крылья

Сердце моё трепещет во мне, и смертные ужасы напали на меня

Ветер дул всегда.

С ранних лет ему пришлось осознать — таким, как он, эта жизнь не могла предложить ничего хорошего. Судьба изначально несправедлива. Если бы был в жизни хоть какой-то настоящий смысл, разве имело бы значение то, какого цвета его глаза? Разве пришло бы красное племя на их измученные засухой земли, стаптывая в труху едва пробившиеся из сухой почвы зелёные ростки? Бесплодная, высушенная земля, иссечённая хребтами мёртвых гор… Земля непреходящих страданий. Сигония-IV. Око бури… Его дом. Они сдирали шкуры живьём. Эти кровожадные дикари, которых не могли обуздать даже люди в чёрном, не щадили никого. Женщина, ребёнок или пожираемый болезнью старик… Они приходили, вторгались на территории их племени, и вновь и вновь в бескрайних пустошах проливалась кровь. Люди бежали и падали, бились в агонии безумно и яростно, пока их глаза не выкатывались из глазниц, притворялись трупами и так и умирали, задохнувшись от вони или подавившись собственной слюной. Повсюду летели брызги крови, долины полнились нечеловеческими криками… Родители заслоняли собой детей, старшие — младших и стариков, но железо… Эти чудовища без сердца рубили тела без разбора. Да и какая разница — ребёнок ты или взрослый, всё одно… В конце концов был только ветер… Ветер дул всегда. А позже он услышал: — Сукины дети из КММ… Вечно влезают куда ни просят, — Гатс шумно втянул носом воздух и рывком подвинул себе глиняный кувшин, расплескав вино на пол. — Я хочу надрать задницу этой шавке Шнайдеру! — Товар всё равно уже с нами. Просто нужно быть осторожнее… — отвечал ему мужчина с тёмными, как ночь, волосами. Они были такими длинными, что, когда обладатель шевелюры сидел на стуле, почти касались пола. Иногда Какавача ловил себя на том, что бездумно пялился на их роскошный блеск. Он ловил свои отражения в пыльных выпуклых поверхностях кухонной утвари и решительно ничего не понимал — красивые они или нет? Наощупь напоминали солому… — Если от авгинов и правда ничего не осталось… Нам нужно быть вдвойне осторожными. — Длинноволосого красавца звали Сяолун, и он был с Сяньчжоу. — Предлагаю выставить его на аукцион. — Песперу разбирается в этом получше тебя, так что не лезь. Авгина на аукцион лучше пока не выставлять. Надо подождать, пока слух о геноциде содрогнет не только эти три никчёмные звёздные системы, а разнесется до самой Асданы! Просто сиди смирно и смотри, как КММ делают всю работу за нас. Гатс поковырял палочкой в зубах и сплюнул. Какавача, протиравший рядом стол, едва успел отстраниться. Некоторое время он тупо смотрел на расползавшуюся у порванных носков маленьких ему ботинок жёлтую склизкую кляксу, а когда пришел в себя, работорговцы говорили уже о другом. — Ветер там такой сухой, что до сих пор тянет рожу, — пожаловался Гатс. — Сколько прошло времени? Недели две точно… Сяолун молча пригубил вино. Его кожа сверкала по-прежнему неотразимо. Какавача на цыпочках, чтобы не привлекать лишнее внимание, прошёл мимо и принялся натирать соседний столик. Сердце билось в самом горле. Ему было всё равно, спровоцирует он их или нет — всё равно ему не нужно было даже стараться, чтобы удары посыпались на тело, но сейчас он испытывал острую потребность в том, чтобы они продолжали говорить. — Это бесплодные земли. Песок да камни. Я слышал, когда-то эта планета была процветающей цивилизацией. Сигонийцы ещё не разделились на племена, не кочевали, а были благословлены и окутаны любовью своего Божества, которое оберегало их от ветров и наполняло бассейны рек водой, — наконец сказал Сяолун. Он говорил медленно, растягивая слова, но без запинок и пауз. В его манере речи было что-то жуткое. — Что за Эон за ними присматривал? — У них была своя религия. Известно только, что они называли его… Гаятрой. Гаятра… Это они про Матерь говорят? Живот скрутило. Какавача опустился на корточки, делая вид, что собирает мусор, а сам едва сдержал порыв опорожнить и без того пустой желудок. — Да… Ветер пожрал эти земли. Эй, щенок, — вдруг улыбнулся, заметив его, Гатс. — Ты греешь уши возле нашего стола, ведь я прав? Какавача не ответил, только, поднявшись, молча показал огрызок яблока, подобранный с пола. — Твой ужин, — улыбка Гатса превратилась в оскал, но, незаинтересованный в тот час им, он отвернулся. Сяолун, бросив на него равнодушный взгляд из-под длинных ресниц, только скучающе зевнул. Конечно, им не было дела до его страданий. Они были бы вовсе не прочь их приумножить. Но какой в этом был для них смысл? Когда, в какой момент люди становятся так беспричинно жестоки?.. Разве мог ребёнок задаться подобным вопросом? Однако он думал об этом, как думал об этом отец, прижимая к раненой груди его голову в попытках заглушить испуганный плач. И тогда, перед смертью, он увидел ответ. К пятнадцати годами своей жизни и Какавача нашёл этот ответ, когда всматривался в склонившееся над ним лицо, в расширившиеся зрачки пустых тёмных глаз. Всё было оглушительно просто. Рождённые монстрами, они никогда не были людьми. Монстры взяли его в рабство и такие же монстры пришли на их земли и порезали его семью на кусочки, глядя на всё вокруг безумными и пустыми глазами. И когда бы, на какой бы планете он ни оказался, мир всегда полон этих чудовищ. Их настолько много, что он уже позабыл, как должен выглядеть человек, чем он от них отличается. «Это твой ужин». Какавача посмотрел на засушенный, коричневый огрызок в своей руке, и нижняя губа задрожала. Кто знал, в чьей пасти он побывал? Содрогнувшись всем телом, он вдруг упал, больно оцарапав коленки и, выронив мусор, что-то исторгнул из себя… В голове зашумело, и он крепко-крепко зажмурился, пока из глаз не брызнули острые, как иглы, ледяные снежинки. А когда открыл их, то увидел перед лицом начищенные им самим до блеска этим утром носки кожаных ботинок. Да. В конце концов всегда был только ветер. И лужи крови, в которой они с сестрой захлебывались, прячась от племени катика. Те, кто ещё был жив в ожидании дождя, говорили, что он предвещает тёплую и ясную погоду. Но те, кто был жив, давно умерли, умытые не благословенным ливнем, а кровавым дождём. Все они висели в тех коконах, словно плоды фруктов на деревьях. Беспощадное солнце жгло холщовую ткань