Инь и Ян: Слёзы на белых ресницах

      Лю Вэй почувствовал, что магические волны под его ногами расплываются. Он спрыгнул на гигантский цветок лотоса, едва сумев рассчитать силу – со слабыми ногами совершать прыжки было тяготой похлеще испытания воли. Лотос закачался, подобно лодке, слегка просел под весом человеческого тела, но не пошёл ко дну.       Лю Вэй почувствовал единение с миром, как только прохладная вода лизнула его босые стопы. Бог опустился рядом и ступал по поверхности озера, гоняя живописные круги по водной глади, придавая своему образу чарующего величия.       – Ты слышал притчу о мудром монахе и крестьянине, что не мог постигнуть мир? – умиротворяющим голосом спросил владыка Джяйлун.       Лю Вэй кивнул и вспомнил сказку, что рассказывал ему в детстве отец:       – Конечно. Крестьянин пришел к монаху и спросил, как ему постигнуть мир. Он испытывал сомнения в богах и никак не мог различить их голоса. Монах согласился, с условием, что тот будет верно следовать его указаниям, а затем предложил крестьянину сесть у реки. «Слушай течение вод. Это голос богов,» – сказал монах и оставил крестьянина на несколько дней. Но, проведя у воды трое суток, крестьянин так ничего и не услышал, кроме естественного журчания вод. Тогда монах посадил его у костра и попросил посмотреть на огонь. «Это танец бога,» – пояснил он, но и в пламени крестьянин не увидел ни богов, ни мира, ни ответов. Перед ним был просто огонь, что пожирал одно полено за другим. Тогда монах сказал мужчине заглянуть внутрь себя, и крестьянин узрел отражение целой вселенной. Там, в глубинах своего сомнения, он постиг истинное веление богов.       Джяйлун удовлетворённо кивнул.       – Притча действительно заканчивается на этом. Но, как ты думаешь, почему крестьянин услышал бога в сомнениях, а не в воде или пламени?       – Сомнения никогда не беспочвенны, – уверенно ответил Лю Вэй. – Они рождены голосом нашей совести, а совесть рождена из наших моральных устоев. Вера одухотворяет нас, учит тому что правильно, а что нет. Именно потому совесть – отражение божественной воли. Мы сами способны оценить и услышать, правильно ли мы поступили, действительно ли должны были пойти именно тем путём, а не прочим. Боги молчат. По большей части они позволяют людям жить своей жизнью, но, как бы незримы и иллюзорны вы не казались, ваша воля пропитала людской мир, наполнила его великой мудростью. Ваши уроки записаны в священных текстах, воспеваются в молитвенных песнях, слетают с уст родителей, что учат любви и почитанию к старшим, уважению к жизни и защите родины. Вода журчит о красоте вселенной, огонь танцует, разжигая пламя решимости, но ни одна из стихий не способна ответить на вопросы, увидеть и почувствовать – лишь отразить то, что внутри. Смотря на пламя в час горя, мы видим, как сгорают наши чувства. Когда же готовимся к бою – узрим тела наших злейших врагов, что сгорают в пламени справедливости. Глядя на воду в час отчаяния, мы узрим свои слёзы. В час прощения – очищение и благостное окончание тысячи сожалений. Весь мир отражается в наших глазах, в нашем видении мира. В некотором роде он никогда не будет являться настоящим или равным для всех. Для того, кто лишён надежды, он станет миражом мучительного падения, а для того, кто полон надежд, тропой к счастью. Зримое, незримое – всё смешается в канители жизненных обстоятельств. Сегодня мы славим солнце, завтра – проклинаем дождь. Но ни солнце, ни дождь не виноваты в том, что происходит с нами. В конце концов, наш внутренний мир влияет на то, что мы видим за его пределами. Дождь утешает нас. Дождь разделяет нашу боль. Солнце улыбается нам. Оно разделяет наше счастье. Но если мы счастливы, и дождь не испортит нам настроение; если печальны – и солнце не сможет отогреть. Все ответы всегда лежат внутри.       