За вуалью

Сяояо уже подошла к хижине, как дверь отворилась. Великан шагнул на крыльцо и сощурился, поймав её острый взгляд.   ― Чего таращишься? Смелость прорезалась под защитой Гунгуна? ― Синъяо заметил плащ главнокомандующего на плечах Сяояо. В ответ та задиристо вскинула подбородок, однако вовремя прикусила язык и смолчала. Плащ был непомерно длинным и волочился бы по земле, если бы Сяояо не сложила его вдвое. Выглядело это так, будто она укуталась одеялом. Вот только за день солнце раскалило гору, и Сяояо взмокла под плотной тканью. Но плащ не сняла. Великан сошёл по ступеням и наклонился к ней.   ― Синъяо! Сам сказал, что брови горят[1], а не торопишься, ― Гунгун поманил соратника рукой и направился к тропе.   ― Зенки мелкого видал? Огонь и металл[2]! Даже померещилось, будто на меня Чию зыркнул! ― отозвался великан и всмотрелся в лицо Сяояо, которая пожалела о своей привычке ершиться. /Примечания. [1] Горят брови (燃眉) ― неотложное, не терпящее промедления дело.   [2] Чэнъюй 火眼金睛 ― «огонь и металл в глазах» ― свирепый взгляд; или же непреклонный, бесстрашный вид; или же бдительное око, способное различить тайное и явное. Очень про Чию, к слову./ Гунгун обернулся: ― Нам пора.  Сяояо попятилась к бытовке, но великан цепко держал взгляд и усмехнулся. ― Мелочь зубастая. Дальше носа не видишь, как тупайя. Набедокуришь ― и нырк в нору. Хотя вот присмотришься, и вроде не безнадёга.  /Примечания. Тупайя ― это вовсе не признак гладкого мозга, а мелкий малайский зверёк, похожий на крысу./ Сяояо обиделась на нелестное сравнение с грызуном. ― Вообще-то я Енот, ― она вытянула на шнурке свою бирку. ― Нашёл чем хвалиться, ― Синъяо хмыкнул и хлопнул знахаря по плечу да так, что вшиб в землю. ― Бывай, Енот. Не шастай по горам в одиночку. Советника лечи на совесть! Вернусь, спрошу строго. Великан зашагал к Гунгуну, и они оба стали спускаться по тропе. Сяояо проводила взглядом их высокие фигуры и покосилась на крыльцо. Устав от полуденного зноя, Пушарик нашёл тень под навесом и дремал на перекладине. Но чутко ― охранял дверь. Почуяв внимание, он расправил крылья и чивикнул.  ― Не пропустишь? ― Сяояо поднялась с земли и подбоченилась. ― Лучше бы пометил помётом болтунов, что мешали Сянлю отдыхать! Вон, солнце уже на запад покатилось. Столько времени чесали языками! Небось, Сянлю изнемог весь! Пользы от тебя, защитничек, как от прошлогоднего снега!  Без своих мешочков с ядами она чувствовала себя уязвимой и злилась.  Пушарик царапнул коготками по перекладине, предупреждая, что оскорблений не потерпит. ― Имечко тебе не то дали! Ты не «комок перьев», а Маньманьханьхань[3]! ― Сяояо принялась дразнить: ― Птица-тупица! Птица-тупица!  /Примечание. [3] Маньманьханьхань (颟颟顸顸) ― исключительно бестолковый, пустоголовый, крайне неуклюжий, бесполезный./ Сяояо хотела выманить орла и юркнуть в хижину, но просчиталась. Обиду удерживать в себе Пушарик не собирался. Расплата за оскорбление молниеносно настигла задиру. ― Ах ты гадёныш! ― возмутилась она, вытирая помёт со лба, и побежала к бочке с дождевой водой.   Однако обогнув угол дома, услышала плеск и стук и остановилась. Провидица наполнила два бамбуковых ведра и поставила их на землю. ― Отнеси в мыльню, ― Фу Цзы указала рукой на пристрой, а сама взяла корзинку с листьями гибискуса и куском горного мыла. Сяояо скрипнула зубами и, пыхтя, потащила тяжёлые вёдра.  