Ведьмин час

В свою первую ночь нахождения на дежурном посту Тарталья стал свидетелем прорыва барьера, едва починенного после последней демонической атаки. Только самые сильные из потусторонних существ могли прогрызать, пробивать в их защите дыры, и сотни слабых, но намного более проворных демонят «затекали» сквозь уязвимые места настоящей чёрной волною. В эту ночь ему пришлось поубавить свой пыл. В полной растерянности, без команд и приказов от Скирк, он был вынужден наблюдать со стороны за стремительно разворачивающейся бойней. И даже тогда, когда ведьмы сумели отбить атаку, оцепенение так и не сошло с его напряжённого тела. На его глазах несколько девушек, ещё живых и молящих о помощи, были утащены демонами за границу барьера. До конца жизни Тарталья запомнил их взгляды, обращённые к нему с просьбой о спасении. Их гибель оставила на характере Чайлда своеобразный след. Тогда он запретил себе сомневаться. Ребёнок вырос, и больше не мог полагаться на команды кормилицы-матери: не стоило ждать, что кто-то будет нянчиться и таскать его в пасти, как это делала Скирк. Какими бы человекоподобными не выглядели его враги, он был обязан свято придерживаться своей стороны. Порой Тарталье сильно не хватало совета от своей наставницы. Как она, где обитает? Быть может, её мастерство владения мечом требуется где-то в другом месте?..

***

— Сумасшедший! Вернись обратно, сейчас же! — Ты здесь новенькая? — обращается старшая ведьма к той, что своим криком привлекает ненужное внимание. — Оставь его, — женщина понимающе кивает, едва встретившись с возмущёнными глазами. — Подогрей лучше воду. Он вернётся, — она кивает в сторону барьера. — Он всегда возвращается. В ключевом гарнизоне у Лысой горы каждая ведьма знала о половой принадлежности бывшего воспитанника Скирк, но только главнокомандующая была вынуждена вступать с ним в вынужденный диалог. Другие ведьмы, из-за брезгливости ли или суеверности, не хотели иметь с ошибкой природы никаких связей. Но и Тарталья, к их уязвлённому самолюбию, совершенно не страдал от отсутствия лишнего внимания. Без покровительства Скирк он предпочёл для себя путь волка-одиночки. И в следующий раз, когда очередной полыхающий топор пробивает брешь в золотистой стене, Тарталья без сомнений переграждает путь рогатому обладателю этого оружия. С искреннем восхищением он жадно глядит на багровые рога и когтистые, мускулистые лапы. Чайлд пропускает для себя тот момент, когда лезвия его клинков не без труда пробивают толстую демоническую шкуру. С любопытством первооткрывателя он волнительно чувствует, как расходятся, раскрываются лопнувшие мышцы, и струи вонючей крови начинают пятнать территорию ведьминских земель. Гортанный вой раненой твари эхом отдаётся в его груди, и странного рода холодок охватывает всё напряжённое тело. Голос в голове Чайлда, властный голос, принадлежащий Скирк, приказывает ему не останавливаться. Легко увернувшись от замаха топора, он не без труда вытаскивает из шкуры клинки, чтобы тут же нанести ещё один карающий удар. Из рассечённого прожорливого брюха выпадают органы, огромные когтистые руки не в силах удержать их внутри травмированной полости. Что-то нехорошее страшно щёлкает в пустой голове Тартальи, когда он видит пульсацию неестественно ярких, алых кишок. Хватает одного рывка, чтобы шерстистая туша замертво упала к его дрожащим ногам. — Ха-ха… — под светом луны кровь, запятнавшая тело и душу, кажется чернее туши. — Ха-ха… Это было так легко? Почему никто не сказал ему о том, насколько легко отнимать жизнь у громадных, но таких неповоротливых существ? В ночи откуда-то сбоку гремят вспышки магических заклинаний. Его союзницы, парящие в невесомости, обладают чудовищной магической силой, но стоит демону сбить ведьму с метлы, добраться до её тела — судьба несчастной оказывается предрешена. Кто из этих девушек в ближнем бою мог похвастаться физической силой, какой обладала Скирк? Смаргивая горячий пот со щиплющих глаз, Тарталья вдруг осознаёт: у него есть шанс доказать Шабашу свою исключительную полезность. Быть может, Скирк и обучала его основам колдовства, но он никогда не считал себя ведьмой — он всегда был человеком. Пускай его названные «сёстры» оказывают ему поддержку с воздуха, с безопасного расстояния, сидя верхом на мётлах. Необычного рода ревность вспыхивает в сердце Тартальи: может, он и не властен над воздухом, но земля обязана принадлежать только ему. В неестественно широко открытых, стеклянных голубых глазах отражается марево непрекращающегося сражения. Он обязан расправиться со всеми нарушителями их границ. Только так он заслужит репутацию сильного и незаменимого, и больше никто не будет перевариваться в чьём-то чужом желудке. Быть может, этого будет достаточно?.. Когда ничто более не будет угрожать ведьминскому роду, его ведь смогут отправить… Отправить домой?.. Гонимый не альтруизмом, а собственными эгоистичными желаниями, Чайлд отряхивается как собака и с горячей головой бросается прямиком в эпицентр сражения. Он не понимал, что его планы и убеждения от начала до конца были пропитаны смехотворной наивностью. Нереалистичным идеализмом, каким образом он собирается в одиночку сразить всех демонов подземного мира? Его несокрушимая самоуверенность, взращённая Скирк, играла с ним жестокую шутку, но в то же