Инь и Ян: Слёзы на белых ресницах

      Владыка Илин отвёл руку назад, жестом показывая сыну держаться чуть поодаль. Принц настороженно поднял уши, реагируя на каждый звук. Вблизи Башни Смирения нужно было оставаться бдительным каждую секунду. В этих землях царствовал ужас, но Юншэн не показывал страха. Вглядываясь в величественные своды Башни, принц пытался разгадать её тайну. Он не понимал, почему должен держаться позади, но не стал спорить с владыкой – предпочел наблюдать, что делает отец, чтобы в следующий раз быть способным самостоятельно открыть проход в Башню.       Илин остался удовлетворен покорностью сына, его наблюдательностью и осторожностью и без слов показал ему, как снимается охранная печать с врат. Он встал на две каменные плиты, что слегка прогнулись под его весом, вытянул руку и нарисовал сложенными вместе пальцами узор древнего заклинания. Юншэн чертил рукой вслед за ним, чтобы запомнить форму.       Закончив рисунок, владыка положил ладонь на алую сияющую сферу, и под тяжестью его холодной ладони она сменила сияние на зелёное. Илин скользнул пальцами вниз, слегка стуча коготками по сфере, и голубые полосы крестом расчертили полости между дверями. Под манящими жестами владыки врата с вековым скрипом отворились.       «Ничего себе!»       У Юншэна было много вопросов. Хотелось узнать, произносил ли отец какое-либо заклинание, когда рисовал символы, а ещё насколько удобно запирать врата столь сложной магией, если сюда часто приводят раненных и безумных – рисовать символы каждый раз ведь может быть неудобно, но владыка Илин не стал ничего объяснять. Он снова вытянул руку назад, призывая волка держаться сзади.       – Илин?..       Юншэн взволнованно вильнул хвостом, но затем понял, почему отец предостерёг его – из глубин Башни Смирения, злостно распахивая ставни незримыми когтистыми лапами, клубом повалила тёмная энергия. Сгусток злобы вырвался, словно вопящий в ужасе призрак, и развеялся в пространстве, слившись с мрачной дымкой зловещего тумана. Огонь зелёных факелов разгорелся ярче, сопротивляясь злу и дрожа пред силой высвобожденной энергии. Поднялся ветер, затрепетавший висящие на крышах башни фонари, а из глубин Башни вырвался дикий, неистовый вой... И, в отличие от шипения, что следовало за волком попятам, этот звук был настоящим. Крик ужаса принадлежал заточённым внутри пленниками зла.       У Юншэна кровь стыла в жилах от жуткого воя. Стены башни были толстыми и держали в плену любые, даже самые громкие звуки, храня тайну происходящего внутри, но стоило вратам распахнуться, как мир содрогнулся от безумных воплей, от злобы и ярости, боли и отчаяния. Этот звук невозможно передать словами: словно беспомощного котёнка избивали сапогом, словно бешеного пса стегал палкой хозяин, которому он верил, словно самое злое создание исторгало из себя грязные ругательства, тогда как святой не выносил этих слов и выл о всеобщем прощении с религиозным отчаянием Небесного Избранника... Все звуки боли сплелись воедино, противореча друг другу, стремясь перекричать, пересилить… Развеять всё.       В воплях озверевших демонов не было слов, ясности, чего-либо человеческого или демонического, только чистая ярость, что звенела цепями и играла ими, воплощая в жизнь безумную музыку.       Юншэн различил шесть разных голосов. Шесть судеб смешивались в голове, пробираясь сквозь внутреннюю защиту. Шепот боли этих созданий вонзался иглами в разум. Волна энергии окатила волка, будоража энергию инь в крови. Волку физически становилось дурно. К горлу подступила тошнота, хвост взбесился от нервов, тело слабело. Энергия инь разгорячилась, как пламя его души и ци, начала адски жечь, но Юншэн приструнил её, не позволяя вырываться из-под контроля. Он скалился, защищаясь от чужих эмоций, но душа его дрожала от жалости. Принц понимал, что эти крики принадлежат не чудовищам, а сломленным личностям – несчастным созданиям, нуждающимся в ласке и добром обращении. От их боли не хотелось отрекаться, её хотелось выслушать, утешить и помочь. Его разум, первым делом стремившийся уберечь себя, переключился под волю души, и Юншэн заставил своё тело, каждый из обостренных инстинктов, реагировать на вопли иначе.       «Это твои сородичи. Твой народ. И он... Плачет.»       Стоило подумать об этом, происходящее начало восприниматься совершенно иначе. Боль перестала колоть. Она стала мольбой, что Юншэн слышал. Различал. Его хвост жалостливо обвил левую ногу, уши невольно поджались.       Больно.       Он подавил всплеск энергии инь, но мука ударила его в самое сердце. Оно сжалось и продолжало мучиться от боли не меньшей, чем от застывшей внутри скорби.       – Юншэн!       Илин заволновался, явно не ожидая, что из всех стратегий защиты, волк выберет именно такую – через понимание и принятие. Но разве Юншэн реагировал когда-то иначе? Он переживал за этих созданий, и враждебности в нем не было ни ляна – только сопереживание.       – Я в порядке, – отозвался волк.       Собственный голос прозвучал незнакомо и чуждо – он даже испугался, каким громким и грубым он показался. Мужской, он продолжал ломаться, грубея, все ещё сохраняя бархатные нотки ласковой души. Был своим, но уже чуточку более диким и отстранённым, взрослым, обременённым грузом произошедших лишений, переменам и трагедий.       – Ещё не поздно уйти, – предостерёг демонический владыка.       – Все уже решено.       Юншэн смело шагнул вперёд и оказался в Зале Усмирения первее отца. В тускло освещённом помещении, куда не поступал солнечный свет, едва можно было различить лица тех, кто держался здесь под стражей. Круговой зал, встречавший гостей без лишних прелюдий, был соткан из сотни колонн, несущихся ввысь – в абсолютный неприглядный мрак. На каждом столбе чжан над землей висели фонари, горящие зелёными огнями, но они почти не давали света. Казалось, они были созданы, чтобы держать тьму на четкой границе и не позволять ей опускаться, собирая её в эмоциональные тучи, которые вылетали наружу лишь только тогда, когда открывались врата. От каждой колонны тянулись толстые цепи, влитые в колонны при строительстве. Созданные из титана, шириной они достигали взрослой мужской ладони и представляли собой нерушимый металл, усиленный чарами демонов. Эти цепи использовались не для связывания рук, ног или хвостов. Они крепились к шеям, сплетая магические узы с духовными цепями на ошейниках демонов. Эта связь была насильной, и разумом демонов воспринималась практически также дико, как если бы кто-то насиловал их тела. Только тут ситуация была ещё хуже – насильное сдерживание влияло на душу и существование, на саму их жизнь, каждую кроху их существа.       Безумная ярость обращала демонов в бездумных животных. Они жаждали только смерти и разрушений, разнесли бы всё, что увидели, но цепи надёжно держали их, не позволяя этого сделать, что гневило энергию инь. Без слёз смотреть на этих несчастных созданий было невозможно. Они помнили происходящее, осознавали, какими чудовищами стали, чувствовали, как сочится слюна, срываясь с языка и клыков, как она течет по щекам и подбородку, но ничего не могли сделать, чтобы изменить своё положение и спастись. Они оказались в двойном рабстве – их тела были отобраны тьмой, что безжалостно пыталась вырваться из оков и разнести всё, что видят, а с другой стороны Усмирители вытягивали зло, дёргая их души, словно кукловод марионетку за нити. Пленники рвались, словно собаки на цепи, носились на четвереньках, шипели, рычали, выли, бросались вперёд. Цепь натягивалась до предела и тащила их назад, усмиряя нестерпимой болью. Они дичали, кричали, стонали и снова бросались вперёд. Ошейник до кровавых ран впивался в шеи, сдерживающая цепь била молнией, душа страдала от насильного подавления. В глазах демонов стояли слёзы боли и унижения, но они продолжали метаться, изображать руками пасы заклинаний, пытаясь по привычке использовать чары, но точки выхода ци были плотно скованы, что делало демонов такими же беспомощными, как Лю Вэй большую часть жизни – просто не способны колдовать.       На демонах практически не было одежды. От подавляющей ци цепи любые чары на теле развеивались, так что сковывающие смирительные одеяния применить было нельзя. Демонов одели, как смогли – нацепили им нижнее белье и накинули халаты, и то только тем, кто дался и подпустил к себе. Двое разорвали те ткани, что пытались прикрыть интимные части тела, а ошмётки одежды лежали на полу, влажные от слюны и спермы – ярость демонов всегда сопровождалась диким потоком возбуждения, и они не контролировали эрекцию, тёрлись телами о пол и изливались по несколько раз в час. От этого демоны выглядели ещё более дикими и... Несчастными.       