Меч Поветрия

Странное, почти неуловимое изменение в Повелителе Земли, Мин И, Генерал Сюаньчжэнь заметил не сразу, но тени сомнений начали сгущаться над его душой уже давно, словно незаметно расползающийся туман. Всё началось, кажется, с его нездорового цвета кожи — не явной болезни, а какой-то неестественной, почти призрачной бледности, что сменила привычный земной румянец, лишив его лицо обычной основательности. Тогда генерал лишь отмахнулся, списав на игру света или собственное утомление, ибо такой аргумент был слишком зыбким, слишком неосязаемым. Но потом детали начали складываться одна за другой, образуя зловещий, тревожный узор: непривычная медлительность в движениях, будто каждый шаг давался с трудом; долгие, застывшие взгляды в никуда, наполненные невысказанной тяжестью; внезапная, совершенно несвойственная ему рассеянность, когда Мин И терял нить разговора или пропускал важные детали. Му Цин чувствовал, что что-то не так, чувствовал каждой фиброй своей души, но кто же станет слушать его, Му Цина, вечно мрачного и подозрительного, если сам Небесный Владыка, его лучший друг Ши Цинсюань, не замечает ничего подозрительного? Ши Цинсюань по-прежнему сиял и смеялся рядом с Мин И, его лучистый смех наполнял Небесные Дворцы, и казалось, что он способен растопить любой лед. Генерал, стискивая зубы так сильно, что скулы начинали болеть, списывал всё на свою жгучую, невыносимую ревность, которая разъедала его изнутри, словно яд, из-за давних, глубоко похороненных и безнадежно безответных чувств к Повелителю Ветра. Он убеждал себя, что это лишь проекция его собственных страданий, его собственной зависти к тому, кто так легко мог быть рядом с его солнцем. Трудно было игнорировать. Чертовски трудно. Особенно когда Ши Цинсюань, со своей беззаботной грацией и неистощимой радостью, не стеснялся теплых касаний, адресованных Мин И: легкий толчок в плечо, когда они о чем-то спорили, мимолетное прикосновение к рукаву, словно проверяя его присутствие, или даже небрежная рука, лежащая на его спине во время их неспешных прогулок. Улыбки, предназначенные божеству земли, были наполнены искренней, неподдельной благодарностью и симпатией, светились нежностью, словно сотканные из солнечного света. И каждый раз, когда Му Цин слышал громкие, радостные, полные искреннего восторга возгласы «Мин И, иди сюда! Посмотри на это!», его сердце сжималось в болезненный, ледяной комок. Голос Ши Цинсюаня тогда был живым, искрящимся, полным той беззаботной привязанности, той теплоты, которую Му Цин мечтал услышать в свой адрес, но никогда не удостаивался. А всё, чего удостаивали его, Генерала Сюаньчжэня, — это дежурное, официальное обращение: «Генерал Сюаньчжэнь», произнесенное ровным, безэмоциональным тоном, словно он был лишь функцией, а не личностью. И следом — сухая, деловая реплика по существу, без малейшего намека на личное, на любое подобие близости. И после этого холодный, далекий образ Повелителя Ветра вновь покидал его, уносясь к Мин И, словно Му Цин был лишь фоном, частью интерьера, а не живым существом со своей болью и своими чувствами, которые кричали внутри. Му Цин, задыхаясь от этой нескончаемой, терзающей боли, которая душила его в груди, запечатывал свои мысли глубоко в сердце, как и те чувства, в которых он тонул уже давно, словно в бездонной пропасти. Он упорно, изо всех сил убеждал себя: наверное, это и правда его фантазии, плоды больного воображения, разъедаемого ревностью. Он просто завидует Мин И, завидует той молчаливой, но ощутимой связи, что существует между ним и Ши Цинсюанем. Завидует тому, что Ши Цинсюань дарит ему свои улыбки, свой смех, свое внимание, свои касания. Завидует тому, чего ему самому, Му Цину, никогда не достанется. Это было единственным объяснением, которое не разрушало его окончательно, которое позволяло ему дышать сквозь эту удушающую тишину, словно кандалы, которые он сам на себя надел. Но каждый взгляд Ши Цинсюаня, обращенный к Мин И, каждый лучистый смех, не предназначенный ему, был острым ножом, медленно, но верно вонзающимся в его и так истерзанное сердце.