Бог довольно улыбнулся и молча шагнул вперёд.       Лю Вэй перевел дух и со спокойствием выдохнул. Его ответ пришелся богу по душе, и сам он чувствовал, что сказал правильно. Улыбнулся и подставил лицо солнцу, нежно гревшему сверху. После нескончаемой зимней стужи он затосковал по теплу и встречал его с улыбкой. На душе воцарилось спокойствие.       Лю Вэй перепрыгивал с одного лотоса на другой и наблюдал за тем, как в воде плавают алые карпы. Они ярко выделялись на фоне белой воды и плыли за ним, словно прося у него угощения, но Лю Вэю нечем было их покормить.       Восприняв сказанное богом, как намёк, ведь Джяйлун наверняка неспроста вспомнил притчу, Лю Вэй заглянул внутрь себя и увидел трепетное пламя, что непокорно вьётся, оберегая треснувшее ядро. Оно напоминало хрустальный цветок, лепестки которого печально опадали. Пламя, словно верный защитник, не давало лепесткам опасть, защищало от ветра и чужих рук.        «Ещё немного... Я почти у цели. Прошу тебя, гори, моё пламя.»       Лю Вэй подпитал его своей решимостью и волей и впал в состояние динамической медитацией. Он едва осознавал, как идёт за владыкой, как выбирается на берег и босиком ступает на сочную молодую травку. Подъем к вершине водопада он помнил частями. Ему запомнилась мраморная лестница, украшенная статуями богов из синего, просвечивающего на свету нефрита, птицы, что клевали ягоды на пышном кусте, павлин, распустивший неописуемо красивый хвост, и огненный феникс, что летал в небесах и кричал, перекликаясь с другими птицами. Должно быть, птицы были стражами – такими же, как владыка Джяйлун, и от мыслей об этом у Лю Вэя стало теплее на душе. Он знал, что был прав.       Вскоре лестница привела путников к живописному укромному уголку. Над шумным водопадом высился небольшой витающий островок, огороженный от прочего мира ветвистыми деревьями с глубокими изящными изгибами. Ветви были пышно усыпаны молодой листвой, а между набухшими почками тянулись тонкие струйки молочного пара. Ярким пятном в туманной долине высились глаза сада – алая беседка с изогнутой крышей. Её окружала круглая каменная площадка, бережно укрытая узорным мхом. Она производила величественное, воистину царственное впечатление и прекрасно бы смотрелась не только в императорском, но и божественном саду.       – Мы пришли.       Владыка Джяйлун произнес это спокойно, ровно, но у Лю Вэя внутри беспокойно трепетало сердце. Так сильно он не волновался ни перед испытанием воли, ни перед испытанием силы. Серебряный Дракон не сомневался, что сможет победить любого противника и выдержать натиск водопада, но с мудростью дело обстояло крайне скользко. Лю Вэй любил психологию и философию, он часто размышлял о причинах сущего, и всё же, сомневался в себе. Владыка сказал, что у загадки не будет единого ответа. Через то, что будет говорить и делать Лю Вэй, бог будет судить о его достойности. Важно было не только произвести на владыку впечатление, а остаться собой – честным и справедливым. Воин собирался пройти испытание открыто, чистосердечно, и всё же, боялся показаться богу... глупым. Из-за постоянных упрёков генерала Лю Вэй боялся ляпнуть что-нибудь нелепое.        «Но это же мои мысли! – ободрил себя Лю Вэй, прогоняя из головы назидательный взгляд господина Тэя Шу. – Пусть даже глупые, всё равно мои! Мудрости не всегда должны быть исключительно заумными. Правда ведь?..»       – Проходи.       Бог пригласил его в беседку, и сам прошёл следом.       