Меч Поветрия

Каждую встречу, каждый мимолетный взгляд, каждый неосторожный жест Цинсюаня, каждую минуту, проведенную рядом, Му Цин хранил в своем сердце, втайне лелея их, словно бесценное сокровище. В реальной же жизни, наяву, он не претендовал ни на что, видя, как счастлив Ши Цинсюань с другим, как его глаза сияют, когда он смотрит на него. Му Цин лишь наблюдал, смиряясь со своей участью и медленно умирая изнутри.

«Но только поздно все понял он…»

Осознание обрушилось на Ши Цинсюаня внезапно, словно ледяной душ, но и с такой же неумолимостью, железными тисками сковывая голову. Он сидел в стерильной, холодной палате, сжимая чужую, уже почти безжизненную ладонь в своей, и над ними висел мерный, прерывистый писк аппаратов, отсчитывающих секунды чьей-то угасающей жизни. Он смотрел на бледное, исхудавшее лицо Му Цина и не мог поверить.

Как он мог довести до такого? Как он, лучший друг, мог быть настолько слеп? Какой же из него тогда лучший друг и возлюбленный, если он игнорировал такие очевидные, такие кричащие вещи? Он не видел, или не хотел видеть? Му Цин в одиночку страдал от прорастающих в легких цветов, захлебываясь в кровавых лепестках плюмерии, которые так по-варварски красиво вырывались из его груди. А Цинсюань… Цинсюань даже не заметил появление одинокого горшка на окне своей собственной квартиры, где вдруг расцвели эти дивные, но такие зловещие цветы. Он думал, что это просто Му Цин решил заняться цветоводством.

Слезы, жгучие и горькие, градом стекают по его щекам, обжигая кожу, пока Цинсюань прижимает к своему лицу ладонь Му Цина, вдыхая едва уловимый запах кофе и смерти. Он шепчет его имя, умоляет, просит очнуться, обещает все исправить, но слова застревают в горле, давясь собственными рыданиями. А после его сердце, кажется, замирает вместе с ним, когда над ними раздается длинный, монотонный, душераздирающий писк аппарата, что должен был измерять пульс. Линия на мониторе стала ровной. Бесконечно ровной. И он, Ши Цинсюань, только сейчас, в этот самый миг, наконец-то всё понял. Но было уже поздно.

«Но вот только поздно всё понял он»

Осознание ситуации обрушилось на Ши Цинсюаня не просто, а железными тисками сковало его мысли, сдавило грудь, не давая вздохнуть. Каждое воспоминание, каждый казавшийся ранее незначительным эпизод, теперь пронзал насквозь, вырисовывая картину, полную упущенных возможностей. Столько намёков, посланий, невысказанных знаков – и всё это прошло мимо него, проскользнуло сквозь пальцы, как песок. Ши был слишком ослеплен, слишком увлечен Мин-сюном, одногруппником, чьи ледяные, но такие прекрасные глаза завораживали, заседая в памяти юноши надолго, обещая нечто глубокое, загадочное. Их отношения были слишком противоречивы, наполнены вызовами и непониманием, а сами юноши были как лед и пламя, их характеры сталкивались, создавая бури. И совершенно непонятно было вообще, как они начали строить свою "любовь", основанную, как оказалось, на иллюзиях и собственничестве.

А теперь Цинсюань и объяснить не мог, почему столько драгоценного времени, столько душевных сил было потрачено на этот холодный, незыблемый блеск стали в чужих глазах. Зачем? Какая сила заставила его быть настолько слепым, настолько поглощенным миражом, что он не замечал из-за этого другого человека? Того, кто всегда готов был быть рядом, кто дышал им, кто существовал ради него, даже когда его чувства оставались безответны, незамечены. Му Цин так и не посмел вмешаться в чужое, пусть и иллюзорное, счастье, боясь всё разрушить, боясь спугнуть даже ту небольшую часть Ши Цинсюаня, которая принадлежала ему, как лучшему другу.

