Вэнь Сяолю увидел, как гигантское яйцо подкатилось к кромке воды. Задрав голову, он стал осматривать скалы, но ни птиц, ни гнездовья не разглядел. До самого рассвета знахарь не покидал своего убежища и наблюдал ― кто явится за яйцом.  Однако оно никому не понадобилось. В утренних сумерках Вэнь Сяолю подкрался к яйцу и подивился размеру: оно доставало ему аж до пояса. Постучав по зелёной скорлупе, он напряг слух, но ничего не услышал. ― Эй, ты чей? Твоя мама ― птица? Или черепаха? Змея? Ящерица? А может, ты ― подкладень? Но я не наседка, чтобы высиживать чужие яйца. Осмотревшись, Вэнь Сяолю присвистнул. Оказалось, ночью от скалы откололся целый пласт, обнажив обширную кладку гигантских яиц. Одни лишь немного выступали из камня, другие ― наполовину, третьи грудой лежали среди обломков известняка. Знахарь застыл в изумлении. Он шарил в памяти, но не мог вспомнить ничего о яйцеродящих скалах. ― Ну и ну! ― подивился Вэнь Сяолю и похлопал по найдёнышу. ― Ладно! Раз ты ничейный, то будешь мой!       Прокатить яйцо по берегу озерца не составило особого труда, но вот дальше…  Солнце трижды заходило за горизонт и трижды вставало, а Вэнь Сяолю всё блуждал в горах, то толкая перед собой находку, то перенося на руках, кряхтя, бранясь и отчаиваясь. В конце концов обессилев, он сел на землю, обхватил яйцо ногами и уткнулся в него лбом. Ручей, где удалось поймать рыбу, остался далеко позади, хотелось пить и есть. ― А может, сожрать тебя? ― пробормотал Вэнь Сяолю и облизнул пересохшие губы. ― Я заблудился. У меня даже ножа с собой нет… Теневые стражи не откликаются, хотя точно где-то рядом. Не знаю, как выбраться к хижине. А Сянлю ранен. Ему нужна моя кровь… Если он помрёт, то я тоже скопычусь. И наоборот. Проклятые букашки! Почему старуха не рассказала что к чему?! Отдала жуков и окочурилась! А червяк чешуйчатый ещё подкалывает, мол, и как это ты вырастил жуков, ничего про них не зная! Умник выискался! Озлившись, знахарь толкнул яйцо, и оно покатилось по осыпи вниз. ― Стой! Разобьёшься! Дай хоть огонь разожгу! У меня от сырого живот заболит! От угроз ли яйцо покатилось быстрее или склон оказался крутым, но Вэнь Сяолю бежал, бежал, бежал и никак не мог его нагнать. А потом споткнулся и сам кубарем полетел вниз, едва успев защитить руками голову.  Вдруг что-то подхватило его и оторвало от земли. Вэнь Сяолю вскинул взгляд и завопил во весь голос.  Огромное лицо заслонило солнце, а голубые, словно вековой лёд, глаза недобро сощурились. Болтаясь в воздухе, знахарь уже собрался умасливать великана, как посмотрел вниз и увидел Гунгуна.  ― Синъяо, отпусти его. Это… личный лекарь Сянлю. У бедняги сейчас сердце лопнет от страха. Отпусти, говорю тебе. Великан разжал пальцы, и Вэнь Сяолю свалился в пыль. Судорожно сглотнув, он спрятался за спину Гунгуна. Всё тело болело, но нога особенно. Верхний халат порвался, обувка слетела и потерялась, и знахарь скис: в одних обмотках да на больных ногах по камням далеко не уйти. Вэнь Сяолю сжался под внимательным взглядом Гунгуна и указал рукой на выступ, с которого скатился: ― Там скала яйца рожает…  Оба воина удивлённо переглянулись. ― Ну вот, старина, а ты не хотел спешиваться. ― Великан похлопал себя по броне, и будто гром громыхнул: ― Дурных советов не даю! Иной раз кости разомнёшь и диковинку найдёшь. Личный лекарь Сянлю, ишь птица важная! Отвечай, как советник? ― Выздоравливает, ― знахарь отвёл взгляд, вспомнив какую хлёсткую пощёчину влепил демону. Синъяо поднял яйцо, словно пушинку. ― Оно зелёное… Эй, малявка, а жёлтые яйца там были? Вэнь Сяолю кивнул и поёжился, потому что у воинов посуровели лица. ― Не могу идти, ― пожаловался он едва слышно, ― ногу ушиб…    Великан сгрёб знахаря своей пятернёй.  Путь наверх лёгок, когда тебя несут. Болтаясь над землёй в такт шагам, Вэнь Сяолю мнилось, что даже с яйцом обходились бережнее, но жаловаться не посмел. На осыпи нашлась его полустёртая обувка, отчего он повеселел.  Гунгун щурился от солнца и ушёл в свои мысли. Только у самой скалы устало потёр висок. ― Вестник мира, значит… ― усмехнулся он, припомнив слова провидицы о деви́це в мужской личине. Синъяо опустил свою ношу на землю и покачал головой: ― Похоже на зачарованную кладку цин-вэнь и хуан-ао[8]. Где собьются в стаю, там страна погибнет. Помнишь их полёт над Шэньнуном?.. Мы сейчас меж Сюаньюань и Гаосинь. Без знамений ясно, что Гаосинь падёт. Надо бы Си-ванму весточку отправить, это её пташки. Мож, объяснит как яйца в скале оказались. Перевезём кладку на Юйшань от беды подальше. ― Не спеши. Как ты верно заметил, мы на границе. Ничто не предрешено, ― главнокомандующий сузил глаза и кивнул своим мыслям.    /Примечание. [8] В «Книге гор и морей» есть строки: «Цин-вэнь и хуан-ао ― зелёная и жёлтая птицы, у них человеческие лица. Где они встретятся, там погибнет царство. Они прислуживали Си-ванму»./  Услышав титул владычицы Юйшань, Вэнь Сяолю попятился, подволакивая ногу, пока не упёрся спиной в валун.  ― Зачем стращать? Может, это змеиные яйца, ― он кивнул на кладку: ― А вдруг и не яйца вовсе, а какашки демонов, которые землю пожирают? Говорят, такие на Юге живут. Показывать Си-ванму какашки ― очень невежливо! Давайте вернёмся в хижину! Этот простолюдин уже три дня тут блудит…  Великан схватил его за шкирку и тряхнул: ― Ты подле раненого быть должен! Лекаришка никчёмный! Если Сянлю поплохеет ― я те ноги оторву!  ― Синъяо, остынь. Возьми и зелёное, и жёлтое яйцо, ступай к хижине. Там поговорим.  Гунгун протянул руку, чтобы взять Вэнь Сяолю за плечо, но тот обхватил свою голову, боясь расправы.  ― Не бейте! Этот знахарь не хотел бросать достопочтенного господина советника! Заблудился! Звал теневую стражу, но никто не откликнулся! Видя затравленность и помня, что перед ним девчонка, а не мужичонка, Гунгун понял чувства сына: скитаться при живом отце ― горькая доля. Это тронет даже загрубевшее сердце.  ― Звал теневую стражу? Не глупи, подстрелят и язык развяжут. Не ходи один по незнакомым местам, ― строго проговорил главнокомандующий. Вэнь Сяолю сел на камень и шмыгнул носом: ― Можно взять зелёное яйцо? Оно само ко мне подкатилось. Нельзя бросать тех, кто доверился.  Заживляя духовной силой ушибы и сращивая трещины в костях недотёпы, Гунгун внимательно смотрел на выбор своего сына, а Синъяо, в свою очередь, внимательно смотрел на друга и с трудом узнавал. На его памяти главнокомандующий мог миндальничать с желторотыми несмышлёнышами ― в той другой, далёкой мирной жизни, которую давно смыла Река Забвения. В то время Синъяо и сам был другим… складывал[9] песни для крестьян, чтобы пахать, сеять да собирать урожай было веселее. /Примечание. [9] В повести Ло Би «Луши» Синтянь (он же Синъяо) описывается как сановник Янь-ди. Великан сочинил для крестьян мелодии и песни, и те пели их во время пахоты и сбора урожая. Под добрую песню и работа спорится)/ Синъяо видел, как война, раскол, поражение, отступление, противостояние врагу и горечь от предательства кланов Шэньнун… подточили многие сердца, но именно Гунгун умел встряхнуть воинов, пройти по шатрам и поднять дух: всё не зря, даже когда лишился семьи и родины, остаётся честь и лучше умереть в бою, чем лизать сапоги захватчикам, поэтому воинский дух ― крепок и поэтому воины ― лучшие сыны своего отечества и бессмертны в веках! Никто из солдат не знал Гунгуна в момент упадка сил, когда почтовая птица приносила очередной вежливый отказ в поддержке от того или иного клана, и главнокомандующий всю ночь отрешённо смотрел перед собой и видел прошлое, но не видел будущего. Лишь Синъяо, родные сыновья, советник да провидица могли зайти к нему в хижину или в шатёр во временном лагере ― и молча помянуть павших. Поэтому Синъяо и пригляделся к лекарю ― пытаясь понять, что в нём заметил Гунгун, раз проявляет почти отеческую заботу. ― Очередной найдёныш Сянлю? ― хмыкнул великан и поморщился, будто кислого хлебнул. ― У Маоцю долго заживало крыло, птенец дичился и никого к себе не подпускал. Но тебе, малявка, до орла далеко. Ты прям как… яйцо. Только непонятно ― призывное или черепашье[10]. /Примечание. [10] Синъяо приложил так приложил: 新兵蛋子 ― буквально: «призывное яйцо» ― ничего не умеющий новобранец. 王八蛋 ― «ванбадань» ― одно из тяжеловесных ругательств; буквально: «черепашье яйцо» ― распоследний ублюдок и подлец. Тут интересно! Древние китайцы считали, что самцы черепах к размножению не способны, поэтому их самки спариваются со змеями, и черепашьи отпрыски ― «дикое семя», «ублюдки». «Ванба» ― способ оскорбить и человека, и его мать, родившую невесть от кого. Сяояо получила удар под дых. А ещё в начале новеллы Сянлю назвал Сяолю яйцом, правда с иным смыслом, но бывает трудно угадать, кто именно вылупится)/