Лю Вэй волнительно сглотнул и, придерживая рукой ядро, будто защищая его от ветра, шагнул внутрь и встал перед изящном постаментом. На высоком нефритовом столе лежали фигурки: деревянный сокол, неограненный камень, металлическое кольцо, жёлтый нефритовый меч, золотая брошь и атласная лента, повязанная в пышный бант. Лю Вэй понял, что эти предметы были частью его испытания, элементами загадки, подготовленной богом.       Джяйлун подошёл к панорамному окну по другую сторону от стола и сел на тонкий выступ. Он закинул ногу на деревянные перила, облокотился предплечьем о колено и вытянул лицо, добродушно встречая ветер, дувший сквозь узорные рейки.       – Что ты видишь перед собой, Лю Вэй?       – Символы, – произнес Серебряный Дракон уверенно, с интересом разглядывая фигурки.       – Символы... – задумчиво повторил бог, слегка удивленный его ответом. – И что ты видишь в этих символах?       – Свою жизнь, – ответил Лю Вэй честно.       – Расскажи про каждый из... Символов. Начни с конца.       Лю Вэй перевёл взгляд на атласную ленту. Он бережно коснулся её, и тогда ткань обрела нежно-фиолетовый цвет.       – Это Су Юн. Моя любовь и искорка, что придает сил.       Лю Вэй слегка смутился, произнося это так смело. Он смог назвать Су Юна любимым перед богом, но так и не признался юноше.        «Когда всё закончится, я это исправлю. Я обязательно признаюсь Искорке, как только он будет готов принять мои чувства!»       Владыка Джяйлун отреагировал на признание спокойно. Он все прекрасно понимал и уже дал понять это. Лю Вэй тоже переборол юношескую неопытность и неловкость. Он не стыдился своих чувств – наоборот, был готов защищать их.       Лю Вэй с теплом смотрел на бант и продолжал нежно описывать свои ощущения:       – Узелок – наши с ним повязанные судьбы. Наша крепкая связь.       Лю Вэй обращался с лентой очень бережно. Пальцы плохо его слушались. Тело не справлялось. Боль не отпускала, слабость наваливалась волнами, но после того, что Лю Вэй пережил, просто стоять было малостью. Он был сильнее слабости, пусть и уже в самых сладких фантазиях представлял, как отсыпается на коленях возлюбленного.       – Дальше, – спокойно приказал Джяйлун. Лицо его обрело судейскую невозмутимость.       – Золотая брошь. Это символ братства. Моя... Память. Моя гордость. Мои обещания и клятвы. Мой род.       Лю Вэй коснулся золотой броши... Но не на столе, а на груди. Когда ребенок Джаня вырастет, Лю Вэй отдаст её ему. А может, даже раньше – во время их первой встречи, когда Лю Вэй вернётся в Солнечную Арасию. Тогда малышу будет уже три, а может, все пять лет, и он будет достаточно смышлёным, чтобы понять, что такое – брошь его покойного отца. Род Вэй не собирался скрывать смерть Джаня от его сына. Лю Вэй хотел, чтобы ребенок знал, кем был его отец и как он погиб – героем, защищающим империю от демонов и их приспешников. Как и все драконы, защищая свой род, честь и имя.       Владыка Джяйлун взмахнул рукой, призывая Лю Вэя перейти к следующей вещи.       – Меч... Это моя служба. Это моя гуань дао, что верно сопровождает меня, моя решимость не сдаваться в бою, мой спутник и помощник.       – В таком случае, что означает кольцо? – заинтересованно спросил бог. Последние два символа были самыми таинственными, и Джяйлуну было интересно, какими их видит Лю Вэй.       – Кольцо... Это мои намерения. Это то, что я хочу предложить тому, кого я люблю. Это моя любовь и клятва. Моя семья.       – А что насчёт птицы?       Лю Вэй посмотрел на розовую пташку, что снова подлетела к владыке и села ему на плечо.       – Птица – это моя свобода. Свобода быть Серебряным Драконом и сражаться за то, во что я верю. Свобода любить Су Юна, пусть отец наверняка будет против. Свобода бросить вызов Илину, хотя это может казаться безрассудным. Свобода видеть в генерале человека с огромной душой. Свобода чувствовать, видеть, делать, мечтать, любить. Летать.       