время, как ни странно, помогала выживать. Никто в момент битвы, даже сам Чайлд, не дорожил сохранением его жизни. Когда очередная атака была отбита, а дыры в барьере заделаны, ведьмы не сразу поняли: По какой-то причине Чайлд Тарталья оказывается за пределами границы. По ту сторону барьера, на территории, принадлежащей их заклятым врагам. В эту ночь, сквозь золотистую рябь они с ужасом могли наблюдать за тем, как дорвавшийся до свободы и вкусивший крови мальчишка гоняет демонов на их собственной земле. Насколько нужно не ценить себя, чтобы совершать такие опрометчивые поступки? В погоне за удирающими малышами — демонятами-падальщиками, незаметно воровавших с поля битвы погибших и раненых ведьм, Тарталья не замечает, как пробирается вслед за ними сквозь бреши в барьере. Он настолько привык к широкому полю, где тренировала его Скирк, что мелькающее в уголках глаз золото действовало на разум раздражающе. И только тогда, когда в момент преследования защитная стена вдруг пропадает с поля зрения, Чайлд невольно ощущает ласкающее сердце наслаждение. Перед ним как море из пепла раскидывается безграничное пространство чахлых земель, где сквозь трещины в почве не прорастало ни одно привычное растение. На скалах, напоминающих зубы и когти крылатых ящеров из маминых сказок, под светом багровой луны вили гнёзда дохлые птицы. На какую-то жалкую секунду Тарталья задумывается о том, что часть этого мира казалась бесплодной только издалека. И колючие, сухие травы, и даже птицы, больше напоминающие крыс — всё это, по сути своей, ничем не отличалось от… От мира, подконтрольного Шабашу?.. Когда его длинные волосы, слипшиеся от крови и превратившиеся в корку, тяжело стукаются о плечи и спину, Тарталья тут же выбрасывает из головы эти проклятые мысли. Уж точно не ему было положено думать о причинно-следственных связях, его долг — всего лишь закончить начатое. Тем, кто пришёл с этого края, он не мог позволить вернуться обратно сытыми и преисполненными торжества. В конце концов, какую жалость можно испытывать к врагам?.. Чайлд чувствует, как больно лопаются сосудики в сухих глазах. От нервного перенапряжение глухое рычание не перестаёт тревожить грудь, с ненавистью он сжимает подобранное копьё до мертвенного побеления костяшек. От очевидной смерти на вражеской территории его спасает эффект неожиданности. Ни одна ведьма по своей воле не пересечёт границу барьера, и демоны знали об этой их слабости. Потому появление Тартальи мгновенно сеет панику среди неспешно утаскивающего свои трофеи молодняка. На лицо напрашивалось сравнение с лисицей, в ночи проникшей в спящий курятник: ей оставалось только открывать челюсти и ждать, пока перепуганные птицы сами не залетят к ней в слюнявую, зубастую пасть. Нанизанные на копьё, ещё трепещущие в предсмертной агонии тела внушают ещё живым демонам смертельный ужас. Никто, даже крупные, вооружённые топорами и щитами особи не думали о том, чтобы схватить и разорвать одну-единственную ведьму, саму лезущую на рожон. Их опасения были вызваны не только трусостью: эта рубящая всё на своём пути ведьма определённо была чем-то больна. Кто отважится попробовать кусок от той, что по какой-то неведомой причине сама проситься на зубок? Своим воинственным, сумасбродным видом Чайлд Тарталья отбивал всякий аппетит. Несколько сотен видов боевых техник, которыми вскормила его Скирк, наконец-то смогли стать реализованными в жизни. Нездоровая зависимость от сражений вызвала недовольство у других ведьм — им приходилось постоянно дежурить у одной из дыр в барьере, через которую Чайлд Тарталья совершал свои дерзкие вылазки. Попытки вразумить юношу не увенчались никаким успехом. Создавалось впечатление, что чем опаснее и длительнее нахождение его по ту сторону границы, тем всё более и более он чувствовал себя полезным и нужным. Не раз и не два он приползал обратно едва живой, изодранный и покалеченный. Но не тяжесть травм пугали ведьм до ледяных мурашек. Каким бы травмированным не возвращался Чайлд, с его лица никогда не сходила безумная улыбка. Его волосы могли быть всклочены и выдраны, терпкий жирный пот мог покрывать всё тело, скапливаясь в щиплющих ранах, но голубые глаза всегда светились тёплым солнечным светом. «Ещё! Ещё!» — в глубине расширенных зрачков плескался кипящий азарт. — «Я убью их всех! Я покорю весь подземный мир, чего бы мне это ни стоило!» Его тошнотворный аромат в совокупности с тяжёлым запахом свернувшейся демонической крови вынудил ведьм привезти на границу бочку, предназначенную для подогрева. Они готовы были терпеть его по одной простой причине: частота нападений на границу резко сократилась. Из-за неожиданно козыря в их рукавах демоны уже не могли покорять барьер своей массовостью — популяция видов, не отличающихся особым интеллектом, сократилась из-за невозможности противостоять убийственным клинкам. И лишь более опытные ведьмы не видели в действиях Тартальи совершенно никакой пользы. Ниша не может пустовать долго — совсем скоро места сражённых займут более сильные демоны. Те, что практически утратили схожесть с человеком, что имеют аморфные тела и множество невообразимых конечностей. Что тогда предпримут они, когда каждая основа для заклинания у них на счету? И как сможет противостоять более сильному врагу этот несносный мальчишка?..