Мимолетные тёплые взгляды, мягкие улыбки. Эти улыбки, которые Ши Цинсюань теперь вспоминал с мучительной ясностью, никогда не были адресованы смазливым одногруппницам, пытавшимся привлечь внимание Му Цина. Они были для него – для Цинсюаня. Легкие, почти незаметные, но наполненные глубокой, невысказанной нежностью и заботой. В них не было и капли той прохладной отстраненности, с которой Му Цин обычно общался с другими. Они были словно тайные послания, которые Цинсюань, в своей беззаботной наивности, так и не смог прочесть.

Молчаливая забота о нём и защита его доброго имени. Конечно, теперь это казалось таким очевидным. Почему он раньше не удивлялся, что те наглые, самодовольные люди с потока, которые поначалу так любили задирать юношу за его необычные хобби, за его яркие пристрастия, резко, словно по волшебству, прекращали к нему цепляться? Более того, они иной раз даже обходили его стороной, а их глаза бегали по любому уголку аудитории, лишь бы не пересечься с Цинсюанем взглядом. Это было не везение, не их внезапное "осознание". Это была молчаливая, стальная рука Му Цина, что каждый раз незаметно пресекала любые попытки причинить вред его другу, защищая его честь и спокойствие так, чтобы Ши Цинсюань даже не подозревал, скольких неприятностей избежал. Му Цин просто был рядом, всегда, как невидимая тень, как надежная опора.

————————

«Он любил лишь грустную музыку»

Стоило голосам скрипки и рояля слиться воедино под приглушенным светом музыкального класса, как он мгновенно заполнялся дивной красоты мелодией. Она обволакивала их, проникала в самые глубины души, разливалась по венам обоих словно тайфун, несущий и бурю, и спокойствие, пока длинные, изящные пальцы Му Цина умело бегали по клавишам и струнам инструментов, заставляя их петь, тоскуя, страстно, или тихо плача.

Выбор Му Цина всегда падал на классику, и это почти всегда были трагичные произведения, что пробирали до глубины души, вызывая щемящую боль. Сюаньчжэнь никак не объяснял свой выбор, лишь пожимал плечами, на его губах появлялась легкая, едва заметная улыбка, а в глазах мелькала некая печаль, которую Цинсюань тогда ошибочно принимал за концентрацию. Он отвечал:

— Такие произведения я чувствую лучше всего. Проникнуться композицией — самая главная часть в исполнении.

А Цинсюань на это непонимающе хлопал глазками, его сознание, привыкшее к яркости и легкости, не могло охватить эту глубину. Они же сыграли дуэтом столько произведений! И чем же такие отличаются от массы других, столь же виртуозных, столь же красивых? Все их выступления были просто прекрасны. Настолько, что зал заходился аплодисментами, а зрители вставали, чтобы отдать им дань уважения.

Но ближе к концу каждой репетиции, когда последние ноты угасали, лицо Му Цина больше походило на только что выбеленные стены, чем на лицо здорового человека. Оно становилось бледным, почти призрачным, а взгляд тускнел. А кашель, сухой и мучительный, которым он заходился всякий раз, когда ретировался из класса, Му Цин неизменно списывал на простуду и больное горло, вызванное, вероятно, сквозняками. Цинсюань, доверчивый и безмятежный, кивал и прощался с лучшим другом, обещая, что приберет класс и сдаст ключи. Он никогда не задумывался, почему Му Цин так часто "простужается" после этих "трагичных" произведений, почему он так быстро уходит. Он не видел, что каждая нота, каждая эмоция в этих мелодиях была отражением боли, которую Му Цин хранил в себе, боли от безответной любви.