Зайдя в пристрой, она поставила ношу на пол и одобрительно причмокнула: «А провидица умеет получать удовольствие от купания!»  Бочка стояла у стены, наполовину наполненная горячей водой. От неё шёл приятный аромат трав. На лавчонке лежал отрез поскони для обтирания и плетёный поднос с цветами гибискуса. Тростниковую ширму, что огораживала место мытья, явно принесли из хижины. На ней висела зелёная верхняя одёжа из конопляной ткани, штаны, шёлковая тельница, а поодаль, чтобы не намокла, красовалась новёхонькая плетёная обувка.  «Фу Цзы не носит простых одежд. Не сандалии у неё на ногах, а сапожки ― не абы какие, из акульей кожи пошитые! Летом в таких не жарко, зимой не холодно. Неужто это всё для меня?..» ― Сяояо обескураженно посмотрела на провидицу, и та кивнула. ― Ты дева, а не деревенский мужичок. Не дело ходить в рванье. Неопрятным человеком пренебрегают. Разве не заметила? ― Так я ж это… в горах упала, ― попыталась оправдаться Сяояо. ― Дырень в халате была на полспины! Заштопала как смогла. Я в шитье не мастак. ― Эта одежда мужская, как и твоя личина. Примешь истинный облик ― получишь другой наряд. Приведи в порядок тело, следом прояснятся мысли[4]. /Примечание. [4] С водой никогда не было просто, поэтому омовение ― это ещё и ритуал. Для каждого вида мытья ― свой иероглиф: си (洗) ― мытьё ног, цзао (澡) — мытьё рук, му (沐) — мытьё головы, юй (浴) — мытьё тела. Вместо геля использовали сок мыльного дерева (皂荚, цзаоцзя, но запах резкий), сок листьев гибискуса (木槿叶, муцзинье, запах мягче), а также золу, глину, мыльный камень, который при намокании становился мягким./ Сяояо потрогала подарки: ― Мне нечем отплатить за доброту. Тельница хоть из небелёного шёлка, но тоненькая и приятная. Обувка сплетена из пеньки, не из соломы. За месяц я изодрала столько одёжи, сколько за год не изнашивала… Всё стоит денег, а мошна пуста. В Циншуй могла заработать, теперь же у меня ни трав, ни лечебницы. Но я неприхотлива! Мои вещи в вашей хижине остались, они ещё крепкие. Как бы мне их забрать?.. ― Ополоснись сперва. Вода согрета, ― Фу Цзы указала на кадку с крышкой и отдала мыло.  Провидица расправила ширму. Сяояо в нерешительности переминалась на месте, но всё же разделась и начала мыться.  Наполнив бадейку, Фу Цзы сложила туда листья гибискуса и повела ладонью, направляя духовную силу и выдавливая из них сок. Лишь когда вода загустела, она сцедила ароматную выжимку. ― Лезь в бочку, ― велела провидица и, услышав плеск, зашла за ширму. ― Ой, нет, ужасно неловко, у меня мужское тело, вот прям всё-всё, я всегда сама справляюсь, ― забормотала Сяояо, погрузилась в воду по самое темечко и стала пускать пузыри.  Улыбнувшись, Фу Цзы приподняла упрямицу, тщательно намылила ей голову, ополоснула, а затем втёрла в волосы выжимку гибискуса. Сяояо сидела, не шевелясь и боясь открыть глаза. Под чуткими пальцами она разомлела и мысленно вернулась в те счастливые дни, когда за ней ухаживала мама. Смыв пену, Фу Цзы провела ладонью по волосам, очищая ещё и духовной силой, высушивая, возвращая мягкость и блеск. Она стянула их в узел и скрепила шпилькой. ― Мы нескоро увидимся. Я отвечу на один вопрос. Подумай, прежде чем спросить. ― Снова битва?! ― Сяояо резко обернулась, и вода плеснула за край.    ― Это и есть твой вопрос? ― провидица чуть наклонила голову. ― Нет! Сейчас-сейчас… соображу! Но мне нечем отплатить, а бесплатных предсказаний не бывает.  ― В трудный час следуй за сердцем, а не за страхом. Это достаточная плата. Фу Цзы согнала воду в щели на полу, села на лавчонку и стала отрывать лепестки у цветов гибискуса. Тысячи мыслей пронеслись в голове Сяояо. «Мой настоящий отец Чию?» ― «Помогут ли шаманы цзюли нам с Сянлю выгнать жуков гу?» ― «Как мне вернуть свой истинный облик? А может, не надо? Может, он принесёт только беды?» ― «Папа… император Гаосинь стыдится меня и презирает маму?» ― «Почему Сянлю следует за Гунгуном?» ― «Отчего Гунгун не соглашается на перемирие?» ― «Сянлю уйдёт, если Гунгун ему скажет: “Это не твоя война, беги пока цел!”?» ― «Дед бросил маму в бой, потому что она полюбила демона? Или мама была слабостью Чию?» ― «Сколько жизней осталось у Сянлю?» ― «Станет ли гэгэ императором Гаосинь?» ― «Демонам нравятся упитанные самочки. Сянлю тоже таких предпочитает?» ― «Где у земли край и что оттуда видно?» ― «Есть ли у Сянлю дети?» ― «Мы перерождаемся после смерти или дух рассеивается?» ― «Сянлю всегда будет меня…»  ― Только один вопрос, ― напомнила Фу Цзы. ― Сянлю всегда будет меня защищать, не бросит ведь, да? ― выпалила Сяояо последнее, что вертелось у неё на языке, и тут же прикрыла рот ладонью.    Провидица посмотрела словно сквозь Сяояо. Её лицо застыло, в уголках губ замёрзла улыбка, а взгляд стал пронизывающим. ― В жизни неизменна только смерть, всё остальное зыбко, ― помедлив, ответила она и бросила гибискус в бочку. ― Сквозь заросли цветов пройди, не собрав на одежды ни единого лепестка[5].  /Примечание. [5] Фу Цзы намекнула о верности. Древние образованные китайцы могли сказать не «Я верен тебе», а 万花丛中过，片叶不沾身 ― «Сквозь заросли цветов пройду и не пристанет ко мне ни один лепесток». Фраза с подколкой, поскольку 花丛 можно перевести и как «букет красавиц»))/ ― Не понимаю… ― Сянлю сделает всё, чтобы защитить тебя. Даже если не увидишь его рядом, он будет с тобой.  Сяояо потёрла лоб и крепко задумалась над сказанным. А когда вынырнула из раздумий, то увидела, что осталась одна.  ― Вот не зря говорят, что провидицы из Усяньго любят туману напустить! Чтоб не прилип ни единый лепесток… а чего тогда гибискус накидала? Взяв ковшик, Сяояо выловила им все лепестки в бочке и выплеснула подальше. Она отмокала, пока не остыла вода, затем намылилась и стала с остервенением тереть кожу. Лишь отмывшись и сбрив щетину, почувствовала себя обновлённой и лёгкой.  Сяояо не посмела оставить мыльню после себя в беспорядке: оделась и наскоро прибралась. Только потом сложила вдвое плащ Гунгуна, накинула его на плечи, нырнула в новую обувку и выбежала наружу.  Солнце садилось за гору и щедро осыпало золотом деревья, камни, постройки… Сяояо ощутила, как тёплый луч коснулся её лица. Улыбнувшись, она покрутила головой и поняла, что Маоцю оставил свой пост у крыльца. Чем тут же воспользовалась.   Плотно закрыв за собой дверь, Сяояо на цыпочках прокралась к топчану, наклонилась к Сянлю и принялась его разглядывать. «Вот теперь ты на себя похож, ― на её губах заиграла нахальная улыбочка Вэнь Сяолю. ― Ах, эти ниспадающие журавлиные прядки[6]… ах, эта согнутая нога, вроде просто на боку лежит, а будто владыка какой! Только вот бледня бледнёй». /Примечание. [6] Волосы (белые как перья) журавля (鹤发) ― седины, а 鹤发翁 ― человек почтенного возраста, старик. Сяолю снова подкусывает демона своего сердца, правда в этот раз молча))/ Знахарь бесцеремонно взял Сянлю за руку, проверил пульс и посерьёзнел. ― Я мылся. На-ка, подкрепись, ― он поднёс своё запястье к губам демона.  