***

— Через три дня Сурталоги приглашает тебя на пик Лысой горы. Ведьма-главнокомандующая достаточно быстро находит Чайлда среди густых деревьев в опасной близости к границе. Для того, чтобы отыскать его, достаточно было закрыть глаза и принюхаться. Невыносимый смрад безошибочно выдавал местоположение юноши, куда бы тот ни последовал. По всей видимости, он был настолько уверен в своих силах, что не видел смысла в маскировке. И хотел, чтобы запах его покрывал как можно большую территорию, предупреждая любого — он находится здесь. Здесь, раскинувшись среди гигантских корней, будучи полностью обнажённым Чайлд с особой тщательностью полировал лезвие меча каким-то куском жёсткой ткани. Что по-настоящему удивляет женщину, так это бессмысленность сего действия: гладкая поверхность давно была очищена от грязи и корок, и только ржавчина — въевшаяся в металл демоническая кровь — уродовала пятнами некогда благородное оружие. — У тебя нет права отказать. Ты… Ты слышишь меня, Чайлд Тарталья? — Ш-ш. — Чайлд прикладывает замотанный бинтом палец к губам, одним жестом приказывая женщине замолчать. Она не успевает задать вопрос и даже удивиться, как на её глазах тот наспех превращается в маленького и аккуратного, поджарого кота. Ему хватает трёх длинных прыжков, чтобы забраться на крону, после чего Чайлд возвращает себе человеческое обличие. Меж переплетений ветвей ведьма не с первого раза замечает колчан и кипу тёмно-зелёных, пропитанных чем-то стрел. Тарталья пригибается и замирает, его грудная клетка начинает двигаться с непривычной размеренностью. Вдох-выдох, вдох-выдох-вдох, после чего он наспех достаёт колбу и залпом выпивает её содержимое. Осунувшееся лицо скоро приобретает цвет жизни, и даже в матовых глазах снова возникает слабое подобие блеска. Он натягивает тетиву и направляет стрелу в сторону барьера. Заколдованная, она беспрепятственно проходит сквозь золотую стену и устремляется куда-то в сторону далёкой черты горизонта. Женщине приходится вытянуть шею и прищуриться, чтобы не без усилий рассмотреть четырёх играющихся под пространственной дырой демонических щенят. Беззаботные, досыта накормленные матерью-собакой, они как настоящие дети весело игрались в пыли скалистой возвышенности. Ещё три стрелы летят вслед за первой, как падающие звёзды, они с ослепительной вспышкой настигают своих неудачливых жертв. И хотя демоны находились очень далеко от них, тело женщины содрогается от мучительного воя, последовавшего за убийством щенят. Звук этот расходится по всему подземному миру, оповещая других о случившимся невыносимом горе. Очевидно, что где-то зоне недосягаемости стрел в тени скал отдыхала от возни с малышами их грозная мать. Но когда её крупное тело отчётливо являет себя, Тарталья, к огромному удивлению ведьмы, не торопится стрелять. Издевательский оскал искажает его сухие губы, он глухо смеётся в ответ на какие-то собственные мысли. Осознание приходит женщине намного позже. Этот безумный мальчишка не получил бы настоящего удовольствия от такой лёгкой смерти врага. Он будет ждать, когда разъярённая псина сама явится к ним на границу. Чтобы лицом к морде столкнуться с неудержимым демоническим зверем, чтобы одолеть того в ближнем, более рискованном бою. Да как же… Как можно быть таким безрассудным? Пустая колба выпадает из рук Тартальи, смягчив падение древесной листвой, она практически целая оказывается под ногами женщины. Едкий запах испорченного зелья порождает в её душе откровенный вопрос: «Откуда у парня вдруг могли взяться основы для варева?» Не может же его сверхострое зрение быть обосновано… Настоем на демонической крови?! — Ты доиграешься до потери рассудка, Чайлд, — в сердцах упрекает она ловко спрыгнувшего с дерева юношу. — Не тебе ли твоя наставница преподавала основы колдовства? Чего ты желаешь добиться? — ведьма грозно смотрит в озорные глаза напротив. — Хочешь опозорить её честь? Эти слова, однако, действуют на Тарталью отрезвляюще. Он до сих пор не мог перестать издевательски улыбаться, но теперь старшая ведьма не сомневалась: то был спазм лицевых мышц после принятия дурного зелья. Она не сомневалась в том, что парнишка знал о запрете использования демонической крови для получения основ. Была уверена практически наверняка: этот взъерошенный, зубастый комок намеренно нарушал этот строгий запрет. Нарывался.

***

В своей одержимости и по собственной воле Тарталья ни за что бы не покинул поле битвы, однако неожиданно назначенная встреча с Сурталоги всё же вызвала у него интерес. Ещё не поднявшись к пику, уже на лестнице Чайлд ощущает мощную концентрацию ведьминской энергии. Плотный невидимый комок над горой, состоящий из десятков различных потоков, с каждым шагом становится всё более подозрительным. Уже послышались чужие голоса: тонкие и высокие, пропитанные чувствами… Любви и наслаждения? — Что это за место? — на последней ступени, ведущий к пику, его встречает отправившая приглашение женщина. — Вам обязательно было звать меня сюда для встречи? Моя наставница отдавала мне конкретный приказ, — Тарталье очень плохо получается скрывать зудящее под кожей раздражение. — И я не должен был покидать границу. Грозный тон мальчишки вызывает на лице Сурталоги слабую улыбку. Этот щенок с высоко задранным подбородком и гордо расправленными плечами тщетно пытается казаться выше и страшнее, чем есть на самом деле. Он сильнее вздёргивает нос, так что все его волосы падают за спину. Длинные и густые, забранные в высокий хвост, они представляли из себя один сплошной колтун, где местами значительно не хватало вырванных прядей. Слипшиеся от крови, некогда пшенично-рыжие