мешков, и местами она протиралась и темнела. Он тоже носил холщовую рубаху и штаны. Он тоже висел в этом мешке, не живой и не мёртвый… Лишённый жизни. Просто болтался, раскачиваясь на ветру. Туда-сюда, туда-сюда… И в его продырявленной груди свистел жаркий ветер. Нет воды, лишь камни… Песчаные тропы и пересохшая гнилая пасть чёрных гор. И те, что остались живы, теперь медленно умирали. Вода уйдёт. Останутся лишь камни. Потому что судьба изначально несправедлива. Ему претило всё красивое, потому что красота была связана со свободой. И он думал, что питал ненависть ко всему, что свободно — что могло двигаться, куда хочет, есть, что хочет и принимать душ, когда хочет. Но в его от природы добром и мягком, ищущем чего-то сердце всё равно проросла любовь. И поэтому, когда маленькие ручки, много маленьких ручек прижималось к нему, а лица прятались за его спиной, он чувствовал, что становился сильнее и выше. Он готов был скалить зубы и рычать… А этот… Этот мальчишка был такой чистый, что тошнота скручивала внутренности горячим жгутом. В белоснежной блузе с кружевным воротником, манжетами на рукавах, с блестящими серебряными пуговками на сером жилете… Неподвижные зрачки его глаз были обведены широкой золотой тесьмой, и оттого они казались огромными и непростительно светлыми. И он всё смотрел на него этими огромными золотыми, будто солнце, глазами, заискивая… Но вскоре Какаваче пришлось убедиться — он ничего от него не хотел, ничего ему не было от него нужно. Это страшное и непостижимое ничего ударило его в сердце, а затем пронзило остальные части тела. Мысль о том, что эти глаза могли смотреть искренне, душила его. Разве в мире, захваченном бездушными монстрами, могло остаться что-то от подобной этой искренности? Смешно! Как мог он оставаться таким чистым, когда вокруг была одна только грязь? Как мог мнить себя ангелом, когда окружён бездумно разевающими пасти лицемерными демонами? Он же сам, пропахший с ног до головы, источал их смрад, его сладкий запах был просто отвратительным, и он морщил нос, едва только заслышав журчание чужого голоса. — Меня от тебя тошнит, — как-то бросил Какавача, когда юноша появился на пороге общей гостиной и позвал его. — Избавь меня от своего святейшего общества. — Я… понял тебя, — птичка — так уничижительно и снисходительно, как ему казалось, он про себя его называл, — сначала замер в проходе и, казалось, собирался послушно уйти. Но потом, видимо, что-то вспомнив, всё же подошёл к нему и, игнорируя свирепый взгляд, протянул бережно укутанный свёрток. Смело и глупо до тошноты. — Что это? — наигранно скучающим тоном бросил Какавача, выучив этот тон у Сяолуна. Его тошнит. Птичка вдруг улыбнулся и приложил палец к губам, указывая глазами в сторону, как бы намекая, что это их маленький секрет. Какаваче не понравилось, что он делает его соучастником какой-то грязной тайны, но за эту неделю слуга Семьи не сделал ничего подозрительного и никак не навредил его стае, и детям он, к сожалению, нравился, так что, поразмыслив немного, он медленно развёрнул сверток. Тошно, но любопытно. Как он и думал, внутри была книга. В носу защипало от унижения. Желая поскорее избавиться от этого чувства, Какавача раздражённо закатил глаза и отрезал: — Это мне? И зачем? Я не умею читать. — О! — некоторое время юноша молчал, и Какавача пристально смотрел на его лицо, даже если ему было тошно смотреть на него; он жаждал наконец восторжествовать, увидев в чужих глазах хотя бы намёк на презрение. Но его надежды не оправдались. Его лицо лишь слегка вытянулось, а глаза загадочно посветлели, и он тихо, почти шёпотом сказал. — Тогда я сам этим займусь. Хочешь послушать? — Что? — Детям очень понравились истории, которые я рассказывал. И они… попросили ещё. Но, к сожалению, у меня закончилась фантазия, поэтому я взял в библиотеке книгу. Эти сказки будут гораздо лучше придуманных мною. Я сам читаю их время от времени своей сестре перед сном. Какавача хмыкнул, возвращая ему свёрток. — Какой же ты хороший. Просто прелесть, — рот приоткрылся, обнажая ряд зубов. С маленьких, звериных клычков сочился яд. — Куда ни глянь. Настоящий ангелочек. Наверное, легко быть чистым, когда прислуживаешь таким добродетельным дяденькам и тётенькам, м? Что скажешь, ведь я прав? — Не злись, — грустно сказал «ангелочек», однако лицо его осталось спокойным. — Я вовсе не заставляю тебя слушать. Только предложил. Какавача тогда отвернулся, всем видом показывая, как ему докучает его общество, и мальчишка действительно больше не пытался к нему подобраться и как-либо задобрить, вообще как будто даже старался не попадаться ему на глаза лишний раз, поэтому Какавача никогда не заставал эти собрания его стаи, где они слушали его сказки… Но все они, даже те, кто был угрюм и нелюдим, как один принимались болтать о нём без умолку. — Вот бы старший брат подружился с птичкой, — прижав к груди ручки, щебетала Линь-Линь, — он такой добрый! Услышав знакомое прозвище, Какавача нахмурился, перестал делать вид, что читает, и подался вперёд, к троице, устроившейся у его ног. Они самозабвенно возились с бумагой и были так увлечены своей игрой, что он невольно заинтересовался. И, присмотревшись, Какавача разглядел в их руках вырезанные из бумаги фигурки. — Не надо его так называть, — зачем-то сказал Какавача, прежде чем всё-таки спросить. — Что это у вас? — Воскресенье вырезал для нас кукол! — охотно поделилась радостью Линь-Линь. — Оказывается, он очень красиво рисует! И мы попросили его… — Вы попросили? — грозно сверкнул глазами Какавача. Он и сам не мог объяснить той злости, что охватила его всего. Но чувство было так велико, что он потянулся к девочке с требованием, — дай-ка это мне! Разве у вас есть что-то, что вы сможете дать ему взамен? — Но… Воскресенье сказал, что ему ничего не нужно! — возразил на это Син. Он был самым старшим после Какавачи и самым серьёзным из них; к тому же никогда ничего не просил. — И вы ему верите? — Какавача выдернул из смуглых ручек бумажную куклу. — Никто не делает ничего просто так. Доброта — это сказки. Разве я не говорил вам? Огромные чёрные глаза Линь-Линь тут же наполнились слезами. — Старший брат, — захныкала она, потянувшись за отобранной игрушкой. Она была единственной девочкой из Сяньчжоу и всегда