Сянлю не шелохнулся и глаза не открыл. Вэнь Сяолю обиженно выпятил губу и подошёл к столу. Судя по трём грязным мискам, отобедали все, кроме советника. Котелок с кашей накрыли крышкой, а посуду и палочки оставили ― кто накормил, тот и уберёт. По краю тарелки ползала муха. Знахарь нахмурился и повернулся к Сянлю. ― Пусть я не умею стряпать как лао Му, но каша получилась неплохо. Ты чего нос воротишь? Откуда силы на исцеление берёшь? Заметив, что его не удостаивают вниманием, Вэнь Сяолю рассердился. Он затеплил свет в масляной плошке: солнце село, и сумрак потянулся из углов. Теперь знахарь видел, где на полке стоит каменная посудина с грибами. Открыл крышку и принюхался: ничем не пахло, а вот сам камень холодил пальцы. Взяв чашу с лекарством, он прихватил ложку и подсел к Сянлю на топчан.  ― Не нравится пить из запястья? Кусай шею, я поскрёбся. А потом съешь кашу. Кровь горячая, грибы ледяные ― в животе перемешаются и хорошо усвоятся. ― Горячая? ― Сянлю медленно открыл глаза. ― Ага, очень! ― Вэнь Сяолю обрадовался отклику и замотал головой. ― В детстве я разодрал горло подонку, который пытался меня раздеть и… Удивительно, сколько крови в человеке! Не знал как отмыться. Вдруг он ощутил лёгкое покалывание и хлопнул себя по шее. ― Глянь, ― знахарь показал ладонь с раздавленной комарихой. ― А говорил, что мою кровь можешь пить только ты. Ай-йя! Могучий демон ослаб, и теперь даже мизерные конкуренты орудуют под самым носом! Ещё немного, и тебя в Дахуане[7] совсем бояться перестанут! Давай-ка подкрепись и покажи всем кто тут главный! /Примечание. [7] Дахуан шицзе (大荒世界) ― имеется в виду весь сотворённый мир. Перевести как Поднебесную нельзя ― в ту эпоху ещё не было культа Неба, поклонялись предкам. Интересна китайская версия сотворения мира./ Он поставил чашу с лекарством на пол, снял плащ и положил рядом на постель. А затем оттянул ворот верхнего халата и нагнулся к демону, но тот продолжал смотреть на него, не мигая и не шевелясь. ― Почему с тобой так сложно?! Своих оболтусов я хоть поколотить мог и лекарство впихнуть, а тебя как лечить? ― После того случая ты сменила личину? ― Сянлю чуть сдвинул брови, но знахарь научился улавливать и распознавать малейшие перемены в его лице. Опустив взгляд, Вэнь Сяолю долго молчал, а потом покачал головой: ― Нет. Но зарубил себе на носу ― женщинам труднее выжить. Может, сначала грибочков, а кровь потом?  Сянлю повернулся на другой бок, и теперь знахарь смотрел на его спину. ― Эй! Знаешь, с каким трудом я их для тебя добывал! Все руки изрезал! Ладно-ладно, давай поиграем. Я расскажу что разузнал и если всё верно сложу, то ты слопаешь кашку, выпьешь кровь и будешь слушаться. По рукам? Демон промолчал, и Вэнь Сяолю продолжил: ― Мы вроде летели в гавань груз принять. Потом выяснилось, что надо лечить русалку и отладить поставки. А сейчас я понимаю, как далеко ты целился! Аж в императорский дворец Сюаньюань! Аж в кланы Шэньнуна! Задумал подготовить почву для восстания. Решил объединиться с Гаосинь и задать жару Хуан-ди. Когда костёр догорает, то громко шипит и выпускает снопы искр. Так и Гунгун, верно? Вы решили вложить силы в последний рывок? Одного не пойму. Когда ты