————————

«Он любил ходить под дождем»

Цинсюань и Му Цин слишком часто попадали под дождь вместе. Настолько часто, что это уже было подозрительно. Цинсюань шутил, что им пора завести персонального бога дождя. Теперь он понимал: это был Му Цин, который, кажется, специально старался подгадать момент и вытаскивал своего лучшего друга гулять, да еще и без зонта. Он знал, что Ши Цинсюань, несмотря на все свои причитания, в глубине души обожал эти спонтанные приключения.

Цинсюань часто причитал, театрально заламывая руки, что после таких авантюр они слягут с каким-нибудь воспалением легких, а Му Цин будет виноват. Но Му Цин лишь довольно, почти таинственно улыбался, его глаза чуть прищуривались, и, растрепывая волосы друга – жест, который теперь казался таким интимным, – убегал прочь, пока тот еще ничего не успевал понять, оставляя Ши Цинсюаня в веселом недоумении.

После таких прогулок они всегда возвращались запыхавшиеся, промокшие до нитки, но такие счастливые, с улыбками до ушей, их смех звенел в мокром воздухе. А потом начиналась их маленькая, привычная гонка «кто быстрее в душ» в их съемной квартире на двоих, наполненной теплом и смехом. Конечно же, всегда «побеждал» Цинсюань, его энтузиазм был заразителен. Му Цин же предпочитал в жесте «я сдаюсь» – на самом деле, это был жест глубокой, бескорыстной заботы – ретироваться на кухню, чтобы сделать самый лучший, самый согревающий горячий шоколад на двух персон. Он всегда отдавал ему первый глоток, самый горячий, самый сладкий.

————————

«По их до боли знакомым улицам, где бесконечно говорили о том, о сём»

Му Цин знал столько всего – от древних мифов и забытых легенд до тонкостей квантовой физики и анатомии бабочек – что соскучиться с ним было просто невозможно. Все их прогулки были словно погружение в исторические эпохи или научные трактаты, изложенные с неподдельной страстью. Му Цин был рад просвещать своего друга, делиться с ним глубинами своего ума, а Цинсюань, счастливо улыбаясь, буквально упивался речами одногруппника, его жадный ум впитывал каждое слово, как губка.

Рассказы Му Цина даже ничего общего не имели с монотонными, сухими речами преподавателей из университета. Каждое его предложение словно погружало в атмосферу того времени, давало прожить описываемый момент, почувствовать себя частью великих событий. Его голос менялся, становясь то строгим, то задумчивым, то даже с оттенком юмора.

Обычно после увлекательных рассказах о разного рода баталиях, философских течениях или судьбах великих людей, их разговоры плавно перетекали в обсуждение их собственной, такой непохожей, жизни. Они могли убалтывать друг друга часами, проходя по одним и тем же улицам, и ни один из них никогда бы не посмел сказать, что устал от разговора, что ему скучно. Им было слишком хорошо в обществе друг друга, в этой незримой связи, что казалась нерушимой. Даже молчание между ними было не тяжелым и напряженным, как с другими людьми, а скорее умиротворенным и нужным, наполненным невысказанным пониманием, которое было доступно только этим двум друзьям.

————————

«Он любил пить кофе без сахара»

Это была ещё одна деталь, такая же неуловимая, как и все остальные, но теперь, в свете этого мучительного осознания, она приобретала новый, горький смысл. Му Цин всегда заказывал себе черный, крепкий, без единой крупинки сахара, кофе. Он пил его, не морщась, с сосредоточенным видом, словно это был не напиток, а важный документ, который нужно проанализировать. Цинсюань же, любитель всего сладкого и яркого, всегда брал свой кофе с горкой сахара и сливками. Он видел в этом лишь различие вкусов, милую причуду Му Цина. Но теперь он понимал: Му Цин любил кофе без сахара, потому что сам был таким. Прямым, не приукрашенным, без излишней сладости или показных жестов. Горьким, сильным, подлинным. Как и его любовь. Любовь, которую Ши Цинсюань так и не смог распробовать, пока не стало слишком поздно.