обращалась к нему таким нелепым образом, научив других детей. — Воскресенье правда хороший! Он читает нам сказки и приносит сладости… Он говорит, что они ничем не хуже тех, какими торгуют в Мире грёз! Так его зовут Воскресеньем? До чего идиотское имя… Кому в голову пришло бы назвать своего ребёнка в честь дня недели? Кто вообще его родители? — Он хотел дать нам свои игрушки, но я сразу сказал, что мы не можем такое принять, — сказал Четыре, прозвавший себя Пиратом. Он поправил очки, висевшие на одной дужке, и посмотрел на Какавачу очень серьёзно для своих неполных двенадцати лет. — Как ты учил, мы отказались… И он предложил нам самим сделать себе игрушки. Ведь, получается, что мы ни у кого не взяли их, да? — Да! Мы сами вырезали их из бумаги! — всхлипнула Линь-Линь. Какавача посмотрел на сжатую в ладони куклу. В руке, нарисовавшей её, чувствовалось тошнотворное зерно таланта. Чёрточки были аккуратными, плавными и до странного живыми, будто списанными с фотографии. Можно было представить себе, как эта златовласая принцесса-галовианка, героиня Линь-Линь, хмурила хорошенький носик и отказывалась от сладостей, которые не пришлись ей по вкусу. Пират протянул ему свою куклу. По кобуре, висевшей на поясе, и дерзкому, слегка надменного взгляду Какавача безошибочно угадал в ней межзвёздного охотника. — Это галактический рейнджер! Я назвал его Роге! Герой Сина напомнил ему… Какавача вдруг почувствовал, что краснеет. У нарисованного юноши не было с собой грозного оружия, кольчуги и каких-либо других атрибутов мужественного героя. Он был одет в простые рубаху и штаны, и чертами напоминал… самого Какавачу. — Я попросил его нарисовать героя, который будет защищать принцессу. Заметив, что Какавача долго разглядывает его фигурку, Син робко протянул ему бумажный меч. — Мы решили дать ему меч, чтобы было легче за неё постоять. — Вот… Глупости, — тихо сказал Какавача, глядя на симпатичное кукольное лицо, очень смутно напоминавшее то, что он видел в отражении на пыльных поверхностях зеркал. — Герои не могут быть такими чистыми и красивыми, они всегда по локоть в крови, а их лица в грязи. — Я хотел, чтобы он был похож на тебя, — улыбнулся Син. — А старший брат очень красивый. Воскресенье тоже так думает. — Неужели, — хрипло выдавил Какавача, возвращая им кукол. Ему удалось скрыть смущение, но линия скул всё ещё предательски горела. — Воскресенье это, Воскресенье — то… Может, он тогда будет вашим старшим братом вместо меня? Едва произнёс это, понял, как глупо и по-детски обиженно он прозвучал. Но, не дав ему хоть как-либо подправить свой имидж, дети, не заботившиеся о таких вещах, тут же облепили его со всех сторон и горячо заверили: — Нет! Наш старший брат — самый, самый, самый лучший! Какавача замер, удивлённый, сбитый с толку… А потом неловко обнял их в ответ. В уютной умиротворённой тишине, образовавшейся между ними, через пару минут всё же раздался весело звенящий голос Линь-Линь: — Но Воскресенье тоже хороший.

༻༺

Время шло, и, должно быть, от скуки он стал ловить себя на мысли, что хотел бы вновь столкнуться с этим слугой Семьи и как следует подразнить его. Раз уж он так старался казаться воплощением невинности, смутить его представлялось задачей простой и довольно весёлой. Но Воскресенье, выучивший из их непродолжительного диалога, что Какавачу от него тошнит, разумно избегал с ним встречи. Какавача не мог признать, но на самом деле постоянно преследуемый им (дети каждый день делились с ним подробностями их времяпровождений) он уже мало-помалу привык к его обществу, пусть даже почти его не встречал. И теперь, когда хозяева не показывались в Отеле Грёз в реальности, он мог позволить себя немного расслабиться. Проходя мимо очередного тупикового поворота коридора, он вдруг краем глаза заметил две фигуры. В одной из них Какавача в мгновение различил Сяолуна и резко остановился. Побелев от волнения, он юркнул за угол и прижался лопатками к стене, часто задышав. Он думал… Думал, что они все… Что все эти твари вовсю развлекаются во сне… Что этот змей забыл здесь, в реальности? Он отчаянно напряг слух, и скоро хаотичный поток звуков стал облекаться в тихие слова. Журчащие речи обычно равнодушного красавца Сяолуна звучали странно и мерзко. Но он узнал этот тон, потому что знал, что за ним следовало, и под ложечкой засосало. — Надо же… Молодой господин очень талантлив, — растекался бархатными речами мужчина. Какавача почувствовал, как немеет кожа на затылке. — Так вы… Вы что-то хотели? — послышался шорох и лёгкий звон. Тот, кто был с ним, должно быть, отстранился и нечаянно задел локтем вазу. — Что вы хотели обсудить? Я передам ваши пожелания администрации… В прохладном и тихом, но ещё по-детски звенящем голосе Какавача вдруг узнал нового знакомого. От изумления он весь сначала обомлел, а потом напрягся и наконец осторожно выглянул из-за угла. Они стояли к нему спинами, и Какавача ясно увидел, как чопорно заложенная за спину рука Воскресенья сжалась в кулак. Сяолун коснулся длинными пальцами его острого плеча, и тот дёрнулся в сторону, как будто это прикосновение его ошпарило. В этот момент он почему-то напомнил Какаваче дикого кота. — Что вы делаете? — Всего лишь смахнул пыль с ваших одежд. — В голосе мужчины слышалась улыбка, но Какавача всё о ней знал. — На самом деле моё предложение касается только вас… Как будущего Главы. Что? Какавача оцепенел, на несколько мгновений прикрывая затрепетавшие в волнении веки… Будущего Главы? От волнения его ладони сильно вспотели и теперь неприятно липли, но затем Сяолун сделал то, что заставило его забыть о важности этого открытия. — В таком случае, вам должно быть известно… — Воскресенье сделал шаг в сторону, неожиданно для себя упираясь лопатками в стену. Сяолун повернулся, сложив руки в длинные развевающиеся рукава мужского платья. Чёрные, струящиеся, как его волосы, они показались Какаваче зловеще реющим флагом. — В будущем я не намерен иметь никаких дел… с работорговлей. Нам с вами не о чем говорить. — Какая решимость, — Сяолун, напротив, сделал шаг ему навстречу. Пальцы его белой, как снег ладони, коснулись чужой щеки. — И всё же вы очень красивый юноша. Надеюсь, вам никто ещё не говорил об этом. Пока это не всем заметно, но в будущем… Было видно, что