локоны приобрели насыщенный ржавый цвет. Сердце Сурталоги больно стучит о грудь, стоит только ей снова увидеть это сочетание волос и голубых глаз. Ведьма неодобрительно качает головой — мать этого прохвоста ни за что не позволила бы себе расхаживать в таком неухоженном виде. — Быть может ты подзабыл, мой милый друг, — Сурталоги сквозь пальцы смотрит на высокомерное и отвратительно недовольное личико Тартальи. — Что я наставница твоей наставницы. И в моём праве приказывать что ей, — ведьма не удерживается от смешка, когда видит, как резко поджимает хвост этот неблагодарный ученик. Ей нравится то, с какой скоростью Чайлд усваивает информацию и принимает правильное решение подчиниться сильнейшему. — Что тебе. — Без меня на границе… — Чайлд опускает голову, принимая власть ведьмы над ним, но всё же не упускает возможности пойти поперёк чужих слов. — Ты хочешь стать ещё сильнее, Чайлд? — от неожиданности вопроса голубые глаза по-глупому округляются. Тарталья так и застывает, чуть приоткрыв рот. Сильнее? Он уже самый сильный в этом мире — невозможно прыгнуть выше своей головы! — Отвечай. — Да?.. — скептические нотки в его голосе снова веселят старшую ведьму. — Тогда тебе нужно отдохнуть. «А?» — Тарталья принимается часто моргать, от злобы и смятения начинают сильно ныть рёберные мышцы. Это шутка? О каком отдыхе может идти речь в самый разгар войны? О каком отдыхе лично для него? «Нет-нет, ты не имеешь права сложить оружие», — мысленно упрекает Чайлд самого себя. Глядя прямо в глаза Сурталоги, он безостановочно разгрызает свою душу изнутри. — «Ты сделал недостаточно, недостаточно, чтобы заслужить одобрения сильнейших. Как же ты слаб, ты слаб, ты жалок и немощен…» — Чайлд? — улыбка сходит с лица Сурталоги, когда несколько крупных слёз неожиданно начинают течь из чистых, долго неморгающих глаз. По всей видимости, голос женщины выводит парня из ступора. Осознание своего позора горячей волной накатывает на его лоб, делая голову по-настоящему чугунной. Он принимается остервенело тереть глаза, но лишь усугубляет ситуацию — от грубого трения нежная кожа век краснеет и опухает только сильнее. Большой, несглатываемый комок закупоривает глотку, и Чайлд Тарталья издаёт непривычно жалобный всхлип. Задыхаясь, он в панике пытается взять себя в руки, но тяжесть позора только распаляет накатившую истерику. Его непрекращающиеся литься слёзы становятся закономерным исходом нервного перенапряжения. За маской храбреца и нетерпимого гордеца, в душе этот молодой парнишка остро переживал своё одиночество. Даже в компании немногословной Скирк он ещё мог позволить себе почувствовать себя ребёнком. Но теперь, когда ответственность за собственное возвращение домой полностью легло на его плечи, теперь, когда на его глазах, как бы он ни старался, всё продолжали гибнуть настоящие ведьмы… Неужели когда-то в прошлом его окружали любящие его, родные люди? Если бы не его собственный эгоизм, если бы не желание избавить от скуки тихой и размеренной семейной жизни… В глубине души Чайлд Тарталья оставался таким же наивным и ласковым ребёнком. Более сотни лет прошло с того злополучного падения в подземный мир, но он так и не смог отказаться от своей слабости. От прошлой версии самого себя. — Я должна познакомить тебя с одним человеком. В какой-то степени Тарталья был благодарен Сурталоги за то, что она предпочла никак не комментировать его поведение. Протоптанная тропа, ведущая куда-то вглубь пика, вскоре вывела их на сокрытую меж деревьев равнину. Тогда перед глазами Чайлда открылось то, чего совсем не ожидал увидеть он в такое тяжёлое, военное время. Тогда он ещё не был знаком со значением слова «оргия». На мягкой траве, среди благоухающих цветов несколько десятков обнажённых девушек и женщин предавались любовным утехам. Холодный лунный свет безучастно падал на комки переплетённых тел, и глубокие синие тени с особой красотой подчёркивали их плавные изгибы. Терпкий аромат пота и соков приятно щекочет ноздри и глотку. Незнакомый с реакцией своего организма, Тарталья впадает в полнейшее замешательство, когда он узнает лица некоторых ведьм, совсем недавно отражавших вместе с ним нападение демонов. Сурталоги оборачивается лишь раз, чтобы убедиться в том, что после увиденного Чайлд не сбился с дороги. Не сбавляя скорости, она ведёт его чуть дальше, туда, где на стволе поваленного дерева беззаботно сидела чья-то фигура. Вера в собственную исключительность испаряется из души Тартальи, когда из темноты на него падает взор двух разноцветных глаз. Этот человек также имел длинные волосы, туго заплетённые в тонкую косу, но во всём остальном ничто не выдавало в этом силуэте принадлежность к девушке. Неужели, неужели кто-то ещё попался в ловушку той сокрытой в снегах трещины?! Он не успевает отойти от испуга, как душу густо заполняют злость и негодование. Как злопамятный, недолюбленный ребёнок Чайлд припоминает, что именно из-за своего пола был лишён тех привилегий, что доступны чистокровным девочкам-ведьмам. Во всём подземном мире он единственный не имел права постичь знания или прикоснуться к тайнам великого Шабаша. А что же сейчас? Какой-то парень — ещё один парень в чисто женском мире! — спокойно присутствует в месте тайного сборища! Чем этот человек заслужил право оказаться здесь раньше Тартальи?! — Мы ведь даже не знакомы. Почему бы тебе не пригладить шёрстку? — бархатистый голос этого юноши вводит Чайлда в ступор, вынуждая перестать недовольно размахивать невидимым хвостом. Он никак не мог ожидать, что этот человек решит первым вступить с ним в диалог, и что при этом он будет позволять себе… Так нахально