За вуалью

Гунгун направил небесного коня к хижине. Летели низко ― отряды на позициях, завидев главнокомандующего, отдавали честь. «Мы почти касаемся крон! Опасно лететь так близко к земле! А если кто задумал дурное? ― Вэнь Сяолю невольно поёжился. ― Вот уж точно, каков отец, таков и сын. Ради солдат оба готовы рисковать головой. Сейчас прям самое время проводить смотр и поднимать боевой дух!»  Знахарь сидел впереди и спиной чувствовал броню Гунгуна. Длинную гриву коня трепал ветер, и та хлестала его по лицу. Он пытался увернуться и ёрзал, пока не услышал вопрос.   ― Как ты познакомился с советником? Вэнь Сяолю решил увильнуть: ― Этот простолюдин[1] собирал травы, чуток заблудился и отхватил плетей. Достопочтенный господин советник узнал о моих знахарских умениях и взял на службу. С тех пор мы вроде неплохо ладим. /Примечание. [1] В Древнем Китае люди избегали обращения от первого лица («я», «мы», «нас») и говорили о себе в третье лице. Поэтому в диалоге с Гунгуном вместо «я» Сяолю говорит «сяожень» (小人 ― маленький человек, простолюдин), а далее по тексту уже самоуничижительно ― «недостойный, ничтожный». Более того, запрещалось «якать» старшим по возрасту и вышестоящим по социальной лестнице, иначе можно было получить наказание. / ― Мои солдаты схватили мирянина и высекли?  По недовольному голосу главнокомандующего знахарь понял, что тот проведёт расследование и выяснит правду. ― Не совсем. Этот простолюдин за целебными травами пошёл, но наткнулся на фэйфэй и поймал его. Вдруг нас атаковал Маоцю! Этот недостойный труханул! Бросил в орла яд и хотел сбежать, но не тут-то было…  ― Так ты отравил Маоцю, а Сянлю тебя всего лишь высек? ― в голосе Гунгуна звучали удивление и насмешка. ― Сорок плетей! ― пожаловался Вэнь Сяолю и отвёл в сторону конскую гриву, что лезла в нос. ― Господин советник меня лазутчиком счёл, но выслушал и на службу позвал, ночь на раздумья дал, а наутро ответ затребовал, так я и согласился, просто три условия поставил. Только достопочтенный господин советник даже не вник! У меня рубцы остались! Старый лекарь мази пожалел! ― То есть ты собирал травы вблизи лагеря. Отравил Маоцю. На вопросы отвечал невнятно, зато выдвинул требования. Советник тебя высек, взял на службу и направил к лекарю на перевязку. Так? Вэнь Сяолю закивал, чувствуя как от души отлегло: не зря говорят, что в войске Гунгуна суровая дисциплина. Узнав о несправедливости, главнокомандующий точно спросит с Сянлю ― зачем жестоко наказал безобидного простолюдина.  ― Обычно лазутчикам развязывают язык и сажают их голову на кол перед лагерем, ― Гунгун вернул его с небес на землю. ― Голову на кол?! ― воскликнул знахарь, резко обернулся и сорвался бы, не удержи его крепкая рука. ― Именно. Любопытно, что смягчило советника. Даже лекарство на тебя потратил. Когда они приземлились, Вэнь Сяолю попытался спешиться, но свалился как мешок риса ― дрожали ноги, руки тряслись. Он заглянул в глаза главнокомандующему, но тот явно не шутил, говоря о расправе над врагами.  ― Этот ничтожный знахарь ― помощник, а не лазутчик! ― Вэнь Сяолю бухнулся в ноги Гунгуну и обхватил его пыльные сапоги. ― Добывал целебные травы для солдат, когда на ваш лагерь мор напал! Яды для советника готовил! В гавани пригодился! Пощадите!!! Главнокомандующий посмотрел на спину в рваном халате и нахмурился: «Фу Цзы считает её дочерью принцессы Сюаньюань Си. Если так, то сколько же причёсывалась ветром и умывалась дождём внучка Хуан-ди… раз пресмыкается в мужской личине. Но даже сейчас выбирает тернии и жужубы военного лагеря, а не возвращение под крыло Шаохао»[2]. /Примечание. [2] Гунгун из императорской семьи Шэньнун, он образован и мыслить тонко не разучился, поэтому нужен переводчик)) Старшая принцесса Сюаньюань Си ― официальное имя и титул А-Хэн. Гунгун учтив. Чэнъюй 栉风沐雨 ― «причёсываться ветром и умываться дождём» ― терпеть невзгоды и лишения. Терновник и жужубы (枳棘) ― буквально: колючие кустарники и деревья; образно: невзгоды из чэнъюя «феникс, угнездившийся в терновнике» (枳棘栖凤) ― о человеке, не имеющем положения по его статусу.  В некоторых источниках пишут, что Шаохао возглавил племена восточных и (东夷), а в его государстве должности сановников носили названия птиц. То есть Гунгун говорит буквально «не вернулась под крыло императора птиц»./ Из хижины вышла провидица и вопросительно посмотрела на Гунгуна. Тот потёр ноющий висок, но всё же наклонился и вздел знахаря на ноги. ― Назови себя, ― потребовал он. ― Этот простолюдин носит имя Вэнь Сяолю. В Циншуй лечебницу держал. Легко проверить! Правда, там все считают меня погибшим…  Знахарь затравленно посмотрел на главнокомандующего, перевёл взгляд на провидицу и вспомнил, что та его раскусила.  ― М-может… может, я не только Вэнь Сяолю, ― запинаясь, проговорил он. ― Молю, позвольте мне остаться Вэнь Сяолю!  Знахарь снова попытался упасть ниц, но Гунгун взял его за плечи: ― Вспомни, что у тебя есть достоинство.  Раздался клёкот. Маоцю сделал круг почёта, приветствуя главнокомандующего, и выпустил из когтей вещевой мешок. Фу Цзы подняла его с земли и зашла в дом. Орёл лёг на крыло, спускаясь, а потом принял свою малую форму, сел на перекладину у крыльца и разразился руладой.  Вэнь Сяолю часто потешался над чивиканьем Пушарика, но сейчас ему было не до смеха. ― Достопочтенный главнокомандующий армии Шэньнуна! ― он поклонился до земли. ― Позвольте помочь господину советнику! Великан ведь нескоро принесёт яйца… этот знахарь успеет провести осмотр и приготовить лекарство! Гунгун сузил глаза и приказал: ― Ступай к очагу. Приготовь ужин на всех. Найди в себе смелость представиться подобающе. ― Да-да… Только хоть одним глазком взгляну! Вдруг помощь нужна! ― выпалил Вэнь Сяолю, взбежал на крыльцо и уже схватился за ручку двери, как Пушарик взлетел и нагадил ему на голову.  ― Ах ты ж вонючка! ― знахарь схватил метлу, которую провидица не стала убирать в пристрой, и побежал за обидчиком.  Тот взлетел, спикировал и снова пометил помётом. ― А-а! Не орёл, а гадёныш! Ну я тебе! ― завопил Вэнь Сяолю и, подпрыгнув, попытался достать Пушарика.  ― Хуже новобранца. Никакой дисциплины, ― Гунгун сжал виски и зашёл в дом. Провидица вытащила из вещевого мешка сменные одежды для советника, раздвинула тростниковую ширму и накинула на неё одеяние и пояс. Сянлю сидел на топчане, сосредоточившись на исцелении, но услышал шаги отца и медленно открыл глаза. Гунгун молча взял его за руку и проверил пульс. ― Фу Цзы, оставь нас, ― велел он. Провидица выгнула бровь, подошла и коснулась его виска. Гунгун прикрыл веки. Головная боль возвращалась всё чаще, выматывала и мешала