Инь и Ян: Слёзы на белых ресницах

      Исповедь Цзиньсю закончилась смехом. Змей отпустил несколько непристойных шуток и довольный пополз обратно к лестнице, выглядя облегченным и спокойным. Он снова закрылся за маской игривости и хвастовства, но Юншэн знал, что лежит на душе у змея... Как знал, что его слова, сказанные пылко и уверенно, несомненно ему помогли.       Юншэн смотрел Цзиньсю в след и чувствовал на душе тяжесть. Он забрал себе боль одного из Клинков, но ему предстоял ещё десяток исповедей, каждая из которых будет непростой, бурной, тяжёлой, эмоциональной. Цзиньсю был открыт с самого начала, но от других придется добиваться доверия... Это непростая роль, тяжёлая ноша и огромная ответственность, но принц должен был с ней справиться.       – Цзиньсю, ты забыл свою одежду!        «Если ЭТО можно так назвать...»       – Ах, оставь себе! – игриво отмахнулся змей. – На память о том, что случилось между нами сегодня.~       Юншэн недовольно насупился и поднял тунику с помощью ци. Алая ткань взмыла в воздух, а затем резво полетела вслед за Цзиньсю и обвила тело змея, прикрывая всего вопиюще торчавшие прелести на груди.       – Я запомню и без того, – подняв голос, грозно произнес принц.       Цзиньсю похотливо рассмеялся.       – Ши-ши-ши! Этот красавчик-принц решил меня связать!~ Какааааая честь.~ Не знал, что Вы любите такие игры, молодой господин.~       Юншэн посмотрел на Цзиньсю ещё более хмуро, явно выражая своё недовольство его словами. В памяти невольно всплыл подарок императора на совершеннолетие – ошейник, красные нити... И почему все вокруг уверены, что ему должно такое нравиться? Омерзительно!       – Мы о чем с тобой только что говорили? – устало рыкнул волк. – Не огорчай Лекхо.       Эти слова подействовали на змея отрезвляюще. Он виновато поджал хвост и явно повинился. Не так-то просто изменить своему характеру и чувству юмора, но где та грань между вопиющим и дозволенным? Юншэн не хотел так резко его осекать, но, с другой стороны, и юмора такого не приемлел, так что считал себя правым. И нечего тут! Не в такой день. Не после такого разговора.       Цзиньсю его услышал. Не только слова, но и волю. Он развязал тунику и надел её, как положено. Юншэн одобрительно кивнул.       – Я тебя провожу. Только разожгу огонь.       Цзиньсю молча кивнул. Кажется, Юншэн пристыдил его гораздо сильнее, чем могло показаться на первый взгляд, ведь обычно змей бы точно отпустил какую непристойную шуточку, но теперь задумчиво молчал.       Волк молча разжёг фонари. Затем воплотил жаркое пламя в центре магического круга. Энергия инь тут же потянулась к огню. Казалось, она желала напитаться его силой, но чары Юншэна были совершены. Ничто не могло погасить огонь принца без его воли. Юншэн приструнил энергию инь, убедился, что зажёг все жаровни и его пламя горит ярко. Лишь после этого принц направился следом за Цзиньсю.       Они спустились молча. Предвкушая возвращение Цзиньсю, Клинки притихли, а Лекхо поднялся на несколько ступеней вверх и вглядывался в лестничные пролёты, пытаясь увидеть своего супруга. Цзиньсю, увидев, что Лекхо его ждёт, бодро спустился вниз, оставляя на ступенях склизкий след. Казалось, он становился ещё более влажным, когда они были рядом, но Юншэн никогда об этом не спрашивал. Не хотел знать ответа.       Лекхо выглядел взволнованным. Он искренне переживал за Цзиньсю и пошел ему навстречу. Их чувства встретились раньше них самих, и они уже обменивались ментальными сообщениями, впечатлениями и переживаниями. Лекхо прочитал незаметные ни для кого иного переживания своего возлюбленного – гордого, импозантного, эксцентричного, но всё же чуткого, и знал, что нужен ему сейчас.       