улыбаться? — Вот, так уже лучше, — спокойствие незнакомца постепенно передаётся и Тарталье. Он всё ещё остаётся недовольным происходящим, но, по крайней мере, перестаёт так явно выражать свою враждебность. — Хорошо. — Я предполагала, что у тебя возникнут вопросы, — Сурталоги не составляет труда вступить с Тартальей в сражение взглядами. — Однако не все ответы будут тебе доступны. «Как обычно!» — вспыхивает Чайлд. — «Почему меня продолжают держать в неведении даже сейчас?!» — Подземный мир не ограничивается… Только Шабашом и его владениями. Не думаю, что тебе говорили о том, что некоторые ведьмы выбирают жизнь за пределами сестринского союза. По своей воле или вынужденно, — Чайлд не может наложить слова Сурталоги на окружавшую его все это время действительность. Крупная кожная складка между бровей демонстрирует его замешательство. — В потомках колдуний, что покинули исконно ведьминские земли, сохраняется их первоначальная сила. Таким образом… — Сурталоги переводит взгляд на второго юношу. — Своё право на существование и получил принц восточного королевства, отпрыск некогда входящей в круг Шабаша ведьмы Альберих. Тарталья открыл было рот, но из множества вопросов он так и не смог выбрать, какой задать первым. Что за королевство на востоке? Здесь, под землёй, живёт кто-то ещё, помимо ведьм и демонов? Железное убеждение о мире, на котором строилась жизнь Тартальи, впервые за сотню лет подвергается сомнению. — Если этот… — Тарталья косит глаза в сторону своего вынужденно «нового знакомого». — Если этот парень — потомок ведьмы… Получается, что ведьмами… Могут рождаться не только девушки? Этот вопрос, без задней мысли заданный Тартальей вслух, внезапно вводит Сурталоги в крайнюю степень возбуждения. — Вздор, — жестоко обрывает она Чайлда, пока тот не пустился в дальнейшие размышления. — Ведьминская кровь передаётся только от матери к дочери. Что касается Альбериха… — одним кивком Сурталоги принуждает парня подняться с места и подойти ближе. — Его королевская кровь слишком разбавлена, чтобы считаться ведьминской. Этим обусловлено рождение мальчика, а не девочки, — по всей видимости, обладатель «разбавленной крови» придерживался противоположного мнения, но предпочёл промолчать. — Его можно назвать «ведьмой» с большой натяжкой, в отличии от… Сурталоги успевает опустить голову, чтобы не позволить самой себе окончить эту речь. На её счастье, оба паренька были слишком молоды и неопытны, чтобы дополнить предложение за женщину. «В отличии от тебя». — И зачем ты здесь нужен? — Тарталья выпячивает грудь и задирает подбородок, чтобы казаться выше и крупнее. Его грубость откровенно удивляет незнакомца, но он не отвечает на колкость ни словом, ни действием. — Альберих выступает представителем своего королевства. Если ему удастся найти подход к Шабашу… — Сурталоги коротко кивает приглашённому гостю. — Этот союз против демонической угрозы станет выгоден обеим сторонам. Она тут же добавляет: — Я могу рассчитывать на ваше благоразумие, пока вы находитесь в этом священном месте? — Сурталоги отступает на шаг, когда вдруг замечает взаимный обмен колкими взглядами. «Священном?» — Чайлд едва сдерживается, чтобы не прыснуть со смеху. — «Каким же образом голые тела делают этот пик "священным"?» Только тогда, когда тень Суратлоги растворяется среди деревьев, Тарталья вспоминает: за чередой новых открытий он забыл задать главный вопрос. Непрерывный подъём по лестнице в гору ради ненужного ему знакомства — в этом ли заключается его, так называемый, «отдых»? — Мне приятно с тобой познакомиться, Чайлд, — Альберих протягивает Тарталье открытую ладонь, но тот одёргивается и бездумно пятится на пару шагов назад. Одичавший и отвыкший от простого, душевного общения, в разноцветный глазах Чайлд отражается побитой собакой, которой впервые за долгое время протянули манящую, сладкую кость. — Не могу ответить взаимностью, — на эти слова Альбериху остаётся только закатить глаза. — Мне не нужны конкуренты. Хочешь сразиться? — от вида боевой стойки Тартальи у принца восточных земель не по-королевски вытягивается лицо. — Считаешь, что сможешь быть лучше меня? И сколько демонов, скажи на милость, ты прикончил этими хилыми руками? Неуверенность в собственных достижениях и страх оказаться заменённым провоцируют Чайлда на агрессию. Как может он оставаться нужным, когда самый настоящий принц спешит предложить Шабашу помощь? Его заменят, его забудут, и тогда… Кто из старших ведьм станет помогать ему, отработанному материалу, найти путь домой? За сотню лет Тарталья не видел смысла полагаться на колдовство, помимо мелких заклинаний-обманок и трансформаций в некрупного зверя. Он использовал грязные основы по неправильному назначению, и вместо того, чтобы раскрывать свой магический потенциал, временно улучшал остроту зрения или выносливость переломанного тела. Избрав путь физической силы, со временем Тарталья с презрением стал относиться к своим же соратницам. Высокомерный, нахальный мальчишка, ни одно заклинание, по его мнению, не могло превзойти ту животную силу, скрывавшуюся в его крови, в его связках, мышцах и костях. И каково же становится его удивление, когда луна на небе неожиданно шатается, а следом тупая боль растекается вдоль спины и затылка. До мурашек холодная магическая энергия с невообразимой силой обрушивается на его плечи, вынуждая лежать без права на сопротивление. Тарталья оставляет неистовые попытки подняться только тогда, когда чей-то чужой вес начинает давить на его бёдра. По-доброму ухмыляющееся лицо закрывает вид всего небосвода, чужие ледяные ладони легко касаются часто вздымающейся груди. В ночном