мыслить ясно. Фу Цзы провела пальцами, а потом резко выдернула несколько седых волос. Скрипнув зубами, главнокомандующий пригвоздил её взглядом. ― Легче? Где ещё болит? ― то ли участливо, то ли насмешливо поинтересовалась провидица. Гунгун удивлённо потёр висок, благодарно кивнул, но предупредил: ― Я поседел. Но облысеть не хочу. Дай поговорить. ― Слышу поступь Синъяо. Рискуете остаться без ужина, ― Фу Цзы тонко улыбнулась, ― если снова затеете сражение за каждый клочок земли [3]. /Примечание. [3] Видимо, у Гунгуна с Сянлю часты споры, и коса находит на камень)) 寸土必争 ― «сражаться за каждый клочок земли» ― оборонять каждую пядь земли, не отступать ни на шаг; стоять насмерть./ Она вышла, а Гунгун подошёл к окну и убрал подпорку, закрывая его. На комнату легли защитные чары. ― Слушаю, ― он по привычке завёл руку себе за спину. ― Отвечаю главнокомандующему. Победа дорого далась. Ответственность на мне. Приму любое наказание.  Гунгун нахмурился, видя, как его советник превозмогает слабость и боль и пытается опуститься на колено. Но останавливать не стал. ― Ещё?  ― Отвечаю ифу. Ответственность за лекаря ― на мне. Приму любое наказание, ― бесцветно повторил Сянлю, опускаясь на второе колено. ― Это всё? ― Главнокомандующий выслушал отчёты командиров. Ифу узрел глазами провидицы. Вашему подчинённому и сыну нечего добавить. Гунгун скрипнул зубами и отвернулся к окну.  «Говорят, с возрастом приходят мудрость и терпение. Где терпение? Я недостаточно постарел? ― он закрыл глаза, но по привычке заострил слух, отмечая прерывистое дыхание Сянлю. ― Паршивец! Стоит надавить, и он выказывает сыновью почтительность, но продолжает всё делать по-своему!» Раздался грохот, смех, голоса и восторженное чивиканье Пушарика. С крыши посыпался мусор. «А вот и Синъяо. Опять встанет на защиту Сянлю», ― главнокомандующий сгустил силу и укрепил чары на двери.  ― Принимая жука, ты знал что связываешь судьбу с внучкой Хуан-ди? ― Гунгун повернулся и придавил сына тяжёлым взглядом. ― Нет. Боль, угнездившаяся в виске, клюнула снова, и главнокомандующий прикрыл веки, придерживая крепкое словцо. ― Что разведал о жуках? ―  спросил он. ― Это самка и самец.  ― Не просто парные, а жуки-возлюбленные?.. Ты уверен? ― Они редкость. О них мало известно. Нужно к цзюли. Не успел. Гунгун подошёл к сыну, наклонился и взял его за подбородок: ― Я бы понял, потеряй ты от девчонки голову. Но все девять разом? Морские демоны отдают сердце единожды, и ты вручил его внучке врага. Да ещё намертво связал себя с ней жуками гу! Она действительно дочь клана Силин ― лишь им удаётся настолько хорошо управлять насекомыми. ― Вся ответственность лежит на мне, ― тихо и твёрдо произнёс Сянлю и посмотрел отцу в глаза. ― За безрассудство детей отвечает родитель, ― тихо и твёрдо ответил Гунгун, помедлил и взял его за плечи, поднимая с колен. ― Всякое в жизни повидал, но бородатая деви́ца ― это перебор. Найди способ вернуть своей избраннице истинный облик. Наказание за просчёт в гавани выберешь себе сам. Когда сможешь спину ровно держать. Ума убыток! Сейчас любое напряжение сил повредит твой изначальный дух.  Он усадил его на топчан и свёл взгляд на одеяние, что висело на ширме: «У влюблённого дурня находятся силы прихорашиваться. И как только нутром прикипел к мужиковатой замухрышке? Мир изменился. Я постарел. А мой младший сын задумался о семье…» Гунгун вытер ладонью испарину со лба Сянлю.  ― Отдыхай, ― велел он. ― Всё потом.  ― О каких яйцах шла речь?     ― Любезная твоему сердцу нашла кладку цин-вэнь и хуан-ао.  Сянлю сжал кулак: ― Нужно созвать совет.  Гунгун помог сыну переоблачиться и повторил: ― Никакого напряжения сил, иначе навредишь себе. Уразумел? Совет я соберу сам. Сейчас поговорим вчетвером, до остальных доведу решение. Кивнув, советник сел на топчан и привёл волосы в порядок. Он давно уяснил: божества могут простить слабость сородичам, но демонам ― никогда. Пропустил удар ― слабак; не ответил на дерзость ― мямля; медленно обдумал решение ― тупица; не сразу усвоил урок ― бездарь; ошибся ― никчёмность; выказал привязанность ― слюнтяй; замарался в бою ― угваздок; допустил небрежность в облике ― выползень из болота… Нет, больше никто не смеет бросить в лицо грубость, хотя судачат за спиной. Но привычка следить за каждым своим действием, за словами и внешностью въелась в кости, и Сянлю увёл выбившиеся пряди в узел. Стоило главнокомандующему снять защитные чары и выйти из хижины, как в окно тихонько пролез Вэнь Сяолю и… замер. Советник сидел на топчане, положив ладони на бёдра, но выглядел так, будто из него выкачали кровь. «Полуживой, а будто с картины сошёл! ― изумился знахарь и на цыпочках подкрался к нему. ― Провидица сказала, что грибы в каменной посудине с крышкой на полке слева…»  Покрутив головой, он нашёл лекарство и вытащил из рукава ложку. ― Сянлю! ― громким шёпотом позвал знахарь. ― В жизни не угадаешь что со мной приключилось! Давай расскажу, а ты слопаешь кашку. Сначала я нашёл водопад. У-ух какая там холоднючая вода! На-ка, скушай! Будь послушным! Вэнь Сяолю зачерпнул льдистую кашицу, всё ещё красную от его крови, и поднёс ко рту демона. Однако тот плотнее прикрыл веки, сдвинул брови и поджал губы. ― Я не стану рассказывать дальше, пока не съешь! Помня слова провидицы о том, что Сянлю грибы терпеть не может, но они необходимы для выздоровления, знахарь решился на опасный трюк. Дрожащими пальцами он провёл по губам демона и в момент, когда тот распахнул глаза и втянул в себя воздух ― сунул ему в рот полную ложку. ― Так вот! ― испугавшись собственной смелости, продолжил Вэнь Сяолю: ― Потом я нашёл пещеру…   Он вытащил ложку изо рта Сянлю и хотел снова наполнить её кашей, но не учёл, что даже после тяжёлого ранения демон несоизмеримо сильнее него.  ― Ай-йя! Отпусти! Сломаешь запястье и я не смогу готовить для тебя яды! Не хочешь грибы, так и скажи, только не злись! Однажды ты сболтнул, что из горла кровь слаще, потому что поднимается сразу от сердца… Вэнь Сяолю подался вперёд, завёл демону выбившуюся прядку волос за ухо и примирительно подставил шею под укус. Дыхание Сянлю щекотало кожу, но знахарь не посмел дёргать плечом. ― Скажи что-нибудь… Страшно, когда молчишь.  Демон отстранил его от себя: ― Вымойся.      ― Я искупался в водопаде! Дня три или четыре назад. Или пять? Сколько меня не было?  ― Четыре. ― Так ты дни считал! ― радостно воскликнул Вэнь Сяолю и засиял как начищенный медный таз: ― Ну скажи что скучал. Скучал ведь? Скучал! Он наклонял голову то в одну сторону, то в другую, хохоча и строя рожицы… и не услышал как дверь отворилась.  