Инь и Ян: Слёзы на белых ресницах

      Окончания церемонии исповеди Лекхо Клинки ждали нервно и напряжённо. Сначала царила тишина. Затем Мун попытался вывести Белио на эмоции, провоцируя едкими высказываниями, но Белый Демон замкнулся в себе и лишь шипел, когда Мун к нему обращался, не позволяя говорить с собой. Цзиньсю попытался обратить всё шуткой и немного разбавить атмосферу, но это помогло совсем не так, как он того ожидал – вызвало любопытство к его исповеди. Мун пристал к нему с непристойными настойчивыми расспросами, желая понять, что там произошло и почему Цзиньсю выглядит так помято. Змей, обычно всегда шутивший, когда кто-то пытался залезть ему в душу, потерял терпение от шумного выскочки и ядовито прошипел:       – Если чего боишься, так это от того, что на душе у тебя злоба и ты не осмеливаешься показать её другим. Боишься, что хорошее впечатление принца о тебе испортится... Но своим сопротивлением ты только сильнее его портишь.       От дерзости змея опешили все присутствующие. Мун похлопал губами в воздухе, затем пылко выдохнул и так и не нашел в себе сил что-то ответить. Клинки безошибочно поняли, что Цзиньсю попал в точку. Все знали, что у Муна была тяжёлая жизнь и он не гордится своими достижениями. Но страх перед принцем? Настолько большой? Это выглядело, как слабость, недозволенная Клинку, и Хаоран глядел на Седьмого осуждающе – надеялся, что это поможет его отрезвить и вправить мозги на место. Клинку от этого становилось только хуже, и он нервничал, понимая, что боится не столько исповеди... Сколько того, что, придя однажды к власти, Юншэн – этот человек... Бывший человек будет судить Клинков за сказанное на исповеди, посадит подле своих фаворитов, а кого-то вроде него – того, кто убивал людей, убивал много и даже с удовольствием – могут не только сместить, но и умертвить. Но Мун не собирался сдаваться принцу! Он не позволит! Протест ярко горел в глазах, смешанный с раздражением и ненавистью к себе. За то, что он допускал мысль о воцарении Юншэна, Мун гневно себя осуждал. Владыка будет царствовать вечно! Все Клинки в это верили и никогда не ставили под сомнение! Но даже если с Илином вдруг что-то случится... Клинки не допустят, чтобы человек стал владыкой. Ни за что! Это при Илине они покорны... А если он погибнет... Нет, человек не займет демонический трон, Мун был в этом уверен!       …Только вот глядя на таких, как Цзиньсю, Лекхо и Хаорана, он невольно начинал сомневаться. Принц успешно создал себе свиту, втёрся сильнейшим в доверие, и больше всего на свете Мун боялся, что сам станет таким же, как эти глупцы, что смотрят в рот человеку и верят ему, что эта исповедь заставит его окончательно приклониться перед принцем. Он не хотел клясться Юншэну в верности ни словом, ни сердцем.       Хаоран видел Седьмого насквозь и держал взглядом всех недовольных происходящем в плену безмолвия. Из-за этого напряжения все Клинки молчали и мысленно представляли себе исповедь, призывали владыку поскорее вернуться и спасти их от этой участи. Они звали своего господина, как потерявшиеся дети, но Илин все никак не приходил домой. Он был настолько далеко, что они не чувствовали даже отголоска его присутствия. А ведь владыка всегда возвращался к Дню Памяти, он не мог про него забыть... Думая об этом, Клинки нервничали, беспокоясь, что с владыкой что-то могло приключиться. Они не хотели верить, что генерал сумел очаровать его настолько, что их господин забыл о столь важном дне – скорее о том, что что-то случилось. Чем больше походило времени, тем больше было волнений, страхов, сомнений, а время тянулось мучительно. Как липкое тесто, ожидание приклеивалось к пальцам нитями сожалений. Оно не отпускало, не кончалось, в даже когда мимолётно обрывалось возвращением принца, неизменно обволакивала пальцы мыслями об отсутствии хозяина.       – Это все какой-то глупый фарс! – прошипел Мун, чувствуя, что у него сдают нервы.       Ему никто не ответил. Демоны погрузились в свои мысли и боль.       Мун почувствовал себя совсем глупо, и только Йондиан глядел на него с налетом понимания. Ему тоже не хотелось исповедоваться Юншэну. Он был мстительным, злопамятным и хорошо запомнил бой с принцем три года назад. Запомнил, какую боль своим недоверием тот причинил его старшему брату. Обелить эту обиду не смогло даже спасение из лап тьмы. Он берег Сьэо и боялся, что его доверчивая предрасположенность к принцу обернется большой бедой. Боялся, как младший, но сильнейший брат.       Поток мыслей и страхов прервал методичный стук сапог. Демоны напряглись, как струны гуцинь, затем принюхались и обострили своё восприятие, чтобы понять, в каком состоянии к ним возвращается Лекхо. Демоны могли скрывать свои чувства, но после исповеди было принято оставаться открытым, потому они не понимали, почему от Лекхо не исходит привычная аура боли. В прошлом году, когда он терзался страданиями из-за измен любимого, паук винился во многих своих деяниях и его пришлось успокаивать, но в этом году боль совсем не чувствовалась. Вообще. Только подозрительное спокойствие, что тут же было воспринято как что-то скрытное, напрягающее, пугающее. Цзиньсю вышел с исповеди встревоженный и глубоко задумчивый. Так отчего боль Лекхо не чувствуется так ярко и драматично? Что произошло на втором этаже маяка?       Демоническое чутье... Как, в прочем, и людское, устроено так, что демоны куда лучше чувствуют боль, переживания и трагедии, чем умиротворение и покой. Спокойные эмоции улавливаются труднее, а Лекхо чувствовал именно умиротворение – такое неуловимое, трудно читаемое чувство, особенно непривычное тем, кто никогда его не испытывал.       – Что с Лекхо?       – Он скрывается?       На этот раз Цзиньсю ждал своего супруга на лестнице. Он выполз вперёд всех и пополз навстречу пауку. Они встретились на полдороги, после чего Цзиньсю обвил суженого хвостом и страстно поцеловал, не задавая никаких вопросов. Он сразу понял, что разговор с Юншэном совершенно не огорчил любимого, скорее, даже улучшил настроение, потому вёл себя расслабленно и вальяжно.       – Что-то ты долго, малышшшш~ Я скучал, вообще-то!       – Прости...       Лекхо уткнулся носом ему в шею и обнял в ответ. Змей довольно зашипел.       Юншэн дождался, пока демонические нежности закончатся. Он не собирался спускаться к Клинкам без паука, потому терпеливо стоял позади, стараясь не отвлекать возлюбленных. Принц с пониманием относился к влюбленным и разделял их счастье, чувствуя спокойствие от умиротворяющей картины.       Лекхо, почувствовав волнение с нижних этажей, сам отлип от Цзиньсю. Змей был этим очень недоволен, но мысль о том, какой сегодня день, заставила его унять эмоции и молча согласиться последовать за Юншэном.       Спустившись в зал ожидания, волк мгновенно поймал на себе любопытные взгляды. Принца тут же начали изучать, пытаясь понять, что он сделал с Лекхо, о чем говорил и смог ли помочь. Недоверие, обращённое к нему, пыталось пробиться сквозь моральный барьер и ударить в сердце, но Юншэн не пускал чужие эмоции к себе. С ним случались вещи и похуже.       «Это мое последнее испытание, – решительно подумал принц. – Если сейчас все сделаю правильно, больше Клинки никогда не будут смотреть на меня такими взглядами. Мне доверятся всем сердцем, и тогда я стану настоящим принцем для каждого. Даже для Муна.»       Юншэн молча заострил взгляд на демоне. Мун неуютно поерзал и хмуро свел брови, наклонив голову и не понимая, чего это демон на него пялится. Все остальные Клинки уставились на Лекхо. Паук выглядел бодро и спокойно, и они не могли поверить своим глазам. У Лаоши в голове вертелся вопрос: «А была ли вообще эта исповедь?», потому что они вернулись как-то слишком быстро. Что они могли успеть обсудить за эти считанные мгновения?       