Ведьмин час

С бесконечным течением времени Тарталья навсегда уяснил простую истину: хочешь жить — умей вертеться. Вертеться ли вокруг своего позвоночника, приспосабливаться и привыкать — без постоянного движения и изучения нового он был обречён на бесславную и позорную смерть. В четырнадцать лет у Аякса уже был сформирован характер и какое-никакое мировоззрение, потому ломать себя, переучиваться жить по-другому — всё новое давалось ему с особой сложностью. Вместо ласковых поглаживаний маминых ладоней он получал удары от рук сильных и цепких, не знающих жалости к чему-то слабому. Море слёз, текущих ещё по-детски округлым щекам Тартальи, не трогали сердце Скирк, когда она раз за разом вручала мальчику выпавшее из дрожащих рук оружие. Раз за разом она лишь механически и наскоро вытирала ему лицо и отходила, чтобы встать в очередную боевую стойку. Каким бы чёрствым человеком ни казалась ведьма со стороны, она знала наверняка: Настанет день, когда слёзы закончатся. В конце концов, ещё каких-то сто лет назад она сама была на его месте. — Ещё раз! — едва дождавшись команды Скирк, Тарталья бросается на поле и подбирает первое попавшееся оружие — неподъёмный чугунный двуручный меч. Он делает несколько выпадов и взмахов, после чего тяжело бросает рукоять и как ветер несётся к запримеченному луку. На тренировочном поле, среди моря густой травы наставницей было разложено с десяток всевозможных клинков и секир, копий, мечей и алебард, луков и арбалетов — ничего не было жалко для её ученика. Когда-то в прошлом эта тренировка, что устраивала Сурталоги, была одной из любимых у самой Скирк. Этот урок развивал юную ведьму с различных сторон. Учил ориентироваться на местности, использовать в бою любое оружие, обронённое павшим врагом, если собственное по какой-либо причине было утеряно. Чтобы быстро «перестроить» мозг с условного лука на копьё, а после — на меч, требовался определённый навык и хорошо развитая «память» тела. — Если случится, что голова будет пробита насквозь, твои руки обязаны закончить начатое, — утверждала Скирк после каждого отработанного урока. Как с молоком матери Тарталья постепенно усвоил эту навязываемую ему истину: Каким бы ни было сильным ранение, сражаться он обязан до последнего вздоха. И ничто, даже остановка дыхания и сердцебиения, не должно остановить его от хаоса и разрушения. Только вот проживая жизнь от тренировки до очередной тренировки, Тарталья никогда не задавался вопросом: а кому, собственно, он должен принести этот хаос и разрушение? Будучи изолированным от общества других ведьм, растущий мальчишка не ведал о смертельной угрозе, нарастающей с каждым днём у границ Лысой горы. Только иногда Скирк притаскивала откуда-то полуживых, искалеченных существ и приказывала ему вступать в бой. В этих чёрных телах и пышных светлых гривах издалека угадывались человеческие фигуры, но Чайлд предпочитал не думать об их происхождении. В конце концов, каких только существ не обитает в их вечно зелёном лесу?.. Он никак не мог знать о том, что тысячи тысяч подобных демонов держали свой путь к ведьминской школе, а после — к манящей ароматами поверхности. До поры до времени он никак не мог знать, что для кого-то и человеческая плоть может пахнуть невыносимо вкусно. В иной раз подметив, что без общения мальчишка начинает потихоньку дичать, Скирк расщедривалась на разговоры, практически не связанные с мечами и битвами. Ей достаточно было протянуть руку к рыжей макушке, но не ударить — приласкать, и вот парнишка уже сидел у костра и жадно заглядывал ей в лицо в попытке привлечь внимание. Молча и терпеливо пялился, но никогда не находил духу самому продолжить диалог — стеснялся. Даже спустя столько времени его и наставницу так и не связали тёплые, доверительные отношения. И какая-то неловкость непременно присутствовала в такие редкие и тихие моменты. — Скучаешь по семье? — из всех тем для разговоров Скирк словно знала, какая заденет Тарталью непременно побольнее. — Так, что? — Я… — Чайлд облизывает губы, выдавая мучающую его нерешительность. В паре со Скирк он был вынужден привыкнуть: сперва подумай, и только потом — высказывай