Проследив за взглядом Сянлю, знахарь охнул, но тут же выставил вперёд ложку: ― Больному нужен покой!  ― Сгинь, ― процедил советник.  Провидица выглянула из-за плеча Гунгуна: ― Кажется, Маоцю играет твоим яйцом. ― Эй! Когти прочь! Найди самку и своё заведи! ― Вэнь Сяолю вложил ложку в руку демона и выбежал во двор. Гунгун и Сянлю одновременно выгнули бровь, их губы тронула полуулыбка. Отец посмотрел на сына и увидел в его взгляде свет души и отблеск надежды. «Река страстей полноводна, но Сянлю нужен лишь один глоток…[4] Неужто дедом стану, ― усмехнулся в бороду главнокомандующий, но тут же нахмурился: ― Война за Шэньнун ― не его война. Возрождение Шэньнун ― не его мечта. Горы и долы Шэньнун ― не его родина. Отпущу ― не уйдёт. Останется ― сгинет. Может, я зря отвергаю гадание Фу Цзы? Принцесса Сюаньюань Си сожгла наше войско под Цзэчжоу, а её дочь… принесёт мир?» А вслух проговорил: ― Фу Цзы, не пора ли… ― Высчитать благоприятный день для свадьбы? ― подхватила провидица, насмешливо посмотрев на Сянлю. ― Боюсь, нас могут не пригласить. /Примечание. [4] Древние китайцы не говорили: «Мне нужна только ты», они говорили: 任凭弱水三千，我只取一瓢饮 ― «в реке страстей много воды, но я возьму лишь один глоток»./ ― Яйца, ― советник с трудом держал спину прямо и устал от подколок. ― Уверены, что нашли кладку именно цин-вэнь и хуан-ао? ― Достоверно сможет определить лишь Си-ванму, это её птицы, ― посерьёзнела Фу Цзы и пояснила: ― Я заглядываю за Вуаль грядущего, но видения зыбки, и нити судьбы сплетают узор бытия, ежемоментно меняя рисунок настоящего и будущего. На вопросы нет неизменных ответов. ― Нужно держать туман войны[5], ― отрезал Гунгун, обернулся на шум во дворе и зычно позвал: ― Синъяо!  /Примечание. [5] Туман войны — военный термин, это отсутствие достоверной информации о текущей обстановке. «Война — область недостоверного: три четверти того, на чём строится действие на войне, лежит в тумане неизвестности, чтобы вскрыть истину, требуется прежде всего тонкий, гибкий, проницательный ум…» Клаузевиц К. «О войне»/ Тут же послышался возглас: ― Огогошеньки!!! Так мне не привиделся лёд в глазах! Настоящий великан Крайнего Севера! Хоп, и вырос! Хоп, и усох! А болтали, будто никого из вашего племени не осталось… ― Я те усохну! Дочирикаешься, мелочь, ― Синъяо не оценил осведомлённости Вэнь Сяолю и отвесил ему подзатыльник. Великан нагнулся, зашёл в хижину и закрыл за собой дверь. Он действительно умел уменьшать свой рост, что нередко выручало и в бою, и в быту.  ― Скользкий заморыш! Врёт как дышит и прям напрашивается на порку. ― Синъяо нахмурил кустистые брови и резко распахнул дверь: ― Ну, слухач! Я те уши-то пообрываю!  Он схватил знахаря за шиворот и оторвал от земли. ― Орешки принёс!!! ― завопил Вэнь Сяолю и сунул ему под нос плошку с гинкго. ― Вино искал, не нашёл… Важный разговор и без угощения. Непорядок! ― Отпусти, ― в один голос велели главнокомандующий и советник и покосились друг на друга. ― Синъяо, это… личный лекарь Сянлю. Пусть за ним Маоцю присмотрит, ― с этими словами провидица выпроводила вон Вэнь Сяолю. Но как вода себе путь найдёт, так и для пытливого ума нет преград. Знахарь обошёл хижину, прилип к закрытому окну и напряг слух.    ― Останки принца Тао доставили в Сюаньюань. Как мы и рассчитывали, принц Чанлин выступил в совете и возложил ответственность на кланы Шэньнуна. Те ропщут. Самое время бросить клич, ― проговорил главнокомандующий.  ― Кто откликнется? Они предали Шэньнун ещё при жизни Чию! ― сказал как выплюнул великан. ― А двести лет назад нам почти удалось убить Хуан-ди. Кто его спас? Хоуту, потомок Янь-ди! Тьфу, пропасть! ― Остынь. Хуан-ди посулил им выгоду и свободу, а на деле поставил на колени и не даёт поднять головы́. К собачьей жизни одни привыкают, другие нет. Принц Чанлин ясно дал понять, что у кланов Шэньнуна нет будущего. Если мы объединимся с Гаосинь, то сможем…  Пушарик с громким чивиканьем спикировал на Вэнь Сяолю, и тот побежал к очагу ― поймают за подслушиванием и накажут по военному уставу. Получить плетей ему совсем не хотелось. Главнокомандующий велел приготовить на всех еду, и знахарь не смел ослушаться. Перед приходом великана он едва успел ощипать оперение куропаток, так что теперь разделывал тушки и кидал Пушарику потроха, пытаясь задобрить. Тот склевал угощение, но стоило знахарю направиться к дому, как взлетел и разразился руладой. Без духовной силы, Вэнь Сяолю не понимал речь птиц и зверей, но сейчас ему показалось, будто Пушарик обложил его отборной бранью, явно нахватавшись дрянных словечек от солдат. ― Эй! Повежливей! ― осадил он орла, а тот лёг на крыло, напоминая, что может оскорбить как словом, так и делом. Бурча себе под нос ругательства, знахарь вернулся к очагу. «“Как мы и рассчитывали”, ― вспомнил он слова главнокомандующего. ― Сянлю от начала до конца спланировал схватку в гавани! Не учёл только, что принц Тао призовёт духов, но как такое разведать… Вот уж действительно никто не перемудрит его девять голов! Одно не пойму. Зачем Гаосинь объединяться с Гунгуном?»  Мысли ходили по кругу, пока Вэнь Сяолю тушил мясо и готовил кашу. «Сянлю хотел убить гэгэ, ― он нашинковал душистые травы и бросил их в котёл. ― Значит, считает его опасным и в своих планах использовать не намерен. Отец снабжает войско Гунгуна, но зачем ему бросать вызов Сюаньюань? Даже объединённая армия не выстоит против деда! Неужто Гунгун надеется, что кланы Шэньнун восстанут?! На кой им? Кто встанет с нагретой лавки, чтобы сесть в холодную яму? Нет, я чего-то важного не знаю и поэтому не могу увязать концы».  Вэнь Сяолю судорожно сжал поварёшку, и костяшки пальцев побелели от напряжения. Он посмотрел на Пушарика, который ухватил клювом кишку и потянул на себя. «Гаосинь незачем объединяться с Гунгуном, ― с предельной чёткостью понял знахарь. ― Никто всерьёз не боится дряхлеющего тигра, рычащего в горах. Все ждут, когда издохнет. Может, провидица разглядела моё настоящее лицо?..»  От очага шёл жар, но Вэнь Сяолю покрылся холодным потом. Он присел на корточки и подбросил пару хворостин в огонь. Пламя с треском выпустило сноп искр. ― «Найди смелость вспомнить собственное имя», ― шёпотом повторил он слова главнокомандующего. ― Гунгун выяснил кто я…  Покосившись на хижину, знахарь сглотнул: «Тигры не пожирают своих детёнышей, а драконы очень даже. Мой дед никем не дорожит! Из-за него погибла мама и дяди! Тот же принц Тао ― лишь разменный камушек на доске. Разве отец из другого теста? Император делает то, что выгодно стране. Надо бежать! Но сначала ― развязаться с жуками в цзюли!» [6] /Примечание. [6] Драконами называли императоров. Го ― настольная игра, где