сумраке на фоне смуглой кожи золотая и небесно-голубая радужка искрятся вселенской хитростью. — Теперь я понимаю, что имела в виду Сурталоги, когда говорила мне, что на тебя жалуются другие ведьмы, — Альберих поудобнее усаживается на всё норовящем сбросить его парне. — Ты же неуправляем, не правда ли? Смысл сказанных слов проходит мимо ушей Чайлда — от гнева и бессилия его глаза закатываются, являя на свет молочно-белые, пронизанные капиллярами белки. От перенапряжения на запястьях, шее и лбу проступают мясистые, набухшие вены — но что толку? Та непревзойдённая физическая сила, являвшаяся для Тартальи поводом для гордости, в одночасье проигрывает магии! Он отворачивает лицо, не в силах смириться с испытываемым унижением. За всю боевую жизнь ни один демон никогда не опрокидывал его навзничь, и даже Скирк не позволяла себе такого вульгарного поведения. Придавившее его тело не было тяжёлым, но тот факт, что другой человек безнаказанно устраивается поудобнее на его бёдрах, вынуждает Чайлда покрыться красно-малиновыми пятнами. Запыхавшись в безрезультатной попытке избавиться от ледяной корочки на плечах, он постепенно замирает и, кажется, даже перестаёт дышать. Его смирение по праву можно было приравнять к смерти. — Быть может, нам следует познакомиться ещё раз? — кончик тонкой, длинной косы щекочет Тарталье нос, когда оседлавший его юноша наклоняется вперёд чуть сильнее. — Этот Кэйя Альберих не так горделив, как мой милый друг Чайлд. Так, что? — прикованный к земле парень одаривает своего нового «друга» благородных кровей убийственным взглядом. — Как тебе моё предложение? Тарталья слишком долгое время пробыл под крылом Скирк, чтобы после окончания обучения позабыть о «праве сильнейшего». Очевидно, изящная внешность Кэйи Альбериха произвела на него обманчивое первое впечатление. И даже с «разбавленной» кровью принц всегда оставался ведьминским потомком. Чайлду не следовало недооценивать магические способности обитателей подземья. В конце концов, сам он был всего лишь неудачливым человеком. — Я не ищу связей с подлецами, — глухо шипит Тарталья, наконец-то найдя в себе силы посмотреть Кэйе в лицо. Это становится достаточно легко — принц наклоняется ниже, едва не касаясь носом кончика чужого носа. — Возьми в руки меч, и я подумаю над тем, чтобы сохранить тебе жизнь. — Какая торжественная речь для того, кто с таким удобством лежит под «подлецом», — лёгкий смех Кэйи провоцирует Тарталью на новый неласковый оскал. — Почему ты решил, что можешь ставить мне условия? — Кэйя не скрывает того, насколько его забавляет складывающаяся ситуация. — Я-то меч возьму, а что ты? Сможешь противостоять мне в колдовском поединке? Тонкие иголочки льда на долю миллиметра проникают под кожу Чайлда, мягко отговаривая того от свершения поспешный действий. — Колдовском? — пренебрежительный тон Тартальи больше не кажется Кэйе чем-то забавным. — Если меня воспитывала ведьма, это не значит, что я вместе с навыками перенял её кровь. Так что именно я предлагаю честные условия для поединка — твоё великолепие не могли не учить фехтовать. С несколько секунд Кэйя одаривает Чайлда странным, непривычно задумчивым взглядом. В глубоких тенях на фоне смуглой кожи сложно было различить выражение лица. И только в глазах застыло изумление: — Почему ты думаешь, что в тебе не течёт ведьминская кровь? Этот вопрос, заданный с такой откровенной наивностью, пробирает Тарталью до мурашек. Он смеётся и, кажется, даже забывает о своём унизительном положении. — Потому что я пришёл с поверхности? — эта очевидная истина кажется Чайлду до того простой, что он не может перестать глупо улыбаться. — Не поверю, что Сурталоги умолчала об этой моей особенности. О том, что я — человек. Создаётся впечатление, что эта полная бодрости речь никак не убеждает Кэйю. В раздумьях он усаживается на бёдрах Чайлда чуть выше и слегка ослабляет удерживающую того магию. — Пик Лысой горы не просто так считается священным местом для ведьм, — что-то нехорошее сворачивается в груди Тартальи, но он слишком перевозбуждён, чтобы осознавать свои чувства. — Враг или чужак навсегда застрянет в тщетной попытке подняться по бесконечной лестнице. Но если в тебе есть хотя бы одна капля ведьминской крови, — на фоне говоримых слов даже звуки окружавшей их природы становятся тише. — Тогда ты сможешь попасть сюда без лишних трудностей. «Ты не можешь утверждать это наверняка», — Тарталья цепляется за слабое сомнение, что тревожит душу и самого Кэйи. — «Что, много людей до меня пытались подняться на гору? То-то же», — но какие бы мысли ни терзали голову Чайлда, на этот раз он не хочет вступать в очередной спор. Могло ли быть всё дело в основах, которые он готовил? Тарталья был слишком горделив, чтобы спрашивать совета у потомка ведьмы. Краем сознания он осознаёт, что поступал неправильно. Что нарушение запрета обязательно понесёт за собой последствия. Но Чайлд не мог признаться ни Кэйе, ни Сурталоги в том, что варил зелья не только на собственной крови. Когда сотни сочащихся чёрным и алым демонических туш бесполезно валяются под твоими ногами… В тот день он чувствовал себя непревзойдённым гением: кто ещё среди ведьм додумается выпить сваренную кровь своего врага?.. Могло ли бездумное поглощение грязных зелий как-то повлиять на его ауру? И если пик горы обладает сознанием, мог ли он тогда принять Чайлда за настоящую ведьму?.. Кэйя чувствует, как под его ладонями грудная клетка Тартальи перестаёт ходить ходуном. Дожидается, когда чужое дыхание полностью восстановится, и только тогда легко встаёт на ноги. В ознаменование начала их «дружбы» он не забывает подать юноше