свои мысли. — Я очень скучаю, — за все годы, проведённые в отчуждении, это был первый раз, когда он позволил своим чувствам обрести словесную оболочку. — Ха-ха, но какой смысл в этой скуке? — под внимательным взглядом девушки Тарталья натягивает на губы фальшивую улыбку. — Какой толк в расстройствах, если я всё равно… Никогда не вернусь домой? Его бодрая речь была пропитана смирением, однако слабая надежда на иной исход до сих пор теплилась в растущем юношеском сердце. Белый свет от языков пламени падал на лицо Чайлда, делая его кожу мертвенного, неестественного цвета. Глубокие, чёрные тени у носа и подбородка подчёркивали присущие взрослому парню мужественные черты скул. Сухие глаза, уже давным-давно переставшие быть мокрыми от слёз, и голубые радужки, потерявшие свои блики — всё это внезапно открыло Скирк глаза. Некогда четырнадцатилетний мальчишка, полный страхов и неуверенности в себе, этот ребёнок, жалующийся на тяжесть лёгкого одноручного меча, стал совершенно другим человеком. Это был ещё не взрослый мужчина, но и уже не подросток: быть может, долговязость и природная стройность скрадывали его настоящий возраст. В его узких, но крепких плечах таилась физическая сила. Но Скирк знала: для того, чтобы побороть эту силу, ей будет достаточно всего одной руки. Возможно, Тарталья и не должен был быть предрасположен к обладанию грубой силой. — …Какой из уроков ты хочешь повторить завтра? На какой-то миг Чайлд впадает в ступор. До сих пор Скирк никогда не предоставляла ему этого право выбора. — Ориентировка на местности, — не глядя на наставницу, отвечает он. — По правде говоря, этот урок нравится мне больше всех остальных. Девушка хмыкает, но Тарталья так и не понимает, что означает эта реакция на его ответ. До чего же предсказуем был его выбор! Но юношу можно понять: с таким гибким и ловким телом ему нравилось испытывать свою хвалёную выносливость. А ведь когда-то было время, когда он, задыхаясь и обливаясь потом, еле бегал от одного оружия к другому! На следующий день, под молочным сиянием луны Тарталья прыгал от меча к мечу с грацией и проворностью кошки. Разрубая невидимых противников одного за другим, он с искреннем восторгом наслаждался самим собой и той властью, что обладали его сеющие разрушение руки. Мог ли он когда-нибудь представить, что обретёт способность так тихо приземляться после высокого прыжка? Что мышцы собственного тела будут буграми проступать под упругой кожей? Любое оружие, попадавшее в руки, становилось продолжением его ладоней — до чего же странное, однако, чувство. Тяжёлый, щекочущий комок скручивался в животе, ледяные кончики пальцев наливались пекущим теплом. От собственного превосходства Тарталья получал нездорового рода удовольствие. В тот день, когда Чайлд негласно провозгласил себя королём всего подземного мира, на границе со школой появился первый демонический Вестник. — Отложи оружие. Сегодня я буду учить тебя колдовать. Едва услышав эти слова от Скирк, Тарталья чуть было сам не потерял дар речи. Не прошло и недели, как он обрёл уверенность в себе, и даже покорил ненавистные, непослушные луки! Неужели он не достоен насладиться триумфом и отдыхом? Почему он снова должен приступить к новому витку обучения? — Меня?.. Колдовать? — Чайлд как никто другой знал, что он не имеет права оспаривать речь Скирк. Но, тем не менее, недоумение его было слишком сильным, чтобы держать рот на замке. Тот скепсис, читаемый в голубых глазах, заставил его наставницу выдавить из себя некое подобие улыбки. — Я ведь обычный человек, а не ведьма. Каким образом я могу… — он хотел сказать: «…летать на метле?», но Скирк перебивает его: — Слишком много ненужных вопросов. Если будешь болтать попусту, то украдёшь у самого себя время на практику. С той ночи на опушке возник небольшой бронзовый котелок. Взъерошенному, распробовавшему прелесть полёта в дуэте с мечами, Тарталье было крайне тяжело проявлять усидчивость, без зевков и потягиваний наблюдать за тем, как Скирк смешивает ингредиенты в бурлящей мутной воде. Она объясняла ему, что не все заклинания требуют сваренного зелья. Простая магия, будь то изменение голоса или