Паук выпустил паутину и притянул Цзиньсю к себе, тут же вцепившись в него всеми своими лапками. Цзиньсю утонул в его объятиях. Сначала он просто позволил любимому обнять себя, но уже через несколько мгновений обвил тело паука хвостом и крепко сжал его поясницу.       – Все хорошо. Все хорошо, я рядом, – нежно прошептал Лекхо.       Цзиньсю расслабленно висел на нем, доверившись его рукам. Вне сомнений, Цзиньсю был более активным в их паре, но Лекхо, несмотря на взрывной характер, умел поддерживать и был ласковым, заботливым супругом. Они могли ругаться, спорить, драться, но в конце концов Лекхо всегда заботливо и нежно смотрел на мужа, бережно ухаживал за ним и всегда беспокоился о его чувствах, как волновался за их отношения и трепетно старался их сохранить. В мгновения, как это, он открыто проявлял свою любовь. Лекхо ласково целовал Цзиньсю в щеку, бережно поглаживал его по спине, нежно шептал ему что-то на ухо – что-то, что было разрешено слышать и знать только им двоим.       Цзиньсю отвечал ему трепетной лаской. Обычно пошло отшутился бы, но сейчас действительно нуждался в поддержке и жался к любимому демону, облизывая его ухо. Это была их особая нежность, которую тяжело было понять остальным, но и не нужно было.       Юншэн отвернулся, чтобы не смущать парочку, хотя остальные Клинки жадно за ними наблюдали. Эмоциональная защита Цзиньсю ослабла. Он сильно сдал, поделившись откровением, и, пусть после бесед с владыкой, демоны выглядели не лучше, слабость змея тут же приписали волку, как какое-то злодеяние.       – Смотрите! Он довел Цзиньсю!...       – Давно я его таким не видел...       В глазах демонов мелькнул страх... Очень необычное чувство для Клинков. Они не боялись самого Юншэна, но не хотели стать уязвимым перед ним. Все знали особые таланты принца касаться души, добираться до самого сокровенного. Он умел говорить так, что его слушали, умел проникать глубоко под защиту, а от его пристального взгляда было не скрыться. Этого-то Клинки и опасались – того, что Юншэн залезет слишком глубоко. Но ведь это исповедь! Они обязаны были сами раскрыться пред младшим владыкой, что представлялось им ещё унизительнее, страшнее и уязвимее. А глядя на Цзиньсю сейчас... Ооо, никто не хотел так обнажаться перед принцем. Даже Хаоран заметно нервничал и невольно сглотнул.       Змею и пауку до их переживаний не было никакого дела.       – Ты как, змеенок мой? – ласково спросил Лекхо, поглаживая любимого. – Всё хорошо прошло?       – Мне стало гораздо лучше, – выдохнул змей, тая в его объятьях. – Наш принц просто нечто.~       – Ты дрожишь...       – Ах! Ши-ши-ши! Я дрожу после всякой близости. Тебе ли не знать.~       – Я знаю, от того и волнуюсь. Это другое.       Цзиньсю широко улыбнулся и погладил мужа по волосам.       – Ооо, дорогуша, ты сам все поймёшь. Я более чем в порядке... А вот всеобщего страха я не понимаю. Хотя... – Цзиньсю заглянул мужу за плечо и показал Муну язык. – Вам, трусам, действительно стоит трепетать перед нашим принцем. Сын владыки подрос! Он уже не тот щенок, на которого вы смотрели свысока. Теперь он имеет власть. И никто из нас не может этого отменить.       – Не смейся надо мной! – зашипел Мун, не стерпев оскорбления.       Цзиньсю широко усмехнулся.       – Ооо, а ты причисляешь себя к трусам? Не знал.~ Ши-ши-ши!       – Да я тебя сейчас!..       Мун чуть не налетел на Цзиньсю, но его удержал Лаоши.       – Нет! Держи себя в руках!       – Он всех нас оскорбил!       – Может, он прав, – прошептал Лаоши, глядя на Юншэна снизу-вверх. Спокойный взгляд принца заставлял Клинка вести себя покорно. – Мы ведь действительно сочимся страхом. Страхом перед собственным прошлым. Но Юншэн всего лишь человек. Хочешь доказать, что Цзиньсю не прав и ты – не трус, иди вперёд всех.       Мун возмущённо приподнял брови и обнажил острые клыки.       – Так вот к чему это всё твое благородство и многословие! Ты просто хочешь отсрочить свою очередь! Пустить меня на мясо вперед себя! Я тебя раскусил, мерзавец!       Мун развернулся и замахнулся на Лаоши. На этот раз его руку перехватил Хаоран.       – Прекратите! Что вы опять устроили? Вы можете серьезно относиться ко дню, когда по нашей вине погибали люди?!       Лаоши хмыкнул и отпустил Муна. Мун раздражённо вырвал руку и показал клыки.       – Я в этой заварушке участия не принимал! Я тогда даже не воплотился, так что душа моя чиста!       – Но ведь должно быть уважение! Клинок ты или кто? В конце концов, твои руки тоже по локоть в крови, пусть и не в те дни.       Хаоран хмуро пилил взглядом Муна. Тот разозлился.       – А ты быстро под принцем прогнулся! Прям-таки верный пёс. Что вы там делали в Башне Смирения? Небось, уже сделал нашего принца ВЗРОСЛЫМ?       Хаорана оскорбили эти возмутительные обвинения. Он покраснел от ярости.       – Эй!       – Прекратите! – громко объявил Юншэн, требуя дисциплины. Он не стал поддерживать ни одну сторону и как-либо комментировать вздорные высказывания в свой адрес, предпочитая продолжить церемонию и не опускаться до обсуждения невежества и низости отдельно взятых Клинков. – Я жду следующего демона на исповедь.       Властный голос Юншэна привлек тишину. Клинки переглянулись между собой, затем посмотрели на Белио.       Белый Демон стоял в стороне, нервно потирая ладонями рукояти цзяней и не поднимая глаза. От него исходила аура гордого упрямства и дискомфорта.       – Ты тянешь время... Также, как наш обожаемый Белио. Только посмотри на него! – Лаоши шикнул, прерывая всеобщее молчание.       Никто ему не ответил, и эта напряженная тишина его пристыдила. Никто не рвался пойти следующим, а конфликт между Клинками только усугубился. Юншэн мог только гадать, что тут происходило, когда он уходил на исповедь. Он смотрел призывно, прося их быть благоразумными, но, иррационально напуганные, они вели себя как обиженные дети. Это было их естеством, они не могли иначе. Юншэн мог только надеяться, что они не разнесут зал ожидания в их отсутствие, и пытался придумать, как успокоить и сплотить Клинков. Это ведь не нормально, что они ругались, как дворовые собаки, делящие территорию!       Белио зашипел на Лаоши, кривясь в лице. Он пытался защитить себя, свою верность и убежденность, едва сдерживая дрожь. Хаоран строго посмотрел на Белио, осекая его. Ругая его без слов, хотя не был наделён полномочиями судить Первого Клинка. Белио это бесило, но он держался отстраненно и не лез в открытый конфликт. Он держал всё в себе и дрожал от злобы и невыразимой тягости на душе, невозможности применить свою верность и исполнить предназначение.       – Хватит! – ещё раз громко произнес Юншэн.       