Юншэн не дал Клинкам времени сплетничать и обсуждать произошедшее.       – Следующий.       Он объявил громко и чётко, давая понять, что настроен серьёзно. Проведенные исповеди придали ему дополнительной уверенности.       Клинки подавленно переглянулись. Неожиданно они стали тихими и покладистыми, совершенно нерешительными. Робели перед принцем и старались слиться с воздухом, стать незаметной тенью, которой не видно, потянуть ещё немного времени. Вдруг сейчас ... Именно сейчас вернётся владыка Илин! Но владыки не было, а выбирать сам Юншэн не собирался. Он не хотел, чтобы Клинки воспринимали исповедь как обреченность, неизбежность и казнь. Он ждал от них отклика, сознательности, решительности. Они должны были сами сделать этот выбор.       Хаоран оглядел Клинков и презрительно шикнул:       – Позорище.       Всем своим видом пристыжая демонов, он шагнул Юншэну навстречу, решив быть первым и показать другим хороший пример.       – Если вы боитесь Юншэна, то Илину стоит пересмотреть ваше нахождение среди Кликов. Среди обученных мной Усмирителей достаточно доблестных и могучих воинов. Они не ведают страха.       – Ты что такое мелишь?       Мун зашипел и поднял руку, словно собираясь ударить его вдогонку, но Хаоран, гордо подняв голову, поднялся на ступень выше и сравнялся с Юншэном. Муну он так и не ответил.       Принц молча пошел вверх, провожая Хаорана на этаж его исповеди. На шёпоты в спину он не обращал совершенно никакого внимания и гордо шел уже изученной им тропой.       Владыка Усмирителей выждал один этаж, чтобы уменьшить вероятность прослушки их разговора, и лишь после недовольно произнес:       – Тебе не стоит позволять им так открыто говорить против тебя.       – На недовольство народа нельзя закрывать глаза. Я должен слышать, о чем они думают, чтобы исправить. Должен понять их, чтобы дать то, чего им не хватает, и исцелить их сердце. К тому же, выругавшись, они выпустят пар. Лучше, чем если эти мысли скопятся внутри и обратятся обидой. Я не хочу, чтобы это зло разрасталось в них, но и не позволяю слишком много болтать. Я даю им ровно столько, сколько им нужно.       Хаоран задумался об этом и признал:       – Ты действительно контролируешь ситуацию. Всегда поражался твоей способности к анализу.       – С Клинками нужно обращаться осторожно. И как с оружием, и как с душами. Их нужно учиться понимать. Я не хочу быть тираном. Не хочу заставлять их. В конце концов, доверие – это выбор.       Хаоран гордо улыбнулся.       – Ты невероятно талантлив во всем, что касается общения и понимания других. Помню, как упрямился и не хотел, чтобы ты становился Усмирителем. Сейчас мне даже неловко за те свои мысли.       – Вы просто не знали меня, учитель, но теперь мы слушаем друг друга, и я хотел бы выслушать Вас.       – Конечно.       Хаоран мгновенно согласился, но отвел взгляд. Честно говоря, Юншэн полагал, что Хаоран будет первым, кто согласится на исповедь. С Белио всё было понятно сразу – тот был слишком привязан к Илину и будет ждать его до последнего, а вот с Усмирителем у принца сложились крепкие доверительные отношения. В братстве Хаоран был старшим братом и терпимым наставником. Он поддержал Юншэна после встречи с людьми, оказал ему большое доверие, приняв его ответ и каждый день вверяя ему судьбы и души жителей Демонического Царства. Принц не мог возлагать никаких надежд на других – просто не привык вести себя так в демоническом обществе, всегда оставаясь бдительным, и все же, его озадачило такое осторожное поведение Хаорана. Не сказать, что он расстроился, скорее хотел понять. Неужели после всего даже у Хаорана остались сомнения в нем?       – Не смотри так, – строго буркнул Хаоран.       – Как?       – Как щенок, ждущий ответов. Я расскажу тебе, о чем пожелаешь услышать.       – Я хочу узнать о том, что тебя беспокоит. Таково таинство исповеди.       Хаоран томно выдохнул и отворил врата. Выйдя на свежий воздух, лучше ему не стало – жар обжигал лёгкие и раздражал его ещё больше, чем обычно. Он устал от жары и хотел вдохнуть сладостной прохлады, но сыскать её можно было лишь рядом с ледяным владыкой. Его наследник своими чувствами раскалял пространство лишь сильнее, душа жаром пылкого сердца.       – Я доверяю тебе, – сказал Хаоран, оглянувшись на ученика. – Доверяю, поэтому я тут. Я просто был растерян.       – Вы не должны оправдываться. Я всё понимаю.       – Но ты ждёшь ответов. Они просты... Ии сложны одновременно. Я не хочу, чтобы ты знал о моем прошлом. Как если бы... Было возможно, чтобы прошлого не существовало вовсе.       Юншэн прошел в круг для исповеди и уже привычным движением подчинил энергию инь. Он решительно посмотрел на Хаорана, вложив во взгляд всю свою волю.       – Учитель, чтобы я ни узнал сегодня, это не изменит моего отношения к Вам.       – Ты не можешь быть в этом уверен. За моей душой много... Много.       Хаоран даже не мог охарактеризовать, чего именно «много», но в повисшей в воздухе недосказанности однозначно читалась трагедия. Убийства, преступления, вина... Приступы божественного проклятья. В его жизни всего было достаточно, чтобы любой человек считал его монстром.       – Вы давно уже искупили все свои преступления, – спокойно сказал Юншэн, глядя чисто и решительно. – Вы возглавили целый орден, сдерживающий проявление божественного зла в демонических душах. Вашими усилиями и руками братьев удалось избежать тысяч жертв. Я знаю это по себе, потому что видел изнутри. Потому что я тоже служу в братстве три года и знаю, с чем борется демонический народ. Я понимаю, что этому нельзя противостоять, что это сложно, мучительно и болезненно. Я не буду осуждать. В конце концов, об убийствах людей я знал с самого начала. Знал, что Вы принимали участие в той кровопролитной войне, как понимаю – не по своей воле. Это всё продиктовано злом. Кознями врагов, что желали, чтобы так было.       Хаоран мотнул головой и растрепал передние пряди волос ладонью, устало проведя пальцами вдоль косого пробора.       – Я не могу прятаться за этим оправданием вечно. Не могу найти в нем утешение. Ты знаешь... Это откровение пришло нам совсем недавно. Долгие триста лет я жил, считая, что это моя вина. А теперь есть ты. Тот, кто противостоит божественному проклятью с такой лёгкостью...       – Это не легко, – возразил Юншэн.       – Быть может. Но ты не сдаёшься тьме. Сначала я думал, это просто хвастовство… Просто твоё высокомерие, наивность, юношеский максимализм... Но, узнав тебя ближе, я осознал, что ты просто никогда не сдаешься. Именно поэтому энергии инь тебя не победить – в тебе достаточно упрямства, чтобы не покоряться тьме. И пусть ты проклят наравне с нами, ты не поддаешься ярости. Даже близко ее не подпускаешь, отчего... В голове невольно крутится вопрос, который давно меня мучает. Истина, перед которой я слаб.       Юншэн молчал, позволяя Хаорану говорить. Усмиритель опустил взгляд и с тяжёлым сердцем развязал пояс, памятуя о традиции обнажения перед владыкой.       – Может, это я слаб? – поникнув головой, прошептал Третий Клинок. – Не смог устоять, не смог противиться тому, с чем смог справиться зеленый юнец девятнадцати лет отроду... И пусть раньше казалось, что это невозможно, теперь весь демонический род знает – так можно. Даже без людей. Просто потому, что у тебя есть железная несгибаемая воля. А я... Дрогнул.       Хаоран снял пояс, но не спешил распахивать одеяние. Юншэн смотрел на него с терпеливым сочувствием.       – Вовсе нет, – мягко прошептал принц. – Вы очень сильная личность, господин Хаоран. За те три года, что я был подле Вас, Вы ни разу не сорвались. Мы терпели вместе.       – Ты ещё щенок. Если посчитать, сколько ты был демоном, выходит всего три года. Если сравнивать.... Я за три года жизни проваливался в безумие бессчётное количество раз. Тогда я не мог держаться, да и сейчас... Порой терплю на зубах.       – Мне тоже непросто, господин! Бороться с божественным проклятьем – это не собаку на цепи удерживать. Шепот энергии инь – все равно что чудовище. Тот образ демона, что я всегда представлял в себе. Демон во мне. Вам не за что себя винить. Когда вы воплотились демоном, Вы были ребенком, а я – уже взрослый мужчиной, способным сдерживать тьму. Вы научили меня, как держать себя в руках. Именно Вы показывали мне многие техники, что на собственном опыте вырабатывали годами. У Вас не было этих уроков, не было такого чудесного наставника – никого, у кого можно было попросить совета. Вам приходилось справляться со всем одному, потому Вам совершенно не за что себя винить, почтенный.       Хаоран мотнул головой.       – Разве оправдания способны искупить смерти? Не то, чтобы я сильно горевал по людям, которых не знаю. Мне было все равно на них. В дни войны я... Я убивал с удовольствием. Я был так зол на богов, раздосадован гибелью моих близких и разрушением родного мира, что эту злобу просто вымещал на людях. Я не сожалел, я даже не сопротивлялся этому чувству. Воля обезумевшего Илина не вела меня. Понимаешь? Я убивал, потому что сам хотел того, и в тот момент я был в согласии с энергией инь. Я даже не уверен, что был тогда под действием проклятья. Мне просто... Просто хотелось убивать. Вот в чем моя главная вина. Я был так зол, так яростен... Наш мир уничтожили, а до богов было не дотянуться. Все это казалось таким несправедливым. И эти люди... Попались под руку. Понимаешь?       Юншэн невольно поджал уши. Правда была горькой и тяжёлой, но он принимал ее.       – Да. Я знаю.       – Это Илин остановил нас. Он вел нас в бой под действием проклятья, но когда он очнулся, то подавил наши желания. В армии хватало тех, кто хотел продолжать убивать. Он заставил нас прекратить. Когда мы оправились от этого... Это стало очень тяжёлой мыслью для нас. Я не могу скрываться за оправданиями. Я сгубил сотни жизней. Мне нет за это прощения.       Юншэн с сожалением смотрел на учителя. Он понимал его чувства. принц не испытал отвращения или ненависти. Услышь он от демонов прежде, что они убивали людей из желания убивать, он бы презирал Хаорана, но он прожил достаточно, чтобы понимать их боль, их проблемы и сложности.       – Это было давно, учитель. Время искажает память. То, какими бы ни были события тогда, истинно мы никогда не вспомним. Вы чувствуете вину, оттого за триста лет уверили себя, что были кровожадным чудовищем, убитым горем и убивавшим из наслаждения и желания разрушения. Может, так и было. Но Хаоран, которого я знаю, вдумчив и рассудителен, заботлив. Он беспокоится о людях, он спасает демонов от ошибок. Этот Хаоран не привык показывать слабость, но доверяет ее своему ученику. Он любит своих детей. Пусть не всегда может уделить им и внимание, заботится, как может. Именно это мы и должны делать – то, что можем. Прошлое никак не изменить, да и прошло достаточно лет, чтобы не осталось никого, кто видел те времена. Никого из людей. Клан Вэй тяжело пострадал. Я жил в последствиях ваших деяний, жил с ненавистью и отвращением ко всему демоническому, но теперь я здесь. И я простил Вас. Простил от имени потомков клана Вэй. Эта вражда когда-то должна окончиться. Эта ненависть должна прерваться. Та боль осталась с тем поколением, и оно ушло. Тех жизней не вернуть... Но это было так давно, что сожалеть больше нет смысла. Лекхо сказал сегодня кое-что важное, кое-что справедливое и истинное: если постоянно думать о прошлом и боли, можно потерять то настоящее, что есть сейчас, а сейчас у Вас есть орден. У Вас есть сыновья, владыка и долг. Миссия, которую возложили на наши плечи, и будущее, что, несомненно, лежат в наших руках.       