руку и помочь тому встать с травы. — У нас есть ещё часа два, — в глазах Кэйи находит отражение диск огромной, полной луны. — Не потеряешься? Тарталья не успевает заметить, как за его новым знакомым смыкаются качающиеся ветви. «Два часа до чего?» — пульсирует в голове, пока он наощупь пробирается меж обширных кустов и непроходимых, высоких трав. Под сапогами трескается иней — там, где минутой ранее проходил Кэйя, остаётся корочка тонкого, кристально чистого льда. Другой путь, не тот, каким привела Чайлда Сурталоги, выводит его на противоположную сторону уже знакомой равнины. Тарталья останавливается, как если бы со всего размаха налетел на невидимую стену. С момента их ухода запах, особый аромат мускуса и цветов, кажется, стал ещё гуще и приторнее. Наощупь материальный, его можно было бы нарезать ножом и разложить по кусочкам в качестве послеобеденного десерта. Недалеко от себя Тарталья уже без удивления замечает всё тех же женщин, погрязших во взаимных откровенных ласках. Быть может, в подростковые годы вид обнажённых грудей нашёл бы в его теле характерный отклик. Чайлд смотрит на переплетение раздвинутых ног, но сердце только слегка сбивается с привычного ритма. Несвойственное молодому юноше равнодушие украшает его умытое лунным светом бесстрастное лицо. На поле битвы он видел этих тел слишком много, разодранных и разорванных, без намёков на одежду или хотя бы остатки тряпья. Достаточно часто демоны целились сбитой с метлы девушке в сердце. Стоило ли говорить, что здоровую, не изуродованную когтями грудь Чайлд видел гораздо реже?.. И хотя глаза его, повидавшее слишком многое, не воспринимают внешние раздражители, Тарталья всё равно не по своей воле стыдливо краснеет. Кипучее раздражение от своего же смущения заставляет ускорить шаг. Звуки и запахи никак не могли обойти его стороной. Под аккомпанемент из стонов и поверхностных вдохов Чайлд находит Кэйю сидящим среди густой травы. В отдалении от девушек он, по всей видимости, уже успел немного примять жёсткую траву для видимости удобства. Одним кивком он приглашает Тарталью приземлиться рядом. — Я понимаю твою амбициозность, но всё же спрошу, — здесь, на этой поляне вблизи от точно такой же примятой травы, столкновение их взглядов ощущается совершенно иначе. — Ты хочешь начать, или предоставишь инициативу мне?.. — Начать что? — без каких-либо ужимок переспрашивает Чайлд. Он слегка наклоняет голову и тут же вздрагивает, покрываясь мурашками, когда несколько особенно громких стонов разрывают ночную тишь. Этот вопрос, заданный с такой прямолинейностью, сбивает Кэйю с толка. Он хмурит брови и не замечает, как один из уголков его рта по своей воле нервно ползёт вверх. — Ты думаешь, я тебя пригласил сюда поиграть в карты? — Кэйе приходится тут же пожалеть о своей шутке, когда Чайлд по-настоящему начинает высматривать несуществующую колоду меж складок его одежды. — По-твоему, с какой целью Сурталоги вызвала тебя на пик именно этой горы? За показательной самоуверенностью и сарказмом Кэйя старательно скрывает подрагивающий голос. Он был доволен тем, что за собственным себялюбием Тарталья не мог заметить — этот принц тоже нервничает. О-о, что же светилось ярче: молочная луна или же голубые глаза, округлившиеся до размеров этой самой луны? «Когда Сурталоги говорила про… Отдых», — раздробленные отрывки складываются в одну неудобную картину. — «Она имела в виду?..» Тема сексуальных отношений никогда не была для Тартальи табу — по правде говоря, до сегодняшней ночи она была ему попросту безразлична. Будучи в дежурстве у границы, он не раз и не два видел, как спаривались дикие обитатели подземного леса. На этом естественном событии Чайлд никогда не заострял особого внимания. Трудно не знать о сексе, когда твоя родная семья изобилует ребятишками, а округлый мамин живот не перестаёт радовать глаз. И всё же, даже в свои подростковые годы, даже до падения под землю Тарталья никогда не задумывался о том… Что эта часть жизни однажды коснётся и его тоже. Откровение, сошедшее на бедную голову Чайлда, вынуждает его непроизвольно повернуть голову в сторону веселящихся женщин. — Даже не смотри в их сторону, — Кэйя неверно трактует его внезапный интерес в сторону ведьм. — Тебе ли не знать, на каких принципах строится ведьминское общество? Тарталья медленно моргает, в груди постепенно, с новой силой разгорается огонь позабытых обид. Ведь когда-то из-за принадлежности к другому полу для него навсегда закрылись двери что школы, что великого Шабаша. Только сейчас Чайлд задаётся вопросом, на который не может сразу же найти ответ: если сообщество ведьм исконно женское, то каким образом… Рождаются дети?.. Рождаются… Только девочки?.. Он никогда не задумывался об этой очевидной загадке в силу постоянной загруженности, а ещё раньше — из-за нескончаемых тренировок со Скирк. Доползти бы до сена, наспех поесть, прочитать пару глав и уснуть — тогда мироустройство подземья волновало мальчика в последнюю очередь. — Я не собираюсь заниматься ничем подобным с тобой, — слова Тартальи сопровождаются усталым, неестественно недовольным вздохом. — Какая из тебя ведьма, если ты ни разу не примнёшь собой траву на пике? — этот аргумент никак не вразумляет Чайлда. Его уверенность в принадлежности к человеческому роду не подлежит никаким сомнениям. — Ты просто боишься, не так ли? — Кэйе не составляет труда задеть Тарталью за уязвимое место. — Быть может, цепляешься за принципы? Хочешь «по любви», и всё такое? — когда Кэйя расстёгивает первую пуговицу на груди, ладони Тартальи покрываются холодным потом. — Здесь нет ни чувств, ни вселенской любви — почему бы тебе