Воскресенье растерялся. Но его щеки не заалели румянцем смущения, а, наоборот, потеряли последние краски. Побледневшим ртом он кое-как выдавил: — Что вам нужно? — Не бойтесь, юный господин. Я не причиню вам вреда. Но ведь и в ваши обязанности входит как следует обслужить гостя. Сердце билось где-то о рёбра. Какавача чувствовал, что не мог стоять в стороне и продолжать быть свидетелем этой жуткой сцены. Как ни крути, птичка… очень уж нравился его братьям и сёстрам. Значит, ему придётся о нём позаботиться… В своих мыслях он звучал спокойно, даже надменно, но глаза широко распахнулись при виде руки Сяолуна, настойчиво и недвусмысленно, по крайней мере, для самого Какавачи, погладившего чужую бледную щёку. — Такой робкий и чистый цветок… Не должен быть бесчестно сорван, правда? Цвет невинности слишком прекрасен, чтобы быть нагло растоптанным… С ним следует обходиться бережно, раскрывать бутон, обнажая лепесток за лепестком. Воскресенье отвернулся, его искривившийся рот до того побледнел, что губы казались синими. Крылья беспомощно задрожали у позеленевшего от отвращения и страха лица. Но он ничего не предпринимал, только стоял и терпел. Почему? Почему? Как можно быть таким слабым? Тошнота с новой силой подкатила к горлу. Какавача уже толком не соображал, но его пальцы погрузились в глубокий карман болтающихся на нём мешком штанов и нащупали маленький, но острый камень. Какавача взмахнул рукой и метнул его в их сторону, целясь в затылок мужчины. Выверенным движением камешек достиг цели. Сяолун замер, затем обернулся… Воскресенье, вдруг очнувшись от оцепенения, воспользовался моментом и юркнул под его развевающимся рукавом, направляясь прямо туда, где был Какавача. Какавача, зажав рот рукой, бесшумно побежал прочь, прячась за очередным поворотом. Он присел за каменным бюстом огромной совы, дождавшись, пока Воскресенье быстрым размашистым шагом, каким-то особым способом бега, прошёл мимо, крепко обнимая себя руками. Какавача лишь мельком смог увидеть его испуганное выражение лица. Что-то шевельнулось внутри него, тяжело ударилось, а потом забилось вновь, в разы быстрее. Конечно, сама святость… Этот благородный благодетель, должно быть, и правда понятия не имел, каких монстров они разместили в своих номерах, прикрываясь маской гостеприимства. Сяолун был падок до этой тошнотворной невинной красоты. Какавача и другие дети, к своему счастью, были, по его мнению, слишком уродливы, запятнанные грязью мира ничтожества. А вот такие, как Воскресенье, приходились ему по душе. Словно змей, он сильными руками оплетал юные, чистые сердца и с жарким, безумным удовольствием опускал их в грязь, развращая и раздавливая. Сяолун был одним из самых страшных людей, которых Какавача встречал на своём пути… А, будучи рабом, встречал он их много. Он должен был признать, и от этого становилось слишком неуютно — Воскресенью не повезло, что такой монстр нацелился на него. — Теперь-то этот дурень будет осторожнее, так что ничего страшного не случится, — так он себе сказал. Правда, ему самому показалось этот довод показался слабо убедительным. Он всё задавался вопросом: «Почему»? Неужели так боялся испачкать руки? Но… не давать отпор и ждать, пока холодные ладони сомкнутся на твоей шее… Разве это не никчёмность? Не трусость? Какавача привык бороться за свою жизнь, и никогда не понимал тех, кто борьбе предпочитал бездействие. Неужели в нём не было ни капли той силы, которая помогала бороться ему самому?

༻༺

Когда Какавача, ещё пасмурнее чем обычно, вошёл в гостиную, Воскресенье вовсю улыбался, увлечённо декларируя: — Губы рыцаря Красоты робко коснулись хладной, как белый лёд, щеки принцессы… И румянец тронул заиндевевшие щеки. Ресницы уснувшей красавицы затрепетали, а руки, покрытые морозной коркой, вдруг дрогнули. — Она проснулась! — А я слышала, что рыцарь целовал её в губы! Прямо вот сюда! Какавача прислонился боком к косяку двери, сложив руки на груди. Он смотрел на Воскресенье и думал о том, что эта улыбка должна была быть фальшивой. Как мог он после того, что только что произошло, так счастливо и широко улыбаться? Ничего не выдавало в нём страха. Он что, сумасшедший? — Принцесса открыла свои прекрасные глаза, — торжественно прочитал Воскресенье и в этот момент, будто почувствовав на себе взгляд, поднял голову. Увидев Какавачу, он привычно запнулся, странно порозовел и тут же прикрыл крыльями лицо. Дети радостно взвизгнули, их это очень забавляло. Сжалившись над ним, Какавача смолчал. Прошла секунда-другая, и, уже не глядя на него, Воскресенье расслабился и продолжил читать: — И прошептала: «Так ты… вернулся за мной?» В уголках глаз рыцаря показались слёзы. «Разве я мог тебя оставить? Дни и ночи… Мои мысли неотступно следовали за тобой. Я искал тебя по всему свету, и не мог найти… Королева показала мне надкушенное яблоко как доказательство твоей кончины. Но я не мог с этим смириться. Каждую минуту своей жизни… Все эти годы… я шёл за тобой». Он протянул к ней руки и аккуратно поднял, освободив от оков белоснежного хрустального гроба. «Я боялась, чары Королевы никогда не спадут, и ты не вспомнишь меня». Рыцарь смахнул с её лба чёрные, как смоль волосы, и наклонился, чтобы прошептать: «Ни одна магия в мире не отнимет тебя у меня. Идём со мной, принцесса… Моя Идрила. Я покажу тебе мир, где никто не будет желать тебе гибели». Конец… Дети захлопали в ладоши, толкая друг друга локтями и смущённо перешептываясь. — Так вот она какая, любовь! — смахнула с ресничек крошечную слезинку Линь-Линь. — Я рад, что у неё хороший конец, — согласился с ней Воскресенье, прижав колено к груди. — А мне не нравится конец, — подал голос Какавача и наконец вошёл в гостиную. Братья и сёстры, заметив его, повскакивали с мест, подбежали к нему и облепили со всех сторон. — Почему? Почему? — раздался вокруг неугомонный щебет. С каждым днём их лица расцветали всё больше, а он лишь наблюдал за этим со стороны. Он защищал их и был рядом, но никогда, никогда не был причиной такого светлого, радостного выражения. Почувствовав вкус свободы, из забитых малышей они превращались в любвеобильных детей, жадных до внимания и ласк. Какавача знал, что потом от этого станет только хуже, но не мог… не мог отказаться от желания видеть их счастливыми как