У Юншэна тоскливо сжималось сердце. Он осознавал, что никто из бедных созданий не хотел жить в теле безумного чудовища и пускать слюни, что никто не хотел ползать по полу и рычать, как бешеные сторожевые псы, что никто не хотел корячиться, раздвигая ноги, и сочиться от безумного экстаза боли. Это было унизительно, и души их дрожали. Они рвались вперёд, желая поскорее окончить свою муку а, может, и жизнь, но цепи звенели и звенели, сдерживающие заклятья озаряли зал вспышкой, подобно удару молнии, и высекали новые крики из уст измученных душ. Юншэн жалобно заскулил, едва увидев происходящее. Ему хотелось снять ошейники и крепко обнять несчастных, поделиться с ними теплом и лаской, ведь по себе знал, как сложно побороть приступ, но и Усмирители не издевались над своими собратьями, не бросали их в беде и не применяли насилие безосновательно. На каждого безумного демона присутствовали двое Усмирителей, что присматривали за подопечными. Они пытались докричаться до своих подопечных и успокоить их, что-то говорили и использовали особые заклинания, чтобы успокоить разрозненный, измученный разум. Массовая истерия продолжалась. Добрые слова, попытки приласкать, даже смирение духовной цепи не были способны их унять – таким жестоким было это обращение. Ярость не утихала. Ласка не работала. Энергия инь продолжала бесноваться, набрасываясь на Усмирителей и пытаясь сломить их. Нужно было время, чтобы приступ прошел – лишь тогда ласка бы возымела эффект.       Юншэн застыл на пороге зала, глядя на несчастных с раскрытым в сочувствии ртом.       – Юншэн.       Илин снова позвал его, словно сын был слепым волчонком и без голоса папы не мог ступить и шага.       – Не стоит задерживаться.       Илин не стал напоминать, о чём они только что говорили. Чтобы стать ближе к народу, Юншэн должен был переступать через свое желание помогать всем вокруг, иначе так они никогда не дойдут до Хаорана. Юншэн понимал это. Его успокоила мысль, что демоны находятся под присмотром, и он зашагал быстрее. Чем скорее он пройдет испытания Хаорана, тем скорее станет Усмирителем и сможет помочь несчастным созданиям.       – Эти демоны...       Юншэн поравнялся с отцом, не зная, что именно хочет и должен сказать. На душе было невыносимо тяжко, а энергия инь сходила с ума. Вблизи тех, кто подвергся истерии, было опасно находиться. В разум сразу забирались тяжёлые мысли. От криков леденела кровь. Хвостом за волком продолжала гулять тьма, услужливо сопровождая принца, как хозяйка Башни Смирения. Это нервировало.       – Всех, кто поддается истерии, держат в этом зале, – спокойным тоном пояснил Илин. – Это необходимость. Мы этим не гордимся.       Юншэн и не думал обвинять. Лишь жалостливо поджал уши. Он уже видел подобные картины в воспоминаниях Сьэо, но оказаться в таком месте физически было гораздо страшнее и болезненнее.       – Это... Дико. Разве не лучше поместить их в отдельные палаты? Они бы не видели друг друга... Массовая истерия пошла бы на спад...       – Демоны не выносят одиночества. В какой-то мере для таких создание полнейшей ярости является уникальностью, которую они ни с кем не могут разделить. Даже я едва могу понять, о чем они воют, но между собой ведут безмолвный диалог. Они переживают это вместе, что благоприятно влияет на восстановление, пусть и может слегка продлить время приступа, но выход и восстановление после – легче. Они знают, что не одни, хотят помочь друг другу, понимают, что в безопасности и никому не навредят. Нельзя допустить, чтобы Усмирители поддались истерии – это риск. В остальном этот способ оказался наиболее действенным. Их разделяют лишь если состояние доходит до крайней стадии. С этими несчастными, к счастью, всё не так тяжело. Они скоро утихнут. Их восстановление идёт хорошо.       – Хорошо?.. – в ужасе спросил Юншэн.       Ему было страшно представить, что в таком случае «плохо»... Но вскоре ему предстояло это узнать на собственном опыте.       – Да, – обыденно кивнул Илин, словно вёл с сыном разговор о политике или чем-то таком же важном, серьёзном, но сухом. Илин не мог позволить себе эмоций. – Гнев идёт на спад. Ещё немного и они обессилят. Духовная цепь позволит усмирить гнев. Их будут гладить, пока они не придут в себя.       – Это хороший способ, – согласился Юншэн. – Когда ты обнял меня тогда... – он замялся, подбирая слова. – Мне очень помогло.       – Ты другой, Юншэн. И твои чувства, и твои реакции отличаются. Не думай обнимать каждого, кто сошел с ума. Сам не заметишь, как тебе в позвоночник вопьются клыки и когти. Усмирители не просто так носят своё название. Не ослабляй бдительности.       – Думаю, владыка Хаоран всему меня научит, – дипломатично ответил волк.       – Проявляешь покорность… Золотой ребёнок.       Юншэна неизменно стыдили подобные фразы. Он покраснел, но не стал ворчать. Казалось неуместным при несчастных.       Усмирители низко поклонились владыке, а в остальном продолжили заниматься своим делом. Некоторые их них придержали цепи безумцев, пока владыка проходил мимо. Озверевшие демоны не различали своего господина и юного наследника, для них все одинаково вызывали приступы ярости. Юншэн наблюдал за ними молча, сопереживая их горю. Он на себе узнал, как это чудовищно, и не хотел, чтобы хоть кто-то испытывал подобное... Но зло происходило.       Вскоре Зал Усмирения остался позади, но крики и вой проследовали чувствительные уши волка. Он поджимал их, погружаясь глубже в сопереживание этому месту. Волк чувствовал не только их боль. Подопечные были заперты в одиночных камерах, их держали тайно, во тьме, вдали от всех, и они молили и умоляли, чтобы этот кошмар закончился... Но он не кончался. Юншэн чувствовал и память – остатки ярости тех, кого он хорошо знал, тех, кого ни разу не видел... Видения всплывали в голове, лишая покоя.       Илин, наблюдая за сыном, шёл медленно, чтобы волк мог немного привыкнуть. Они обошли Зал Усмирения вкруговую по внешней стороне три раза, прежде Илин привел сына к кабинету Хаорана, располагавшемуся на первом этаже Башни, прямо под лестницей. На двери не было таблички, но Юншэн сразу почувствовал знакомую ауру.       Хаоран уже давно ждал претендента на вступление в ряды братства и изрядно нервничал, постукивая когтями по каменному столу. Если бы Юншэн пришел один, Хаоран точно его отчитал бы, но сопровождение владыки знаменовало важность их задержки, потому разевать рот Усмиритель не посмел, а наградил ученика хмурым взглядом, выражающим всё его недовольство.       – Владыка, Вы уже прибыли.       При всём своем недовольстве, Хаоран каким-то образом умудрился говорить вежливо и учтиво. Соперничество с Белио мотивировало его во всем угождать хозяину.       – Привёл тебе нового помощника, – улыбнулся владыка, подталкивая сына в спину. В отличие от личной беседы, где Илин всячески противился этой мысли, сейчас владыка изображал крайнюю заинтересованность в службе сына. Юншэн решил, что это исключительно для успокоения Хаорана, который ну ооочень не хотел видеть такого помощника подле себя.       – Я уже говорил, – строго произнёс Третий Клинок. – Он должен доказать, что достоин. Усмиритель – крайне ответственная работа. Тяжёлая. Невыносимая. Юншэн слишком молод и не познал полного безумия. Мы должны быть уверены, что его не сломает первый чих тьмы в его сторону.       – Как видишь, он добрался до тебя в целости и сохранности.       – Да, но сегодня у нас тишь да гладь.       «Шесть буйствующих демонов для них это ничто?..»       – Я пройду все испытания, – спокойно сказал Юншэн, переваривая происходящее и услышанное. – Что нужно делать?       – Для начала побеседуем.       Хаоран указал рукой на подушку в середине комнаты. Юншэн покорно сел на колени. Илин улыбнулся ему.       – Я вас оставлю. Навещу Сьэо и других подопечных.       – Конечно, не спешите, – учтиво произнёс Хаоран. – Мы тут надолго. Я должен убедиться, что Юншэн годен.       Илин кивнул, принимая это спокойно. Затем посмотрел на сына напоследок и, ничего не говоря, покинул комнату. Все свои советы он уже дал. Остальное оставалось за Юншэном.