понял, что мой отец ― император Гаосинь? До жуков или после? Знахарь забрался на топчан и заглянул в глаза Сянлю. Тот помедлил, но ответил: ― После. ― Не похоже. Ты в девять раз головастей любого умника! Но я ведь не врал: у меня никого нет и идти некуда. Принцесса Цзюяо никому не сдалась и не вернётся ни к отцу, ни к деду. Император ― это дракон, а драконы пожирают своих детей. Как Хуан-ди. Ты просчитался и не поимеешь с меня никакой выгоды. Такие дела. Скушай кашку. Вэнь Сяолю поднял с пола чашу, зачерпнул ложкой грибную жижицу и поднёс лекарство ко рту демона, но тот отвёл его руку.  ― Неужто настолько мерзко на вкус? ― удивился знахарь и успел лизнуть кашицу до того, как Сянлю выбил ложку. ― Выплюнь! Живо! Советник редко повышал голос, Вэнь Сяолю испугался и принялся отплёвываться, а потом пожал плечами. ― Безвкусная жижа. Чего нос воротишь?  ― У твоей глупости есть предел? ― Сянлю сел на топчане и дёрнул уголком рта: спина отозвалась болью на резкое движение. Знахарь хотел огрызнуться, но почувствовал как немеет язык, и холод быстро спускается по горлу, охватывая грудь, живот… В ужасе Вэнь Сяолю схватил демона за руки. ― А? А-а?! ― только и смог выдавить он.   ― Бестолочь! ― Сянлю уложил его на топчан и направил духовную силу на сердце: пока оно разгоняет кровь, холод не выстудит нутро.  Однако надолго его не хватило. Закашлявшись, Сянлю ощутил вкус крови во рту. Он встал, подошёл к сундуку, вытащил оттуда все шкуры и накрыл знахаря, у которого уже зуб на зуб не попадал.   ― Научись сначала думать, потом делать, ― устало проговорил Сянлю, лёг на топчан под шкуры и притянул к себе Вэнь Сяолю.   Того била крупная дрожь. Знахарю казалось, будто холод пронимает его до костей. Он не мог шевельнуть ни языком, ни рукой, даже дышал с трудом. Только зубы клацали. Вэнь Сяолю в отчаянии посмотрел на демона, и тот крепче прижал его к себе, положил ладонь между лопаток и стал подпитывать духовной силой. Сердце знахаря отогрелось, а вот свои пальцы он уже совсем не чувствовал. Некстати ему вспомнилась передряга на Крайнем Севере.    Мечтая о сытой жизни, Вэнь Сяолю прибился к охотникам за ледяными кристаллами. Он вообразить не мог, что сопля замерзает в полёте и падает на землю сосулькой ― вот такая на Крайнем Севере стужа! Но даже в том суровом краю жили божества и демоны, люди и великаны, звери и птицы…    Однажды их группа по пьяни зацепилась языками с лихим людом. Вспыхнула ссора, завязалась драка. Вэнь Сяолю хотел ушмыгнуть, но ему в голову прилетел кувшин с вином. Очнувшись, он обнаружил себя среди мертвецов, вот только не в гостевом доме ― посреди белого безмолвия. Следы лап и полозьев говорили о том, что незадачливых искателей вывезли на собачьих упряжках и бросили умирать. Кто боролся за жизнь ― тому перерезали горло. Вэнь Сяолю навсегда запомнил, как ярко алеет кровь на искрящемся снеге. Он брёл и брёл, пока не вышел к редколесью. Там увидел павшего оленя ― старого, огромного и ещё тёплого, и удивился, что за лёгкой добычей не явились волки. Ветер крепчал и поднимал позёмку ― начинался буран. С собой у Вэнь Сяолю был только нож. Смекнув, что не переживёт бурю, он решил умереть, уснув в тепле: вспорол оленю брюхо, вытряхнул половину кишок и втиснулся внутрь. И действительно умер бы, если бы не охотник, который шёл по следам оленя…   Вэнь Сяолю показалось, будто он снова там ― в заснеженном краю. Желание выжить толкнуло его вперёд, и он вжался во что-то тёплое ― такое же тёплое, как потроха оленя, и Вэнь Сяолю был готов продраться хоть к самому сердцу, лишь бы пережить бурю…    ― Не спи. Замёрзнешь, ― донеслось будто издалека.   