можно дольше. — Хорошо, — покладисто ответил Воскресенье и закрыл книгу. — Какой конец придумал бы ты сам? Какавача опустился на подушку напротив и подтянул к себе канделябр так, что тусклый жёлтый свет устрашающе полился на его лицо. Сделав страшные глаза, он громовым голосом произнёс: — В сумке рыцаря было яблоко, — поведал он свою историю. — Когда они остановились на привал, чтобы отдохнуть, он сказал ей: «Ты, должно быть, голодна. Но до ближайшей деревни далеко… У меня есть яблоко. Но разве утолит оно твой голод? И… Не боишься ли ты?». Наивная принцесса посмотрела на него нежными глазами и сказала: «Твои яблоки не могут быть ядом». Он улыбнулся и достал его из сумки. — Оно сверкало в его ладони, согретое лучами полуденного солнца. Недолго думая, принцесса взяла яблоко и укусила его, потому что она доверяла своему спасителю, — не удержался Воскресенье, вторгаясь в его повествование. Усмехнувшись, Какавача слегка подался к нему навстречу: — Кто бы мог подумать, что случится такая беда? Яблоко оказалось отравленным. Всего через несколько мгновений она упала без чувств. — Но… Зачем ему было снова травить её? — Пират задумчиво почесал затылок. — Он ведь м-мог просто оста-авить её с-с-спать вечно в том гробу! — взволнованно возразил Ривэй, которому предыдущий конец понравился гораздо больше. Воскресенье молчал, подперев ладонью щёку. — История умалчивает, — пожал плечами довольный собой Какавача. — Потому что это неважно. В каждой сказке есть мораль, верно? И мораль моей сказки такова: «Никому нельзя доверять». Дети тяжело вздохнули. Они больше не возражали, потому что на самом деле были согласны со своим старшим братом. Этот мир… никогда ещё не показывал им хороших сторон, и глупо было искать надежду в сказках, рассказанных обласканным жизнью мальчиком. В этой неуютной тишине Воскресенье вдруг сказал, и его мягкий голос продрог от проскользнувшей в нём тоски: — Ты прав. Рыцарь предал свою принцессу… Но сам о том не ведал. — Это всё неважно, — перебил Какавача. — Разве это вернёт принцессу к жизни? Ему нет оправдания. — Но что случилось на самом деле? Разве правда не важна? — горячо возразил ему Воскресенье, подавшись к нему. Глядя на него, обрамлённого светом от пламени свечей, точно обведённого священным ореолом, Какавача почувствовал, как предательски дрогнуло его сердце, и затем нижняя губа, сдержавшая порыв сказать что-то глупое и жалкое… — Кто сказал, что она существует? — наконец ответил он. — Если у каждого она своя, то и вовсе нет никакой правды… Да и какая разница? Правда не допускает вероятностей. Всё, что ни сказал бы потом рыцарь, вполне может оказаться ложью. Он убил принцессу — вот неоспоримая истина. — Но что же случилось с рыцарем потом? Почему он предал принцессу? — задумчиво обратилась к Воскресенью малышка Митси. Воскресенье повернулся к ней, и внимание Какавачи приковала его белая шея. Её длинный изгиб вдруг показался ему печальным. Сбросив наваждение, он поднял глаза на его профиль и столкнулся с ещё более смущающим открытием — вопреки нежному, улыбчивому лицу, его профиль оказался строгим и задумчивым, как у каменных ангелов, охранявших могильные плиты — он видел такие памятники на одной далёкой планете. Тогда они показались ему до смешного бессмысленными. Кого только они берегли, если человек под землёй… давно умер? — Хм… На самом деле он всё ещё находился под действием чар Королевы. Он был лишь безвольной марионеткой в чужих руках… Теперь подумайте, как он, должно быть, был несчастен, пробудившись, ведь он ничего не знал! И, ничего не подозревая, этот несчастный погубил единственного человека, которого любил. Обещал спасти, но не спас. Ты прав, — он бросил на Какавачу короткий взгляд из-под ресниц, — это ничего не изменит, ведь принцесса мертва. Но… Думаю, принцессе стало бы легче, если бы она знала, что всё же он любил её и никогда не предавал. — Что же было потом?.. Он узнал, что сделал? — раздался дрожащий голосок Линь-Линь. — Проклятие оказалось снято, едва он перестал быть нужным злой Королеве. Он очнулся, увидев перед собой бездыханную принцессу и надкушенное яблоко, выпавшее из её руки, теперь безжизненно повисшей. Боли, которую испытало его сердце в тот миг, не было конца. Горько рыдая, рыцарь упал на колени перед погубленной им принцессой и, безутешный, принялся обнимать и целовать её, мечтая, чтобы его поцелуи смогли вновь вернуть её к жизни. Но волшебный поцелуй действовал всего один раз, который уже был израсходован… — кто-то всхлипнул. Воскресенье, незаметно утерев влажные ресницы, поспешил закончить. — После смерти принцесса стала звёздочкой и продолжила сиять на небе. Небеса открыли ей правду. Когда срок жизни, отведённый рыцарю, истёк, она забрала его к себе на небо, где они смогли наконец воссоединиться в безмятежном сне вечности. — И какова же мораль этой сказки? — хмыкнул Какавача, на самом деле слушая его, затаив дыхание. — Не знаю, — Воскресенье улыбнулся кончиками губ. — Думаю, иногда вещи просто такие, какие они есть. В конце концов, рыцарь и принцесса смогли воссоединиться в жизни после смерти, так что история получила счастливый конец. Разве они оба не заслуживали счастья? Я… — он смущённо запнулся, опустив глаза. — Просто я не люблю плохие концовки. Мои истории всегда оканчиваются хорошо. — Так и правда лучше, — подумав, вынес свой вердикт Син. — А мне больше всего понравилась первая сказка… — сокрушённо вздохнула Линь-Линь. Какавача погладил её по волосам, приглаживая выбившиеся из косичек волосы. Он не признал победу Воскресенья, но и возразить ему было нечем. Возможно, птичка и был в чём-то прав. И если кого-то утешало знание правды… Что ж, он явно не относился к их числу. В тот миг ему показалось, что на сердце у него стало теплее. А Воскресенье, на которого он тайком бросил взгляд… по-прежнему был тошнотворно, нет, выходило, что просто… несправедливо красивым. Он не мог признаться себе в том, что и его невольно тянуло к свету, который тот излучал. Будущий глава одного из кланов Семьи, притворившийся жалким слугой, чтобы они чувствовали себя с ним на равных… Сочинявший сказки мальчик с дурацкой восторженной улыбкой, так нелепо красневший от каждого его слова. Он понятия не имел, какие странные мысли роились в его голове.