Лю Вэй бережно взял фигурку. Лишь сейчас, когда он провел по дереву пальцем, дракон увидел, что у птицы были подрезаны крылья.       – Ты не можешь летать, Лю Вэй, – строго произнес бог.       – Могу. Пусть не без помощи, но... Могу. А когда пройду через всё, я... Я обязательно обрету исцеление. Я обязательно смогу.       Бог задумчиво постукивал пальцами по колену.       – Зачем тебе полёт? Разве ты хочешь оставить все прочие символы?       – Нет. Я хочу научиться летать, чтобы иметь возможность защищать все прочие символы. Свобода не в том, чтобы бросить всё, что дорого. Она в том, чтобы выбирать быть с теми, кто дорог.       Бог задумчиво кивнул.       – Тогда что ты скажешь о материях? – скептически спросил Джяйлун. – Деревянная... Свобода?       Лю Вэй не искал слов для ответа. Они пришли ему на ум сами.       – Древо – источник жизни. Оно укореняется глубоко в земле, врастает в почву и становится нерушимой опорой. Вы верно сказали, владыка. Свобода – это вовсе не одиночество и равнодушие, это выбор быть собой. Но у меня есть свое место. Полагаю, даже не одно. Я родом из Солнечной Арасии, но пустил корни и в Хэкине. Дом мой – рядом с Су Юном, и в его душе расцвел прекрасный куст пиона, что мы посадили вдвоём. У любой птицы есть древо, на которое она садится, чтобы отдохнуть от полета. У любой есть гнездо, собирающее вместе семью, дупло, чтобы укрыться от бури, и ветви, что защитят от дождей. Дерево – это убежище и дом.       – Свобода и дом... Звучит довольно противоречиво.       – Вовсе нет. Свободен ли тот, кто не имеет дома? Такой человек скорее потерян, нежели свободен. Он блуждает в иллюзии ощущения, что ему никто не нужен, что без чужих наставлений, заботы, внимания и просьб он будет истинно свободен, но обретает не свободу, а одиночество.       – Разве одиночество – не истинная свобода? Отсутствие зависимостей, связей, долга и обременяющих клятв?       – Тот, кто даёт клятвы и чувствует, что они стали его бременем, не искренен в своих словах и клятвах. Одиночество дарит лишь иллюзию свободы, но в конце концов человек лишается чего-то, что есть у других – своей души. Он уже не может быть таким, как прежде, не может понять и услышать. Он просто замыкается в себе, вместо того, чтобы открыться миру и взлететь. Он спрячется, ведь не хочет никого видеть. Его крылья теряют оперение. Ведь если нет дома, разве он найдет укромное место? Лишь временное пристанище, извечно сменяющее одно за другим. В конце концов он будет не лететь в свободном полете, а бежать как можно дальше и дальше, спасаясь от тех, кто, как ему кажется, хочет сковать его цепями обязательств и долга. Будет бегать, искренне полагая, что прав, пока не упадет в канаву и не погибнет, устав бежать от всех, лишившись всех сил. Побег никогда не решит проблем. Человек может уйти от другого человека, но не от всего человечества. Люди не могут без людей. Без своих вторых половинок.       Бог принял его ответ. Он не стал расспрашивать больше, оставшись довольным его ответом.       – В таком случае семья и сталь... – заинтересовался Джяйлун.       – Сталь – один из самых крепких сплавов. Это нерушимость связей. Вечность памяти, расписанной на металле. Символ, который навсегда клеймом высечен на сердце.       – Но ведь металл также является символом горя, – осторожно напомнил бог.       – Я потерял брата, – храбро напомнил Лю Вэй. – Потерял дядю и Юзу. Никакая семья... Не может жить без горя и потерь. Ни один человек не способен жить вечно. Род помнит смерти. Сотни, тысячи смертей тех, кто служил ему когда-то. Но металл не тленен. Он простоит века, останется памятью поколениям, перейдет в наследство, оставив память о выборах, геройствах, свершениях.       