Следуя за голосом, Вэнь Сяолю вернулся в комнату, на топчан, в объятия, и белые пряди щекотали его ноздри… Он хотел отстраниться, но от ладони между лопаток шло спасительное тепло. Уткнувшись носом в шею Сянлю, знахарь вдыхал тонкий аромат и не понял, что это его собственные волосы пахли гибискусом.   ― Очнись, ― велел демон, разжал руки и похлопал по щекам Вэнь Сяолю. Тот медленно открыл глаза, но взгляд блуждал ― видения не отпускали.    ― Твоё настоящее лицо… круглое как луна или узкое как крыло птицы? ― Сянлю взял знахаря за подбородок и заметил, как тот будто бы заострился под его пальцами.  Решив проверить догадку, он уложил Вэнь Сяолю на спину, отвёл волосы со лба, коснулся бровей, скул… Теперь его искушающий голос узнали бы прелестницы из цветочных домов, куда наведывался Фанфэн Бэй. ― Твоя кожа не знает пудры и румян. Она белая как снег и гладкая как лёд? Шелковиста, словно абрикос, или лоснится, будто застывший жир? А может, подобна пиону под весенним ветром? Есть ли ямочки на щеках? Лоб как у цикады и брови тонкие как усики шелкопряда? Изогнуты, точно лист ивы? Глаза похожи на молодой месяц или напоминают осеннюю рябь? Губы ярче цветка персика с каплями холодной росы на лепестках?[8] Сянлю неторопливо перебирал образы, и лицо Вэнь Сяолю менялось от каждого сравнения, а сердце частило и разгоняло по жилам кровь и жар. /Примечание. [8] Сянлю в облике Фанфэн Бэя не зря считался дамским угодником ― от его речей красавицы теряли голову во всём Дахуане)) Сравнения, образы и критерии красоты удивляют и автора тоже, но то ― другая страна и эпоха. Например, “голова цикады” воспринималась как эталон женской красоты: круглая, а лоб широкий, что находит отражение в чэнъюе: 螓首蛾眉 ― лоб как у цикады, брови как усики шелкопряда. 冰肌雪肤 ― белая и гладкая кожа как лёд и снег.  肤如凝脂 ― кожа мягкая и лоснящаяся как застывший жир./ ― Есть ли родинка? Здесь? Или тут?.. ― дыхание сбилось, в висках стучала кровь, и демон умолк, хотя все его девять голов наперебой предлагали новые и новые сравнения. Он невесомо касался пылающего лица и шеи, и под его пальцами облик Вэнь Сяолю истаял окончательно и бесповоротно. Теперь Сяояо не могла спрятаться за личину хамоватого мужичка. Она ощущала себя гуцинем[9], который неторопливо настраивают, и каждое прикосновение рождало трепет и негу. В смятении Сяояо широко распахнула глаза, и в них отражался тот, кто извлекал музыку из её сердечных струн. /Примечание.  [9] В древности у гуцинь были шёлковые струны, и как не вспомнить момент, когда в дораме Сянлю играл на гуцине для Сяояо песню Чию…/ Дотронувшись до местечка между её бровями, Сянлю задержал пальцы. На коже проступило родимое пятно, похожее на цветок персика, и тут же исчезло.  Ощутив жжение, Сяояо испуганно оттолкнула Сянлю, потёрла лоб и села на постели. Шкуры соскользнули с её плеч, но она будто забыла, что совсем недавно корчилась от холода, и принялась водить ладонями по своему лицу, шее, по округлившейся груди… Это была совершенно незнакомая внешность, которая сложилась из образов, нашёптанных демоном. ― Что ты наделал!!! ― взвизгнула она и заозиралась. ― Где моё зеркало?!  