༻༺

Одним утром он бродил по коридорам, погруженный в тяжёлые мысли: оказалось, что планета празднеств не так уж была безопасна. Слуги тайком перешёптывались о каком-то монстре, призраке, бродившем по коридорам отеля. Неуловимый, он был словно сама смерть — бесшумно и неожиданно являлся к ничего не подозревавшим гостям Мира грёз, вырывал их души из тёплых объятий сладких грёз и оставлял за собой лишь бездушные скорлупки, плавающие в раковинах. Из всего он вывел, что чем бы ни было это явление, болезнью грёз или страшным монстром, оно касалось лишь тех, кто погружался в сновидения, и, стало быть, его братьям и сёстрам ничего не угрожало. Но если эти новости вполне устраивали Какавачу, мечтающего, чтобы все они там передохли и никогда больше сюда не возвращались, другие сплетни он находил любопытными и по-своему волнующими. — Юный господин Воскресенье снова начал видеть призраков! — доверительным шёпотом сообщила одна официантка в баре другой. — Вчера его снова заметили бегущего прочь по коридору… Он был белее снега, плакал и постоянно повторял: «Не подходи, не трогай»! — Бедный мальчик… Господину Древу это не могло понравиться. Сможет ли мальчик стать достойной ему заменой? — Что с него взять? — вмешавшийся в разговор бармен подбросил шейкер и эффектным движением руки отправил вслед за ним лимонную дольку. Провернув свой трюк, он с обаятельной улыбкой подал коктейль многозначительно подмигнувшему ему клиенту. — Молодой господин болеет с ранних лет. — Но физических следов недуга нет, — возразила ему служанка. Они замолчали, вспомнив о работе. Какавача, слонявшийся поблизости, сделал вид, что чрезвычайно занят разглядыванием уродливого цветка в горшке неподалёку от барной стойки. Опустившись на корточки, он уставился на него с самым глупым и невинным видом, на который только был способен, а сам напряг слух. — Он нездоров душой, — вздохнула одна официантка и, подхватив поднос, поспешила к столику. Бармен и служанка продолжили шептаться. — Никто не знает, почему он вдруг заболел и стал таким. Мастер крайне разочарован, и его можно понять. Разве можно такому ребёнку доверить будущее Пенаконии? Другое дело госпожа Зарянка. Всегда приятно смотреть на неё — такая оживленная, энергичная и лёгкая, словно пёрышко. А сияет, как маленькая звёздочка. — Госпожа Зарянка наверняка станет главой клана Ирисов, — бармен подпёр поясницей стойку, лихо перебросив полотенце через плечо. Поморщившись, Какавача понял, что отчаянно красовался перед сидевшими за стойкой клиентами. — Болен он или нет, мальчик очень умён. Он почти всё время проводит в библиотеке, если не бегает в исповедальню. — И он очень старается. Может, Мастер поэтому и дал ему шанс, — закивала девушка. — Вы про маленького господина шепчетесь? — обаятельно улыбнулась им проходящая мимо официантка, игриво вильнув бёдрами. — А если я вам скажу, что их не только он теперь видит? Смерть пришла в отель Грёз в реальности, я вам говорю! — Что ты говоришь такое? Тише! Тише… — замахали на неё руками со всех сторон. Встревоженный этим заявлением Какавача нахмурился, но тут его внимание привлекла высокая мужская фигура, прошедшая мимо. Кто-то, также сидящий неподалеку от стойки бара вдруг поднялся и поспешил удалиться. Длинные чёрные рукава ханьфу и блестящие шёлковые волосы… Какавача ни с чем не спутал бы эту фигуру. Сяолун снова был в реальности вместо того, чтобы развлекаться с остальными во сне! Он хотел убедиться, что Сяолун не навредит его стае, поэтому, тут же бросив своё занятие, пошёл за ним следом. Умения, полученные ещё в детстве на Сигонии-IV, сейчас были очень кстати. Он мог передвигаться бесшумно и контролировать дыхание. Для того, чтобы шкуродёры не учуяли след, он научился хорошо прятаться. К облегчению Какавачи, Сяолун поднимался на другой этаж. Но нехорошее предчувствие не покинуло его — он всё равно вызвал второй лифт и отправился следом. Когда Какавача оказался на месте, в главном коридоре Сяолуна уже не было. Терзаемый тревожными мыслями, отчаянно вслушиваясь ко всяким шумам, Какавача медленно шёл вдоль стены, за ним кралась его испуганная длинная тень. Наконец раздались приглушённые голоса. Он снова замер неподалёку, становясь свидетелем чужой тайны. — …Довелось слышать. Отчего же вас мучают кошмары? — Разве вас это касается? — отрезал Воскресенье. Какавача осторожно выглянул из-за угла. Они сидели на диванчике в тёмном углу тупиковой части коридора. Сяолун, откинувшись на спинку, свободно закинул руку на чужое острое плечо. Воскресенье сидел до того прямо, что при взгляде на его ровную спину становилось больно. Сцепив ладони на коленях, он смотрел в сторону, и серые кудри прятали его лицо от мужчины. — Или в мои обязанности входит ещё и обсуждение с вами моих снов? Сяолун бархатно усмехнулся, спрятав чёрный пытливый взгляд под веерами длинных ресниц. А затем наклонился так, что его подбородок мог легко коснуться чужой макушки, поверни он голову. Этот мужчина был красив и прекрасно знал об этом — но, сидевший рядом с Воскресеньем, он вдруг показался Какаваче окончательно омерзительным. — Юный господин так груб со мной. — Это… Это потому что вы чудовище, — тихо сказал Воскресенье, прикрывая дрожащие веки. Какавача затаил дыхание, пальцы юноши сжались на коленках. — Не правда ли? Но такой же, как и те, кому ты служишь, — улыбнулся Сяолун, заправляя вьющуюся прядь серых волос за ухо. — Желая обогатиться, вы заселили этих чудовищ в свои гнёзда. Юный господин… Каждый из нас прячет