Конечно, каждый из Клинков хотел подождать. Каждый хотел пройти исповедь именно с владыкой и не было ничего такого, чтобы признать это открыто, но когда Цзиньсю обозвал это трусостью, гордых Клинков задело за живое. Что это такое? Они! Сильнейшие демоны, часть из которых пережили войну с богами и людьми. И их обвиняют в трусости? Обнажают их страх… Иррациональный, нелогичный, болезненный страх доверия принцу… Человеку! Пусть даже обращенного в демона, демону, но кому-то иному, нежели владыке. И теперь преклониться пред ним, оголить и тело и душу... Это непросто. Непросто для всех. Но называть трусостью? Что за возмутительная наглость! Цзиньсю их разозлил, раззадорил, провоцируя доказать обратное: если не боитесь, так покажите это! Но пока они упрямятся, куксятся, хмурятся, злятся, скалятся и ссорятся, лишь доказывают, что он был прав. Белио оказался выше этого – он прямо признал свою цель. Цзиньсю шагнул в неизвестность и вернулся с трепетом и ожившей душой. Они же просто разводили шум. И они понимали это, потому теперь стиснули зубы.       Лекхо неизменно заботился о любимом и ластился к нему, гладя по щеке.       – Ты правда в порядке? О чем вы говорили?..       – Ши-ши-ши, о всяком.~ Если хочешь знать, достаточно просто делать шаг вперёд, сладенький.~ Наш принц не кусается... К сожалению.       Лекхо лишь улыбнулся, глядя на своего любимого.       – Шутишь всё...~ Значит, в порядке.       – Конечно у меня всё хорошо.~ Принц знает, как сделать хорошо. Смелее.~       Лекхо предпочел бы остаться с Цзиньсю и утешить его, но в это день им нельзя было заниматься их обычным обрядом утешений. Оба горько жалели об этом, ведь даже устремлённые на них взгляды не были бы проблемой. Но вера... Она была способна остановить даже таких сорвиголов. Этот день – день Памяти – действительно был очень важным для Клинков.       Лекхо поцеловал Цзиньсю в лоб и очень неохотно разжал все свои паучьи лапки. Затем медленно опустил руки.       – Достопочтенный принц, я прошу у Вас провести для меня исповедь.       Лекхо низко поклонился, шагнув вперед и проявив решимость довериться принцу. Юншэн ответил ему кивком и молча покинул зал ожидания, увлекая паука за собой. Клинки проводили его тяжелыми взглядами, но даже когда принц оставил их, между демонами сохранялось напряженное молчание. Даже Цзиньсю не позволил себе шутить, сохраняя меланхолично-задумчивое настроение.       Юншэн уже знал дорогу. Чтобы ритуал прошел в согласии с традициями, нужно было зажечь каждый из этажей маяка, поэтому с Лекхо они поднялись на вторую свободную платформу. Она ничем не отличалась от предыдущей, разве что магический круг был поврежден гораздо сильнее... Словно исповедь здесь проводилась дольше, а боли скопилось больше.       Увидев озадаченный вид волка, Лекхо позвал его:       – Достопочтенный принц? Что-то не так?       – Нет-нет, – Юншэн мотнул головой, принюхиваясь. – Просто чувствую здесь скопление энергии. Гуще, чем на нижней платформе.       – В прошлом году здесь проходил исповедь Хаоран. У владык, что живут дольше, больше боли, она оставляет яркий отпечаток. Обычно владыка стирает эти отпечатки, чтобы следующие исповеди были чистыми.       «Так я не подготовил маяк должным образом? Буду знать на следующий раз. Нужно спросить у Илина...»       – Я усмирю её.       – Не стоит, – Лекхо мотнул головой, понимая, что принц, вероятно, не знает, как стирать эмоциональные следы, и не желая растягивать время исповеди. Он хотел как можно скорее со всем покончить и вернуться в объятья Цзиньсю. – Мне совершенно не мешает боль Хаорана.       Юншэн встал в круг. Он, как и прежде, развеял влияние заклинания отца и настроился на исповедь. Тяжело было выкинуть из головы то, что он услышал от Цзиньсю. Нужно было хранить тайну исповеди, но когда исповедь Цзиньсю так плотно соприкасалась с судьбой Лекхо, не вспоминать о его словах было практически невозможно. Юншэн полагал, что душа Лекхо сильно изранена вечными изменами и гуляниями и партнёра, но, стоя перед принцем, паук вёл себя совершенно спокойно. Он переживал, но только за состояние Цзиньсю. Это волнение было светлым и не причиняло ему тревог.       – Я благодарю Вас, достопочтенный принц, за оказанную честь говорить с Вами в этот день.       Паук склонился, выражая глубокое почтение.       – Вы провели исповедь, и Цзиньсю потеплел. У него на сердце свет. Это большое благо. Общение с Вами всегда его облагораживает. Вы умеете цеплять за душу.       – Полагаю, для исповеди это полезный талант, – скромно улыбнулся Юншэн. – Я знаю, ты глубоко переживаешь за Цзиньсю, и смею тебя уверить, что с ним все хорошо. Наш разговор прошел полезно для него, и я смею надеяться, что ему станет лучше после сказанного. Он на пути к свету.       – Он мне уже сказал, – улыбнулся Лекхо. – Сказал, что Вы помогли ему, принц. Цзиньсю глубоко ранен. Он может казаться весёлым, озорным, сильным, смелым, но его душа – полоса шрамов. Наверное, так у всех, но... За него я беспокоюсь больше прочих. Он как заблудившийся ребенок, искал свой дом и приют долгие годы. Но теперь он нашел своё место, принял его и... Я благодарен вам за то, что помогли ему отыскать дорогу. Вы направили его душу, прислушавшись к моей боли. И это случилось не сегодня... Пожалуй, ещё в первые дни наших встреч. Правда ведь! Когда я ел Вашу еду с любовью, я чувствовал искреннее желание помочь нам. Тогда у Вас были проблемы, тогда Вас ругали и не верили Вам, но Вы всё равно оставались верны своему сердцу и направляли нас. Даже тогда. С самого начала Вы были хорошим принцем нашему народу, и я глубоко признателен Вам за всё, что Вы сделали за эти три года. За Цзиньсю... За него особенно!       Лекхо низко склонился, не поднимая головы около минуты. Юншэн мягко принял его чувства, глядя на благодарного демона с улыбкой. Доброта была маленьким перерывом от всей той боли, что вылилась на Юншэна и должна была вылиться позже. Он чувствовал отдачу от Лекхо и был благодарен ему за эти чувства.       – Я буду и впредь стараться и направлять вас. Такова задача принца и каждого доброго сердца. Но сегодня мы пришли говорить не о Цзиньсю, а о тебе.       Лекхо заклацал своими паучьими лапками – так он делал всегда, когда испытывал сильные эмоции.       – Честно говоря... Этот год – первый, когда мне совсем не хочется говорить о боли.       Согласно традиции, Лекхо покорно начал снимать одежду, помогая себе всеми конечностями. Когда он обнажился, Юншэну хотелось отвернуться из чувства приличия и такта, но исповедь требовала зрительного контакта и внимания, потому принц смотрел четко в глаза паука, сосредоточившись на его ауре, чувствах, эмоциях и словах.       – У каждого есть, что рассказать, – спокойно заметил волк.       – Да, это верно. И я не хочу показаться трусом, что бежит от искренности Вам. Но высшая цель исповеди – это облегчение души. А у меня... Этот год стал по-настоящему счастливым. Я могу рассказать о боли, я могу покаяться, но внутреннее... Мое сердце совсем не болит о прошлом. Я впервые... Впервые не виню себя и не чувствую уродом. Я чувствую, что мой дорогой демон рядом, что Цзиньсю вернулся ко мне. Чувствую счастье, настоящее, полное, согревающее. И меня ничто не тревожит. Демоны жалуются, что еда стала слишком солёной, но мне все равно. Он больше не уходит от меня, больше не бежит и все свои чувства доверяет только мне. И Вам, но Вам можно! И оттого я... Совсем не хочу думать о боли. Мне кажется, я исцелился... От тех чувств, что прежде топили меня... Теперь я чувствую освобождение.       – Ты искренне влюблен, и ты хранил и берег эту любовь долгие годы. Теперь, когда ты чувствуешь взаимность, ты осознаешь свою ценность. Но я хочу, чтобы ты запомнил это чувство на века. Ты ценен в отношениях, но и вне них. То, что ты чувствуешь рядом с Цзиньсю, ты должен чувствовать внутри себя всегда – любовь. Она прекрасна в отношениях с любимым человеком, но она должна наполнять тебя любовью и к себе, и к окружающим.       Лекхо мечтательно улыбнулся.       – Я люблю мир, который вокруг нас. Все, что у нас есть... Я ценю это. Люди относятся к смерти пренебрежительно, они могут даже покончить с собой... Зная, что у них есть что-то после, что их душа обязательно возродится, а в следующих жизнях они вновь встретят любимых, а у нас есть только то, что мы имеем сейчас и здесь. Никакого «потом». Я люблю и ценю каждый вздох, каждую вещь, каждое блюдо, каждый день, воспоминание, всех демонов. Сейчас я... Я правда счастлив. И я не думаю, что стоит говорить о той боли, что мучила меня когда-то. Ковырять те раны, что уже давным-давно зажили. Это бессмысленно.       – И ты ни в чем не раскаиваешься?       – Я каялся каждый год. Мои слова неизменны, как и чувства. Мне жаль... Тех, кто пострадал из-за моих ошибок. Я принес свои извинения и смог простить себя. Просто такова действительность. Мы сходим с ума – не по своему велению или желанию. Мы просто прокляты. Но разве проклятье может помешать истинному счастью? Разве же должен я каяться за то, что почувствовал себя счастливым? Я не хочу. Мне грустно из-за жертв, что погибли в войне, которой я не видел. Жаль тех, кто погибал позже. Мне искренне жаль… Но если я буду жить, вечно думая только о них, я потеряю что-то, что есть сейчас – то чувство спокойствия, что я познал. Во мне... Больше нет страха. Только доверие, только желание, чтобы так все и оставалось. Я храню свое счастье – за пределами и тут, – Лекхо приложил ладонь к груди.       Юншэн отнёсся к его суждениям с пониманием. Он чувствовал искренность Лекхо, покой, что царил на его душе.       – Исповедь – это не только про покаяние. Это про честность. И, знаешь? Я рад, что у тебя все наладилось. Когда я был с человеком, которого любил... Я тоже был самым счастливым на свете. Какие бы невзгоды на наваливались на меня, я хранил внутри сокровенные чувства и разложил в них силу, потому что любимый человек всегда поддерживал меня, потому что был опорой, поддержкой... Был всем моим миром. И даже когда судьба разлучала нас, я все равно был с ним. Никогда не отпускал. И не отпущу.       Юншэн прижал ладонь к груди. Глаза его наполнились грустью, но затем он ободрился, не позволяя себе болтать лишнего.       – Ты нашел свой приют и дом. Береги его и не забывай беречь себя. Хаоран упоминал, что ты стал несколько безрассуден и относишься к тренировкам без должной сосредоточенности.       Лекхо смутился.       – Я просто постоянно думаю о нём и...       – Впереди сложное время. Ещё есть несколько лет, чтобы набраться сил, но, если так размышлять, каждая тренировка будет проходить без должного эффекта. Позволив себе расслабиться единожды, дисциплина дрогнет на дистанции, и тогда ты упустишь те результаты, которых мог бы достичь. В любой другой ситуации, быть может, упущенное бы стоило того. Но сейчас на кону стоит твоя жизнь, жизнь Цзиньсю и судьба демонического рода. Тебе нельзя расслабляться, даже под чарами любовного очарования. Отнесись к этому серьезно.       Юншэн редко говорил строго, но в этот раз считал это уместным. Он хотел, чтобы Лекхо прочувствовал его настроение и серьезность, чтобы задумался над его словами, и это сработало. Демон пристыдился и поклонился принцу.       – Я исправлюсь! Больше никаких посторонних мыслей во время тренировок!       – Хорошо. Белио очень старается, развивая ваши таланты. Он разработал индивидуальные тренировки для каждого из вас. Слушай его, и ты не проиграешь ни одному из богов.       – Да!       Юншэн видел, что воодушевил паука, чем был очень доволен. Вторая исповедь прошла на славу. Остальные, впрочем, такого оптимизма вселять не могли. Мотнув головой, Юншэн прогнал прочь ненужные мысли и сосредоточился на последнем, что осталось.       – Традиции требуют, чтобы я спросил о твоих ранах.       – Да, господин.       Лекхо был очень покорен и почтителен. Усилия принца оказались оценены очень высоко, потому теперь он обрёл абсолютное доверие и верность паука... Право спрашивать о его боли. Юншэн не хотел этого делать. Они решили, что не будут поднимать болезненные темы, но символизм традиции нужно было соблюсти. Это наследие оставил ему отец, и нарушать его по собственной воле или из жалости к демону было несправедливо и неправильно. Если бы Юншэн пренебрег этой частью обряда, это было бы неуважением ко всему, что связано с днём памяти, этим местом и ушедшими.       Оставалось только выбрать.       Юншэн терпеливо опустил взгляд и посмотрел на тело паука. Вытянул руку, подсвечивая его заклинанием обнаружения старых ран... Едва сдержал свои лицевые мышцы от того, чтобы показать эмоции. В глазах читалось сочувствие и сопереживание. Ему тяжело было видеть, как много вытерпел Лекхо.       Юншэн выбрал рану практически наугад. Он указал на рваный шрам на плече. Лекхо внимательно проследил за движением руки принца и невольно зажал след от раны ладонью.       – Ах, это.... старая история. Подрался с Хаораном.       – Хаораном? – удивился Юншэн. Он не наблюдал, чтобы между ними были какие-то конфликты.       – Да. Когда я стал Клинком, ему это очень не понравилось. Белио принял меня сразу, но Хаоран... Он хотел показать, что мне не место среди сильнейших. Однако, я здорово его царапнул в ответ.       Паук облизнулся, явно довольный собой. Юншэн подумал о том, что для демонов это нормально. Они часто дрались между собой и мерились силой, чтобы определить, кто кому подчиняется. Принц не сражался ни с кем из Клинков, кроме Сьэо, но смог добиться почитания иначе – своими поступками.       – Он принял тебя.       – Да, но это было позже. Первое время мы постоянно ругались. Цзиньсю так мило меня защищал.~       Лекхо прижал ладони к щекам и смущённо улыбнулся. При Цзиньсю он вел себя совершенно иначе, потому его поведение вызвало у Юншэна улыбку.       – Я рад, что старые конфликты остались позади.       – Когда рвешься вверх, сталкиваешься с многими завистливыми и недоверчивыми взглядами, но когда ты уже на вершине, поддерживать свой статус совсем несложно. Даже не помню, когда последний раз сражался... Но владыка позволяет мне сохранять титул Клинка и доверяет мне. Когда думаю об этом, меня переполняет гордость и появляется желание хорошенько потренироваться. Я признателен нашему владыке.       – Я тоже, – прошептал Юншэн, осознавая, что со временем его ненависть к Илину сменилась чувством глубокой благодарности. Он больше не злился на отца. Больше не отрицал его помощь и был признателен за то, что Илин не позволил ему пасть в череду проклятых перерождений, что сохранил ему память о Су Юне и дал шанс на отмщение богам и восстановление справедливости. Владыка Илин заботился о нём, пусть и было какое-то туманное «но», что с годами как-то утихло... Но никогда не исчезало и неизменно ждало шанса проявить себя. Даже с этим крохотным, затаившимся «но», всё равно… Юншэн чувствовал глубокую благодарность к Илину и был вынужден признать, что глубоко привязался к нему.