не воспринимать происходящее как обычную тренировку? Тренировку, что подарит телу не боль, а отдых, — полуобнажённый парень не сводит с Чайлда глаз. В его проницательном взгляде, на удивление, не скрывались ни хитрость, ни обман. Словно говорящий по-настоящему верил в свои же слова. Живот Тартальи едва не разрывается от переполнения чувствами. Его раздражает то, что поведение Кэйи не оставляет ему права отказать. С того момента, как Скирк рассталась с ним у границ, он думал о том, что больше никогда не столкнётся с принуждением. Страх и уважение к наставнице не позволяли ему идти против её слова, однако Чайлд по горло был сыт нескончаемыми приказами. Пускай тренировки сделали из него непревзойдённого воина, но специфическая методика воспитания навсегда оставила на психике неизгладимый след. Тарталья слабо осознаёт, что вместо бросков, прыжков и нападений его «принуждение» на этой траве и под этой луной будет носить совсем иной характер. Он был воспитан для защиты границ, а голова была забита грандиозными планами об уничтожении демонического города. Потому касания к своей коже воспринимаются им как нападение, как угроза для жизни. Кэйе едва хватает реакции, чтобы уклониться от нацеленного в лицо жестокого удара кулаком. Но даже встретившись с неистовым сопротивлением, принц не собирается так легко отказываться от задуманного. В эту ночь его интерес подпитывался эгоистичным желанием собственного удовлетворения. Будучи ведьминским потомком, он давно испытывал неподдельный интерес к пику Лысой горы. К её чарующей магической силе, к тем духовным узам, что образуются здесь среди нескончаемых переплетений тел. Кэйя не мог не знать, что ни одна чистокровная ведьма никогда не разделит с ним, парнем, это короткое время под луной. Каким бы своенравным не был Тарталья, Кэйя не был намерен отпускать его так просто. И потому, когда на очередное касание Чайлд уже не предпринимает попытки ввязаться в драку, лицо принца мгновенно искажает пресытая улыбка. Кэйе следовало внимательно следить за невербальными жестами: кто знает, в какой момент Тарталья надумает броситься снова? Лёгкие касания к ладоням вызывают в душе Тартальи противоречивые чувства. Где-то глубоко в подсознании чистое, крохотное «я» всецело противится неизбежному. Это ничтожное «я» свято хранило в памяти родительские заветы о крепкой семейной жизни. О недопустимости ненужных связей, что повлекут за собой только душевное разложение. Глядя на счастливый и крепкий союз своих родителей, маленький Аякс всегда знал: его собственная семья тоже будет построена на любви, преданности и взаимном обожании. Однако было и другое, что почувствовал Чайлд в момент касания холодных губ к своей щеке. Несвойственное спокойствие, точнее сказать, равнодушие помогает ему слегка раскрепоститься. Чего толку придерживаться морали, когда в его желудке обильно плещется демоническая кровь? Он уже запятнал себя изнутри, он никогда не вернётся домой тем же сыном, что однажды покинул свой отчий дом. Тарталья даёт себе негласное обещание, позволяющее отбросить устаревшие жизненные идеалы. Когда он вернётся домой, его уста будут навсегда запечатаны. Его родители, его братья и сёстры никогда не узнают о том, какими пороками ему пришлось обрасти для сохранения собственной, жалкой человеческой жизни. — Я буду вести, — Кэйе приходится напрячь живот, чтобы не рассмеяться от этого самоуверенного тона. Тарталья смотрит на свои ладони, после чего с непривычной осторожностью кладёт их на бёдра Кэйи. Как человеку, что всецело перенял взгляды своих родителей, ему было неимоверно сложно довериться незнакомому парню. — И куда ты нас заведёшь? — парирует Кэйя, глядя на несгибаемые в локтях чужие руки. — Мне льстит твоя инициатива, но, быть может, я сперва покажу? А ты повторишь, — Тарталья щурится, но воздерживается от возражений. — В конце концов, не так ли проходили твои тренировки? «Да… Это всего лишь очередная тренировка». Без любовных чувств и взаимного интереса, в эту ночь Тарталья механически повторял всё, чему обучал его ведьминский потомок и принц восточных земель в одном лице. Когда ночное небо сделалось на тон светлее, и гомон девичьих голосов постепенно стих, на сухую траву, примятую до корней, упали два обессиленных тела. На их счастье, поблизости не осталось ни одной ведьмы: никто из женщин не стал бы терпеть терпкий запах потной и влажной кожи. Тарталья не сразу замечает, как приятная, «гудящая» усталость затопляет его руки и ноги вплоть до кончиков пальцев. Взъерошенный и растрёпанный, даже свою первую близость он умудрился превратить в полноценную битву. Полностью обнажённый, перепачканный в земле и травяных соках, впервые за долгое-долгое время Тарталья почувствовал что-то, отдалённо напоминающее умиротворение. Тёплый ветер легко колышет непримятые цветы, от запаха хвои и нектара невольно слезятся воспалённые глаза. В какой-то момент, глядя на бескрайние, завораживающие просторы пика, Чайлд вдруг задумывается о том, каково это — быть ведьмой. Как наяву видит, сколько поколений обменивались чувствами на этом пике, и как легка и беззаботна была тогда жизнь. Если бы демонические отродья не угрожали ведьминскому роду, возможно, вся эта поляна была бы заполнена девушками, не отдавшими свои жизни?.. Демоны… Проиграли прошлую войну, а значит — им не суждено выиграть и в этой. Одно только не мог понять Чайлд: неужели печатей, поставленных ведьмами-основательницами, не было достаточно для того, чтобы навсегда удержать этих тварей? Какая сила была способна освободить вечных пленников?.. При следующей встрече с Сурталоги он обязан задать ей этот вопрос.