внутри монстра. Достаточно лишь позволить этой бездне поглотить себя… Рано или поздно человек погрузится во мрак. Такова его природа. Воскресенье дёрнулся, хлестнув его по руке, коснувшейся щеки. Отпрянув, он испуганно посмотрел на свою сжавшуюся ладонь, а затем на застывшую в воздухе руку мужчины, остановленную его ударом. Сяолун улыбнулся. — Не люблю повторять дважды… Но для такого прекрасного цветка сделаю исключение. Если вы так беспокоитесь об этих никчёмных маленьких рабах, вам следует быть более осторожным со мной. Моё терпение безгранично лишь потому, что юный господин — ангел, воплощение невинности и чистоты. Вернись. Кожа на затылке Какавачи натянулась, а волосы, вьющиеся у затылка, зашевелились. Он стоял в таком месте, что никак не мог помешать им, оставшись незамеченным. — Вот так… Хорошо. Теперь же садись ко мне на колени, будь хорошим мальчиком. — Пожалуйста, — тихим, распадающимся голосом пролепетал юноша, побелев от страха. Но это не было мольбой, адресованной работорговцу. Казалось, Воскресенье обращался к кому-то другому. — Чего ты боишься? Твой мастер никогда не брал тебя на руки? А я вот наслышан… О всякого рода вещах. Но всё это, конечно, ложь. Я вижу тебя, вижу, что ты всё ещё невинен, — вкрадчиво сказал Сяолун, поглаживая пальцами чужие тонкие руки, повисшие вдоль тела. — Я не причиню тебе вреда, просто хочу рассказать одну сказку. Ты же любишь сказки? Мышцы живота непроизвольно сворачивались в сухих коротких судорогах. Какавача закусил ребро ладони, чтобы сдержать звуки, рвущиеся из его нутра. — Я не хочу садиться к вам на колени, — наконец сказал Воскресенье. — Конечно. Понимаешь, дело ведь именно в этом. Если бы ты хотел, я бы даже не взглянул в твою сторону, прекрасный цветок. Но ты растёшь, ты прорастаешь из грязи, и остаёшься поразительно чистым. Воскресенье стоял, низко опустив голову, и не двигался с места. Кажется, внутри него происходила тяжёлая душевная борьба. В конце концов, он был всего лишь ребёнком, угодившим в ловушку змея. — Твои желания не имеют значения. Ты должен хорошо обслужить своего гостя. Думай об этом как… Как вы это называете? Ничтожная жертва во имя Великой… Свернуть ему шею. Сейчас и здесь, пока остальные наслаждаются грёзами… Списав всё на эту Смерть, он действительно мог отомстить Сяолуну за всё… Вцепиться в него зубами и разорвать в клочья… Ярость и презрение, охватившее дрожащее тело его, были так сильны, что пальцы, сжатые в кулаки, побелели. Он в самом деле… растил в себе этого маленького монстра, что однажды явит миру свои клыки, вознамерившись его уничтожить. Какавача вышел из укрытия как раз в момент, когда Воскресенье, спрятав лицо за крыльями, сделал один ничтожный, но непоправимый шаг в его сторону. — О? Что этот щенок здесь делает? — Сяолун ничем не выказал своего удивления при виде выступившего из тени Какавачи, только улыбнулся и схватил Воскресенье за тонкое запястье. — Думаешь, у тебя есть шанс на мою благосклонность? Воскресенье резко обернулся и, столкнувшись взглядом с Какавачей, тут же отпрянул от мужчины, не следившего за свейо хваткой. — Ты с ума сошёл? — не слушая Сяолуна, Какавача обратился к Воскресенью. — Отойди от него. Ты даже не представляешь, что он может с тобой сделать. Ты о таком даже не можешь знать. Сяолун изменился в лице. Красивое лицо его исказила уродливая гримаса отвращения. — Что ты, грязь под моими ногтями, можешь знать обо мне? — насмешливо спросил он. — Забыл свое место, сигонийский щенок? Может быть, Песперу стоило оставить тебя на растерзание тем шкуродёрам? Воскресенье подлетел к Какаваче, но вместо того, чтобы спрятаться за его спиной, вдруг заслонил своим телом. Мальчишка обомлел, невидящим взглядом вперившись в худые плечи, спрятавшие его за собой. Он был даже выше него, но в этот момент почувствовал себя совсем маленьким, способным послушно съёжиться в этот комок за этой стеной. — На Пенаконии нет рабов, — с жаром произнёс Воскресенье. И Какавача очнулся. Вот смех-то. Пришёл его защитить, а сам спрятался за его спиной? Он грубовато оттолкнул Воскресенье в сторону и встал перед ним, заслоняя. — Я не собираюсь прятаться за твоей спиной. Держись за мной. Тебе куда больше идёт роль спасённой принцессы. Но Воскресенье вспыхнул, сердито толкая его в ответ. Их нелепая перепалка напоминала детскую, несуразную возню, и лицо Сяолуна стало таким кислым, словно он проглотил лимон. Должно быть, разозлившись, что подростки не обращали на него внимание, он медленно поднялся и двинулся им навстречу. — Ты, — он указал пальцем на Какавачу. Эти двое так и застыли, держа друг друга за локти, не желая уступать место защитника. — Портишь мне настроение своим уродством. Не пачкай этот драгоценный нефрит. Кем ты себя возомнил, что заришься на такие сокровища? Думаешь, станешь менее грязным, если прикоснёшься к нему? Сяолун вдруг низко наклонился, да так резко, что Воскресенье не успел ничего сделать, кроме как сильнее сжать свои пальцы на его локте. Чёрные глаза мужчины с красивыми поднятыми кверху уголками блеснули такой свирепостью и презрением, что в одно мгновение оба мальчишки покрылись ледяной коркой. Одни глаза, золотые, широко распахнулись от ужаса, другие же запылали тяжёлой яростью в ответ. — Ошибаешься. Ты вылез из гнилостных помойных ям, а твои глаза — свидетельство твоей нечистоты. Ты должен запомнить этот урок на всю жизнь, — Сяолун схватил Воскресенье за щёку, грубо дёрнув его на себя, не отводя гипнотизирующего взгляда от вздрогнувшего