внешности, относилась к категории «срочной маскировки» — вполне логично, что в экстренных случаях у ведьмы не будет времени заниматься добычей котелка и огня. Превращение в некрупного зверя, запуск сигнального огонька или передача небольшого сообщения с помощью мысли — все эти уловки не относились к боевой магии, и потому не требовали определённого навыка. — Для среднего и сложного уровня заклинаний требуются «основы», — Скирк извлекает из сумки несколько хлопковых платков, с виду ничем не отличающихся друг от друга. — Каждая ведьма при выходе на поверхность формирует свою коллекцию из основ. Когда проживаешь жизнь бок о бок с человеком, тебе достаточно не выделяться и не вызывать подозрений. И тогда можно спокойно провести жатву. — Что входит в понятие «основы»? — пока что из слов Скирк Тарталья не мог понять ровным счёт ничего. — Это различные жидкости, получаемые в результате испытываемых человеком чувств или эмоций. Тем и объясняется их огромное многообразие. Будь то слёзы радости или горя, слёзы ребёнка или старика, мужчины или женщины — чувствуешь разницу? Голодная слюна или гной от глубокой занозы, пролитая кровь в пьяной драке или при появлении новой жизни — ценность основы определяется сложностью её получения. Только сейчас на Тарталью неожиданно сходит озарение: — Ты… Ты поэтому с такой… Заботой вытирала мои слёзы? Ту кровь с разбитых губ и… На какое-то мгновение ему кажется, что из-за раскрытия истины Скирк охватывает чувство неловкости. — Да, — она без сожалений смотрит юноше прямо в лицо. — В моих личных интересах не посещать поверхность, но настанет тот день, когда Сурталоги перестанет делиться со мной своими запасами, — её честность вызывает в душе Тартальи противоречивые чувства. — Так почему я не могу обогатить себя, когда под моим началом растёт человек? Скирк откровенно лукавила. Очевидно, но сына ведьмы никак нельзя было назвать «человеком». — Я… — странное ощущение «использованности» немного гасит запал в груди Тартальи. — Ха-ха, на твоём месте я бы поступил точно так же. А почему ведьмы не могут брать эти «основы» друг от друга? И чем плоха собственная слюна или кровь? — решает перевести тему он. — Если желаешь сойти с ума, да поскорее, можешь попробовать выпить зелье, настоянное на твоей же крови, — змеиный шёпот наставницы вынуждает Чайлда изойти холодными мурашками. Он понимает, что задал глупые вопросы: если бы всё было так просто, то стали бы ведьмы продолжать искать встреч с людьми? — Когда-то у ведьм и людей был общий предок, — Скирк слегка гасит огонь и отдаёт Тарталье приказ не переставать мешать зелье. — Этот факт объясняет нашу созависимость. В былые времена ведьмы действовали в открытую, и сами люди ждали прихода женщин, что с помощью одной склянки дарили беднякам густые поля пшеницы да помясистей скот. — А сейчас все ведьмы живут под землёй? Вы выходите на поверхность только затем, чтобы собирать основы? — Ты мешаешь неправильно, — обрывает его Скирк. — Я говорила: «Против часовой стрелки», не так ли? — Что, я снова задаю много вопросов? — на этот раз, не наткнувшись на физическое наказание, Тарталья заметно смелеет. Он до сих пор испытывал подсознательный страх перед аурой Скирк. И хотя он вырос настолько, что наставнице приходилось привставать на носки, чтобы коснуться его макушки, боязливость эта крепко засела в душе и мешала раскрепоститься. — Прошу прощения за «глупость», но вы ведь так и не пустили меня учиться в школу? — С каких это пор ты решил, что можешь задавать мне такие вопросы, Чайлд? — в глубине её малиновых глаз, как в котелке, вскипает раздражение. — Если ведьмы имеют доступ к поверхности, то почему вы не можете проводить меня до… Острое лезвие, возникшее у шеи Тартальи, прерывает его на полуслове. Холод ведьминского меча проникает под кожу и спазмирует глотку, вынуждая позорно закашляться. — Твой дом теперь здесь, — девушку не страшит вид тренированного тела её подросшего ученика. — Но если тебя, спустя столько лет, до сих пор мучают вопросы, ты можешь задать их Сурталоги. Организовать вам встречу? Они оба знали, какой ответ даст Тарталья на этот провокационный вопрос. — Нет.