Бог снова кивнул, запоминая его слова.       – В таком случае... Почему оружие из нефрита?       – Нефрит – символ шести добродетелей: мудрость, нравственность, справедливость, сострадание, смирение и мужество. Поднимая клинок, я беру ответственность за каждую судьбу, что отправляю на цикл перерождения. Я клялся не убивать невинных, клялся, что моя гуань дао будет служить справедливости, империи и роду. Серебряному Пламени ведома мудрость и сострадание. Оно смиренно принимает и вызовы, и необходимость отступления. Всегда горит мужеством и справедливостью. Помимо того, нефрит – символ власти. Как наследник семьи юга, я принимаю долг защиты мирного населения и несу порядок каждым взмахом оружия.       Лю Вэй звучал гордо и убедительно. Джяйлун не показал своей реакции на его слова и поднял руку.       – Брошь из золота, – указал бог.       – Золото – металл первого наследника моего рода. Он символизирует не только власть, но и начало. Надежду. Подобно сиятельному солнцу, родится сын, что поведет южный народ за собой, что будет благороден, как изысканный металл, богат и щедр, как милостивый правитель, что будет помнить доброе и жить со своим народом, не отгораживаясь от него. Он будет красив, обходителен, галантен и мягок сам по себе, но когда впитает в себя уроки отцов и братьев, обретёт стержень, что сделает его нерушимым. Огонь закалит его душу, вылепив нужную форму. И так будет выплавлен Золотой Дракон – эталон мужественности, добродетели и благородства, верный муж и добрый человек.       – Но ты – серебряный, – шипяще заметил бог.       Лю Вэй слегка смутился. В империи Хао было принято считать серебро женским металлом. Однако семья Вэй видела иное значение в символике своего рода.       – Тогда как золото – это солнце, серебро – это луна. Тогда как солнце садится за горизонт, порядок и покой империи охраняет лунный защитник, что подставит спину и прикроет брата. Тот, кто никогда не оставит в беде и поддержит. В этом – основа философии клана Вэй. Мои главные принципы.       Бог принял его ответ и устремил взгляд на ленту.       – Любовь и ткань... Материал, легко рвущийся, осыпающийся нитями, ненадежный...       Джяйлун явно возражал против их отношений.       Лю Вэй серьезно посмотрел на владыку, вновь взяв в руки ленту. С ней он был нежен и обходителен.       – Ткань – это мягкость, гибкость и грация. Любовь нежна, как шелк, непорочна и порой хрупка. Когда это всего лишь малая нить зарождающегося доверия – любовь может рассечь любой неверный взмах, любое слово. Но стоит ниточке за ниточкой сплести из неё ленту, как любовь становится крепкой, длинной, плотной, неизмеримой. Человеческие чувства – это буря, но тогда как дерево под бурным ветром сломается, а металл поржавеет от влаги, ткань будет непокорно трепетать, пережив все невзгоды. Любовь – это мягкость: когда ты – воин, что грозно смотрит на своих врагов, а внутри к одному единственному существу испытываешь нежный трепет, такую любовь, что готов пищать от умиления, завидев своего возлюбленного. Лишь с ним хочется быть ласковым, хочется дурачиться, нежиться, говорить всякие глупости и заниматься совершенно уютными вещами. Лишь с ним хочется всегда быть. Вновь и вновь повязывать надёжный узелок, целовать его и прижимать к груди... К тому же, ткань пластична. Она примет любую форму. Так и любящие люди пойдут на уступки. Они найдут компромисс, они ужмут свой эгоизм, наступят на пятки своим сомнениям и откроют душу любви. Они будут честны. Будут открыты. Раскинутся друг перед другом чистым