вместо фигур использовали белые и черные камни./ Оставив кашу томиться, Вэнь Сяолю потушил огонь, махнул рукой Пушарику и направился к своему найдёнышу. Он надеялся, что из яйца вылупится птенец, встанет на крыло и будет служить ему, как орёл служит Сянлю. Но теперь надежда обзавестись духовной птицей растаяла ― если бежать, то налегке. Обида и горечь разъедали нутро. Знахарь сел на землю у яйца, обхватил его ногами и уткнулся лбом. Он ушёл в свои тягостные мысли и не заметил, как к нему подошёл Гунгун. ― Почему ты ещё здесь? ― А где мне быть? ― сморгнув, Вэнь Сяолю встретился взглядом с главнокомандующим, но тут же опустил голову, вспомнив с кем говорит. ― Ты подслушивала разговор. Разве не хочешь сбежать к цзюли? ― Я-я… не…  Годы скитаний, нужда и унижения, потеря духовных сил, отчаяние, насмешки и побои, холод и голод, необходимость скрываться и лебезить, чтобы выжить… всё это пригибало к земле, и сколько бы Сяояо ни огрызалась, каждая обида повисала ещё одним камнем на шее.  Но когда загоняют в угол, остаётся одно ― яростно сражаться. Вэнь Сяолю поднялся на ноги, вскинул подбородок и трясущимися руками сжал край своего халата. ― Мой отец ― Цзюнь-ди Гаосинь Шаохао. Моя мать ― дочь Хуан-ди, старшая принцесса Сюаньюань Си. Моё имя ― старшая принцесса Гаосинь Цзюяо! Раз намерены использовать меня, то делайте это открыто! Главнокомандующий внимательно посмотрел на внучку врага и… на дочь соратника. Ведь если верить слухам, то сердце принцессы Сюаньюань Си принадлежало Чию. Пусть Шаохао и Хуан-ди приложили немало усилий, чтобы пресечь кривотолки, но весть о позоре в императорской семье уподобилась пожару в степи. Длинные языки укорачивали, и люди замолкли. Но не забыли. Гунгун снял с брони плащ и накинул его на плечи перепуганной девчонки в мужской личине.  ― Мы не враги. Ты под моей защитой, ― тихо и твёрдо проговорил он, смотря в распахнутые глаза. ― Тебе больше не придётся голодать, мёрзнуть, скитаться.  У Сяояо задрожали губы. Она судорожно сжала пальцами грубую ткань плаща, но не сумела выдавить из себя ни слова. ― Ты давно могла вернуться к отцу или к деду, ― продолжил Гунгун. ― Но выбрала горькую долю. Значит, на то были причины.  Сяояо отвернулась, пытаясь скрыть подступающие слёзы. ― Император Шэнь-нун правил милосердно, вот только люди без совести не знают стыда. Мою родину раскололи изнутри, но здесь, ― главнокомандующий коснулся своей груди: ― она по-прежнему свободная и процветающая. Этот бой до победы. Сянлю не даст тебе ни статуса, ни роскоши, ни безмятежной жизни. Но ежели навидалась ветра и инея[7], значит, ценишь верность и защиту. Иди к Сянлю. Только тебе удаётся накормить его грибами. Без лекарства выздоровление затянется, а слабость для него смертельна. Вытерев слёзы, Сяояо подняла взгляд и увидела, как суровый воин улыбается ей. Тысячи вопросов вертелись у неё на языке, а сердце билось о рёбра, как птица о прутья клетки. Но страх отступил. Тяжёлый плащ, словно чаошэн отца, укрыл её от бед и несправедливости. ― Сколько жизней осталось у Сянлю? ― одними губами спросила она. ― Ему есть за что умирать. Возможно, он станет осторожнее, когда ему будет зачем жить, ― Гунгун легонько подтолкнул её к хижине.  /Примечание. [7] Чэнъюй 饱经风霜 ― «навидаться ветра и инея» ― натерпеться невзгод, хлебнуть горя./