Вспомнив, что мешок с пожитками остался в хижине провидицы, Сяояо закрыла лицо рукавом и закричала: ― Верни моё зеркало!!! ― Записываешь на него свои личины, чтобы не забыть? ― Сянлю выгнул бровь и кивнул: ― Не лишено смысла. Хотя опрометчиво. Всё важное храни в голове. Люди и вещи пропадают ― память остаётся.  ― Ты убил Вэнь Сяолю… ― выдохнула Сяояо и принялась выпутываться из шкур. ― Сначала состряпал смерть в Циншуй, а теперь на корню уничтожил! Я собирала его по чёрточке! Крестьянка подсказала верный путь, я переняла её глаза. Лодочник не взял плату, губы от него. Малец угостил пирожком, вот тут родинка была. Я ходила расхлябанно, как хозяин закусочной, который пустил на ночлег в ливень. Голос ― от искалеченного солдата, мастерившего игрушки детям. Ушко нравилось у Байхуа, пока я не узнала, что она ― это ты. Вот каким был Вэнь Сяолю! Чем не угодил?!  ― Знахарь был забавный. Ты из него выросла. Назови своё молочное имя[10]. /Примечание. [10] Молочное имя (乳名 жумин или 奶名 наймин) — неофициальное имя, которое знает только семья и ближний круг. Китайцы получают молочное имя при рождении наряду с мин, «истинным именем». Сянлю подчёркивает близость их отношений)/ ― Сяояо, ― под внимательным взглядом она замерла, но опомнилась, снова спрятала лицо и перелезла через Сянлю.  Однако сделала пару шагов и осела на пол ― действие ледяных грибов подточило её и без того скудные силы. Сгорбившись, Сяояо обхватила голову, слыша как наяву: «Страхолюдина! Побирушка! Пошла прочь!» Ей казалось, будто вернулись тёмные дни, когда она не могла удержать личину, и лицо непрерывно менялось…  ― Я уродина, образина, мне нигде нет места, все сторонятся, брезгуют, боятся, я страшилище, чудище, опять скитаться, голодать, опять одна, опять, ― бормотала Сяояо, раскачиваясь из стороны в сторону.   Она провалилась в отчаяние и не заметила, как к ней подсел Сянлю.  ― Ты не одна. Смотри. Подчинившись, Сяояо подняла голову и оторопела. Демон перебирал личины, будто ветер гнал рябь по воде. От мелькания лиц у неё закружилась голова.  ― Как ты это делаешь?!  ― Кто вложил артефакт в твоё тело и научил им управлять? ― Сянлю задал встречный вопрос, возвращая себе прежнюю внешность.  ― Не знаю… Никто. Рыскали стражники и охотники за головами, я спряталась среди бродяг и сильно-сильно захотела, чтобы меня не узнали. Оно как-то само получилось. А потом я смотрела на кого-нибудь и перенимала облик. Снова и снова. Пока не забыла себя. Моё лицо будто стёрлось. Люди чурались, гнали прочь. Я сбежала в горы. Там меня нашёл девятихвостый лис, дал зеркало и научил подолгу удерживать облик. Втёрся в доверие и запер в клетке. Лишил духовных сил…  ― Ты менялась, чтобы выжить. ― Взгляд Сянлю потеплел: ― Выживать нужно уметь и жить тоже нужно уметь. Используй личины, чтобы достичь цели, и скользи дальше. Изучай новое. Вкушай радости. Ты давно выбралась из клетки. Так живи свободной.  ― Выбралась, ― кивнула Сяояо, сморгнула и удивлённо подняла брови: ― Вкушать радость? ― Ты не страшилище, а трусиха. Этот артефакт ― редкость. Впрочем, как и жуки. И зачарованное зеркало. И знание трактата Шэнь-нуна о корнях и травах. И шпилька русалки. Какие ещё диковинки у тебя в рукаве? Трясясь как паутинка на осеннем ветру, Сяояо выставила вперёд пустые ладони. Сянлю хмыкнул, поднялся, подобрал плащ Гунгуна и накрыл её плечи. А потом направился к двери. ― Ты куда? ― Сяояо закуталась в плащ и сразу почувствовала себя лучше. ― Не съел грибы! Не выпил кровь! Кто лечиться будет?  ― Просишь меня остаться? ― Сянлю чуть повернул голову.  В его низком голосе прозвучали незнакомые нотки, и Сяояо растерялась.  А когда поняла вопрос ― вспыхнула до корней волос: «Только божества и люди женятся, соблюдая обряды. Демоны выбирают пару и следуют своим желаниям. Это значит… я ему нравлюсь? Он спросил моего согласия? Да ну прям. Навыдумывала!» ― Т-ты… Иди! ― выпалила Сяояо и плотнее запахнула плащ. /Примечание. Фу Цзы не просто так использовала гибискус для купания. Помимо того, что сок действительно использовали как мыло, у него есть и другая история.  Существует поверье: если дева в праздник Цисицзе (七夕节, китайский день влюбленных) помоет голову отваром из листьев гибискуса, то в скором времени найдёт себе вторую половинку. Правда, наша история разворачивается в самом начале июля, а не седьмого числа седьмого лунного месяца)) но будем считать это подарком провидицы. Связано поверье с легендой о Ткачихе и Пастухе, которые разделены Млечным Путём, но в день Цисицзе встречаются на Сорочьем мосту. Считается, что слёзы радости Ткачихи падают на листья гибискуса, заряжая их энергией, которая способна воссоединить сердца)/ Всю ночь Сяояо не сомкнула глаз и вышла из хижины, когда забрезжил рассвет. Утренняя дымка укрыла гору словно ворох шёлковых очёсков. Ветер ерошил кроны деревьев, и птицы щебетали, радуясь новому дню. Она подошла к бочке с дождевой водой, наполнила черпак, поднесла к лицу и сказала своему отражению: ― Сладкое личико, яркое оперение.  Новая внешность ей не нравилась и ещё больше не нравилось то, как пришлось расстаться с прежним обликом. Умывшись, Сяояо пригладила волосы и покосилась на дверь. В доме было два отдельных входа, и Сянлю явно расположился в комнате, которую раньше занимала провидица. Она подошла к окну и приподняла створку.  ― А где?.. Улетел?  Сяояо обежала окрестности, но ни орла, ни демона не нашла. Во рту пересохло. Вернувшись к бочке, она снова зачерпнула воду и сделала большой глоток. А зайдя в комнату Сянлю, увидела на столике шнурок с узелками. «Я в лагерь. Разбери кладовую, составь список припасов», ― прочла Сяояо послание Сянлю и в сердцах швырнула ковшик, который держала в руке. Тот с глухим звуком отскочил от дощатого пола. Насторожив слух, она подошла и стала простукивать половицы. Доски справа и слева от неё звучали по-разному. ― Перебрать припасы, значит? Ну ладно, ― Сяояо ухмыльнулась точь-в-точь как Вэнь Сяолю. Она решила вскрыть пол, но доски законопатили на совесть. Однако кто ищет, тот найдёт, вот и ей удалось сыскать в бытовке инструмент. Сяояо не без труда сняла пару половиц и довольно потёрла перепачканные руки: в тайнике оказался припылённый сундучок, а в нём ― изящные зеленоватые бутылочки.  ― Только по-настоящему ценное вино будут так прятать!  Сковырнув закупорку, Сяояо поднесла бутылочку к носу. Пахло мёдом, цветами и… чем-то неуловимым. Вытерев пот со лба, она залпом выпила напиток и довольно причмокнула. А потом покачнулась и упала. На её лице застыло изумление, взгляд затуманился, и будто рябь пробежала по коже. Проступили черты одной личины, затем второй, третьей… облики людей, повстречавшихся ей на пути за триста лет, стали меняться с быстротой ветра.