Какавачи. — Как люди, которые имеют право… Берут своё. Раздался яростный свист ладони. Свист этот рассёк заряженный воздух, точно пуля — за ним раздался оглушительный звон, разрушивший повиснувшую было кошмарную тишину. Тени задрожали, запрыгали по стене, принимая причудливые очертания, пламя свечей колыхнулось. Полумрак стал гуще, будто хлынув на них с потолка. — Монстр, чудовище, — Воскресенье смотрел на мужчину перед собой с такой ненавистью, что его невинный облик должен был разрушиться в одно мгновение. Но Какавача, смотревший на него расширившимися от изумления глаза, готов был поклясться, что его гало, этот дурацкий головной убор… вдруг засиял. И вся его невысокая тонкая фигурка словно засветилась изнутри… Только что, он… В самых уголках глаз Какавачи вдруг скопились предательские обжигающие слёзы. — Я ненавижу вас, я вас презираю… Когда я стану главой, я… Я вас всех уничтожу. Вы… Один ваш вздох, одно ваше существование… позорит славу Великой! Сяолун был так удивлён ярости, охватившей этот невинный, прекрасный цветок, что он показался ему омерзительным; не думая, он схватил пальцами его шею и сжал, припечатав к стене с нечеловеческой силой. — Маленькая, бесстыжая дрянь… Как смеешь ты смешивать меня с грязью? Ты такой же ничтожный раб, лижущий пятки этим лицемерным толстосумам с самого детства… Внезапно раздался стук трости. Наделённый большой силой, стук этот разнёсся по коридору далеко вперёд, и мощная волна сбила с ног впавшего в оцепенение Какавачу и отбросила Сяолуна на добрые несколько метров: он отлетел так стремительно, что пронёсся спиной вперед и ударился о стену, тут же обмякнув. Один Воскресенье так и остался стоять, вжимаясь лопатками в стену, будто прикованный к ней. Казалось, он не дышал, потому что грудь его продолжала беспомощно сжиматься, и он не мог пропустить в лйгкие воздух, серея на глазах. Человек, ударивший пол тростью, высокий мужчина среднего возраста в красивых, чёрных одеждах, приблизился к нему в одно мгновение, будто обладал удивительной способностью к телепортации, и, положив одну ладонь на синеватую щёку, заглянул в стеклянные глаза и приказал: — Дышать. Я сказал тебе дышать. И Воскресенье задышал. Крупно содрогнувшись, он рухнул, ничем больше не поддерживаемый, на пол, и никто не подхватил его. Его плечи мелко затряслись, и сам он продолжал отчаянно хватать ртом воздух, прижимая руку к сердцу. Но, по крайней мере, он ожил. Не удостоив его больше взглядом, человек с моноклем обернулся на Какавачу, уже более-менее пришедшего в себя и теперь глядящего на него волком. Пусть этот мужчина в чёрном костюме и спас их, что-то в окружавшей его ауре было такое, что заставило его насторожиться. От него чем-то пахло, этот запах, поначалу незнакомый, забивался глубоко в ноздри. И вдруг он напомнил Какаваче… собственное кровавое прошлое. Так пахли холщовые мешки, обёрнутые вокруг тел, раскачивавшиеся на ветру, так пахли лужи крови, в которой они захлёбывались… Так пахли высушенные земли… Именно так пахла для него смерть. — Отведи его в гостиную, — всё тем же приказным тоном вдруг обратился к нему этот человек. — И… — всё же бросив на съёжившегося Воскресенье сверкающий взгляд, добавил, — дай ему что-нибудь сладкое. Возьми на кухне, если в общем зале ничего не найдётся. Скажешь, что господин Древ приказал. Какавача поджал губы, а затем, невольно опустив взгляд, кивнул. Кое-как поднявшись на дрожащих ногах, он подошёл к Воскресенью и закинул тонкую руку на своё плечо. — Ну давай, — прошептал он, вздёргивая его, но тот оказался совершенно без сил. — Чего разлёгся… Какавача вдруг оробел, неловко прижав его к себе. Теперь он отчётливо слышал каждый чужой судорожный вдох. — Ты… Ты дыши, только медленнее… — Какавача почувствовал себя ещё страннее, когда Воскресенье вдруг схватился пальцами за ворот его рубашки. Сглотнув, он прошептал. — Медленнее. Ну же… Как я. Воскресенье, казалось, не слышал его, но даже пребывая в таком состоянии, он, видимо, чувствовал, что причинял хлопоты и неудобства, и поэтому добросовестно пытался подняться. Уводя его, Какавача обернулся и увидел этого мужчину, застывшего перед бездыханным телом работорговца на полу. Крови вокруг них не было, но почему-то в этот момент ему показалось, что Сяолун уже мёртв. Словно мужчина… высосал из него жизнь одним взглядом. Господин Древ почувствовал на себе его взгляд и поднял голову. У него было обыкновенное лицо зрелого человека, ещё не лишённое былой привлекательности: неглубокие морщины у рта и в складке меж бровями, ровный, прямой нос и хищные золотые глаза, чем-то напоминавшие глаза Воскресенья. Но всё же Какавача чувствовал, и на душе у него заскреблись кошки: в нём было что-то неправильное, искусственное, что вселяло… ужас. Словно он видел перед собой не человека, а куклу, подделку. Не лицо, а множество лиц. Этот гипнотизирующий взгляд, казалось, мог легко убить и его, и, наверное, Какавача умер бы в этот день, как случайный свидетель чужой грязной тайны, если бы не нёс на себе Воскресенье, если бы Воскресенье не прижимался к нему, послушно вверив своё тело. — Сяолун… — вдруг осмелев, пробормотал Какавача и нахмурился. Неужели он в самом деле был мёртв? — Иди, — коротко сказал ему мужчина. В его голосе зазвучали железные нотки. Какавача бросил на чудовище, лежавшее у чужих ног, последний взгляд, и вместо змеи он вдруг увидел беспомощную маленькую ящерицу, сбросившую шкурку… С тех пор Сяолун бесследно исчез, и больше никто ничего о нём не слышал.