полотном. Их ниточки сплетутся в единую и вот то, что было когда-то разрозненным, теперь едино. Одна судьба. Одна жизнь. Одна любовь. Одна на всю жизнь. Вы верно сказали, что ткань можно порвать, измять, испачкать, разодрать, но я никогда не поступлю с ней так. Мой Су Юн – нежный цветочек, и с его бантиком я буду обращаться бережно. Я не позволю нашим чувствам разрушиться. Ниточка за ниточкой я буду плести с Су Юном большое полотно нашей совместной жизни. Мы сделаем на нем яркую вышивку, что изобразит все наши путешествия. Наше счастье. Самое яркое, самое светлое, самое лучшее будущее и незабываемо прекрасное настоящее. Каждое наше чувство, каждое прикосновение...       Лю Вэй прижал бантик к груди. Сердце его трепетало, скулило и ныло. Он соскучился по возлюбленному. Так сильно соскучился, что больше не мог жить с ним в разлуке. Хотел вернуться к нему поскорее и нежно обнять.       – Скоро ты увидишь его, – мягко произнес бог, почувствовав, как для Лю Вэя это важно. Затем почесал колено и задумчиво протянул: – Честно говоря, я удивлен, что ты вообще смог полюбить Су Юна. Да ещё и так сильно...       Лю Вэю не понравилось скользнувшее в голосе бога пренебрежение.       – Как его не любить? Это самое светлое и прекрасное создание во всех мирах! Он самый лучший, и я всегда буду беречь его!       Джяйлун печально улыбнулся. Он явно таил в себе какое-то «но», однако, мастерски перевел тему.       – Что же, ты назвал каждый из символов. А теперь скажи мне, Лю Вэй. Если бы встал выбор, от чего бы ты отказался?       – Я не... – рьяно возразил Лю Вэй, но бог его перебил.       – Ты будешь бороться за всё. Я знаю это. В этом весь ты. Но представь, что ты проиграл и ты вынужден сделать выбор.       Лю Вэй понял, что любые его попытки увильнуть от выбора не будут приняты ответом. Ему нужно было сделать выбор.       Лю Вэй снова посмотрел на символы и рассудил со спокойным сердцем:       – Без свободы я утрачу душу и волю. Я не могу потерять свое право быть собой, любить и совершать безумства. Без семьи я не мыслю своей жизни. Без Су Юна я не мыслю свою семью. Он – моя любовь, и он стал моей семьёй. Без верности роду и клятвам, связавшим меня с братом, обязующим меня позаботится о наследнике, я стану предателем. Но если я отдам оружие, я не потеряю себя. Даже без него, благодаря каждому из прочих символов, во мне останется свобода выбора и жажда борьбы. Я сохраню верность клятвам и любви. Я останусь собой. В оружии заключены добродетели – одна из которых – смирение. Пусть я отдам гуань дао, утрачу Серебряное Пламя, пламя внутри никогда не погаснет. В конце концов, чтобы защищать свою семью, я буду драться голыми руками, я буду вгрызаться клыками и ногтями, я буду противостоять врагам ногами, уберегу от зла своим телом. Я всегда буду защищать тех, кто мне дорог, и свою душу. Таков мой ответ.       – Очень хорошо, – произнес бог. Джяйлун казался печальным, но в то же время словно сбросил с плеч груз тяжести выбора. Стал выглядеть втрое решительней и уверенней. Владыка словно прогнал прочь образ, что явился Лю Вэю в видении.        «Я прошёл, – подумал Лю Вэй, расценив решимость бога как крайнее одобрение. – Прошёл и вскоре получу своё исцеление! Все закончилось!»       – Нам пора возвращаться.       Бог не позволил себе более подробно оценить его ответы. Видимо, о том, как Серебряный Дракон справился с испытаниями, Владыка Джяйлун объявит на суде, но Лю Вэй был доволен собой. Он справился со всем, что уготовил ему владыка. Теперь он наконец сможет отдохнуть. Совсем скоро он увидит Искорку.        «Су Юн, я иду к тебе!»       От этой мысли на душе стало теплее и гораздо легче.       Он возвращается домой.