Хаоран долго и внимательно слушал Юншэна, после чего ровным голосом произнес:       – Я думал, исповедь, это когда говорит исповедующийся.       Юншэн смутился и прижал ладонь к губам.       – Я слишком много болтал?..       – Достаточно, – хмыкнул Хаоран, но затем его холодность сменилась растерянностью. – Но каждое слово попало в точку. А ещё эта твоя реакция... Я рад увидеть ее. А то уж было испугался, что ты повзрослел. Говоришь такие смелые вещи. Раздаешь прощения. Думаешь, это так просто?       – Думаете, я не в праве? – дерзко возразил Юншэн. – Я – принц юга. И людской, и демонический. Мое слово многое значит.       – То, что ты узнал правду, не значит, что узнали все… И приняли все.       – А для Вас важно, чтобы каждый человек южной земли даровал Вам прощение?       – Да.       – Вы же понимаете, что это недостижимо.       Юншэн даже не спрашивал. Он просто знал.       – От того и скорблю.       – Даже когда я покажу южному народу, что демоны – не враги, убедить всех не получится. По крайней мере сразу. Южане очень принципиальные и гордые. Мы привыкли к традиционности мыслей, но помимо того – у нас добрые сердца, умеющие помнить оказанную нам помощь и сделанное для нас благо. Если хотите отыскать прощения арасийцев, Вам нужно закончить дело до конца – показать истинное лицо богов и свергнуть их власть над людьми, освободить их. Тогда ненавистью сменился благодарностью, а война между народами закончится.       Хаоран хмыкнул.       – Это слишком наивно.       – Это то, во что я верю, – решительно произнес Юншэн.       Хаоран глухо выдохнул. Он придерживал эмоции, пытался справиться с ними сам и не выплескивать на принца, но Юншэн все равно чувствовал и его боль, и медленное облегчение. Когда перед глазами маячит надежда, пропадает чувство обречённости. Юншэн верил, что демонам не хватает света и веры в лучшее. Они привыкли жить в своей боли, а удовольствиями топить тревожащие их чувства глубоко внутри. Позитив – это то, что могло дать им стимул идти, а не оглядываться назад. Это совершенно точно показал Лекхо. Чувствуя себя счастливым, он так и фантазировал идеями и желаниями. Хаоран не нуждался в любви так, как Лекхо, но искал идеологической разгадки и для него такой вариант прощения был значимым. Юншэн видел это в его глазах. Если конфликт между народами разрешится, боль перестанет давить. Всё просто наладится, божественное проклятье пропадет, и это все останется в прошлом. Хаоран представил это. Задумался, нарисовал в голове образы, вообразил себя в мире, где больше не нужно противится злу в себе. Затем его вновь содрогнули мысли о том, что он убивал из прихоти, из злобы. Могло ли такое повториться?       Юншэн чувствовал его сомнения и решительно произнес:       – Не думайте о том, что ещё не случилось и возможно никогда не случится. Это ничем Вам сейчас не поможет. Волноваться перед страхом будущего – это вполне нормально, но беспокойство не должно затмевать Ваш взор. Глядя вперёд, сейчас Вы видите меня, учитель. И, знаете, гораздо лучше видеть своих ближних, нежели мрачные фантазии несбыточного будущего. Если будете сомневаться, смотрите мне в глаза. Они, словно зеркало, отразят Вам мою решимость. Светлое будущее, к которому мы идем день за днем.       – Мне бы хотелось, чтобы так было, – дрогнув, прошептал Усмиритель.       – И всё на этом! Что Вы пожелаете, то и исполнится. Мысли нужно уметь контролировать. Это совсем как с энергией инь – мы учимся этому постоянно. Она умеет цепляться за наши воспоминания и суждения, и это делает нас слабыми... Пришло время думать только решительно. Даже если мы оступимся – плевать. Встанем и пойдем дальше. Это как ходить по скользкой тропе. Даже если набить шишки или сломать руку в неудачном падении, в конце концов путь продолжится, а рука – заживёт. Но цель идти вперед останется неизменной, нужно просто в неё верить и не позволять обрастать страхами тех самых падений, что могут и не случиться. Я знаю, что Вы верите, учитель, потому что Вы – Клинок Илина. Вы усердно трудитесь, чтобы сразить богов. Вы совершенствуетесь и учите других. Прекрасно обучили меня.       – Ты мой лучший ученик, – честно произнес Хаоран.       Юншэн скромно промолчал на это замечание.       – Я хочу, чтобы Вы верили, учитель. Верили в то, что все получится.       – Ты такой мечтатель, – улыбнулся Хаоран и распахнул ханьфу.       Он продолжил раздеваться, и теперь его движения были совершенно раскованы. Он доверился Юншэну и без сомнений отбросил одеяния.       Следуя своему жизненному принципу, принц не рассматривал тело учителя. Он воспринимал это как часть обряда, необходимость, сознательное раскрепощение. Для него самого обнажиться перед кем-то было непростой задачей, так что он верил, что и демоны проходят через такую же моральную дилемму, когда доверяют ему лицезреть их раны и обнаженную кожу.       Хаоран был могучим воителем. Его мускулы проступали даже сквозь свободные ткани хаонских одеяний, а, оказавшись без одежды, он явил всю красоту своего тела. Крупные капли пота скользили по напряженным мускулам, но под взглядом принца тело Хаорана расслабилось.       – Вы хотите рассказать мне ещё о чем-нибудь? – спокойно спросил Юншэн, неизменно глядя Усмирителю в глаза.       – Мы с тобой провели столько бесед… Ты и так знаешь, о чем я думаю.       – Знаю.       – Тогда к чему вопрос?       – Я хочу убедиться, что сделал достаточно. Я хочу, чтобы наш разговор был полезен для Вас.       – Не думаю, что это случится так сразу. Некоторым словам нужно осесть. Ты говоришь все верно. Я сердцем понимаю, что так оно и есть, но перестроить мысли не так просто. У меня есть броня, которую я возвёл от энергии инь. Мысли, что защищают меня. Твое мышление слишком…       Хаоран замялся, не зная, как его охарактеризовать.       – Какое?       – Наивное?.. Нет. Пожалуй, оптимистичное.       – Разве есть что-то плохое в оптимизме?       – Поживи с моё и поймешь, что «и жили они долго и счастливо» бывает только в детских сказках людишек.       – Демоны живут не так уж и плохо. Ваша жизнь полна удовольствий. А вообразите, как станет хорошо, когда мы наконец поборем божественное проклятье? Будет сплошное удовольствие! И никакого больше зла.       – На смену одним бедам придут другие, – цинично прошипел Хаоран.       – Если ждать от судьбы удара и везде выискивать проблемы, жизнь таковой и будет.       Усмиритель прищурился.       – Значит, ты веришь, что то самое счастье действительно достижимо?       – Для Вас – да, – честно ответил принц.       – А для тебя?       Юншэн прижал ладонь к груди и болезненно прикрыл глаза.       – А моё счастье погибло три года назад. Развеялось безвозвратно и навсегда. Всё, чего я желаю, это добиться мира и счастья для обоих наших народов. Тогда я… Выполню свою миссию.       – Так ты не ищешь своего счастья?       – Как я могу быть счастлив без него?       – Как демонический народ сможет стать счастливым, если его принц утратит свою улыбку на устах?       Юншэн грустно улыбнулся.       – Этот принц уже давно утратил улыбку, но это не мешает ему. Скорее… Придает сил. Когда все закончится, я обрету покой, и этого мне будет достаточно. Но Вы, учитель… Вы обретете счастье. По началу будет непривычно. Что это такое? Какой-то совсем другой уклад жизни, больше не нужно никого спасать… А потом от этого чувства родится спокойствие. Сможете больше времени проводить с детьми. Особенно с Рэнши. Владыка Илин хочет забрать Небесные Дворцы. У него будет много работы – восстановить и перестроить их под демонические хоромы.       Хаоран улыбнулся, представляя это.       – Рэнши такого настроит!       – Он способный, – признал Юншэн. – Не только строитель, но и демон. Посмотрите на себя, вот Вы уже улыбаетесь… И это его заслуга. Вот так просто на самом деле обрести своё внутреннее счастье. Когда всё закончится, Вы просто будете с теми, кого любите – без оправданий и сложностей. И это будет Вашим высшим счастьем, что достигается очень легко. Сейчас это может быть сложно представить, но потом… Просто станет Вашей обыденностью – быть счастливым.       Хаоран взволнованно посмотрел на принца.       – Я всё же хочу, чтобы ты пересмотрел свои взгляды на собственное счастье.       Юншэн манерно улыбнулся.       – Сейчас мы говорим не обо мне.       – Вот же негодник! – проворчал Усмиритель.       – Это Ваша исповедь.       – Знаешь, мне не становится легче, когда ты говоришь, что будешь несчастен.       – Я такого не говорил. Я сказал, что обрету покой – и это лучшее, что может быть. Я хочу мира между расами. Хочу… Покоя. Я буду бороться до самого конца – внутри себя, во вне, и победа будет за мной. Это вовсе не плохая участь.       – Как скажешь.       Хаоран знал, что Юншэна не победить в упрямстве. Они смолкли, потеряв нить разговора, а затем Юншэн спросил:       – Вас гложет что-то еще?       – Только судьбы моих учеников. Ты знаешь.       – Всё будет хорошо.       – Раз ты так уверен…       Хаоран показал, что доверяет чутью Юншэна, и расслабился. В конце концов, разве нюх волка когда-то подводил демонов? Юншэн всегда верно чувствовал беды, словно его нюх был заострен на них, а раз даже принц чувствовал спокойствие в будущем, этому можно было верить. Хаоран хотел верить.       – В таком случае… Мне осталось осмотреть Ваши раны.       Хаоран кивнул, дозволяя ученику это сделать. Принц взмахнул рукой и подсветил шрамы Усмирителя. Из всех демонов, шрамы которых он видел, отметки на теле Хаорана были самыми страшными. Он постоянно сражался в отличие от Цзиньсю и Хаорана, а Белио себя рассмотреть толком не дал. Если даже у мирно живущего Цзиньсю за пару столетий скопилось столько ран, то что говорить об Усмирителе? На Хаоране нельзя было найти живого места и, честно говоря, Юншэн даже не мог понять, где начинается один шрам и заканчивается другой. Все полосы слились в густые рваные пятна боли.       Выбрать среди этого многообразия ран можно было вечно, но Юншэн не ставил своей целью выбрать самую болезненную. Он просто давал говорить и проверял доверие.       – Что насчет этой раны?       Хаоран опустил взгляд на свой живот. Его расчерчивала очень яркая полоса из трех линий, напоминающая размах когтей зверя.       – Ах, эта… Это сделал мой сын.       – Сын?.. – опешил Юншэн и тут же обругал себя, что из всего многообразия спросил именно об этом. Он представлял, как тяжело было отцу получить рану от когтей любимого ребенка.       – Да. У всех бывают приступы. Я держал его, а он царапал меня, но быстро успокоился. Он у меня молодец. Они все молодцы.       Хаоран намеренно не стал называть имя. Он хотел уберечь свое буйное дитя, и Юншэн уважал его выбор. Для него этого было достаточно. Хаоран откровенно говорил с ним, и принц больше не хотел его мучить.       – Ты прошел исповедь, – объявил волк, коснувшись шрама, о котором они говорили.       Хаоран прикрыл глаза и расправил руки в стороны, почтенно подняв голову, словно получал от этого прикосновения благословение. Юншэн поделился с ним своей духовной энергией и забрал на себя часть боли Усмирителя. Хаоран почувствовал это, но не стал сопротивляться. Он доверился принцу, позволяя облегчить свою ношу и очистить разум. Ему стало легче. По-настоящему легче. Мысли об этом приносили Юншэну покой.