Секретарь

Христа блять ради, сколько времени ты уже потратил, сидя в машине и пялясь на здания? Уилл бросил яростный взгляд в зеркало заднего вида и замер, увидев старую неоновую вывеску дайв-бара, свет которой ослеплял его через заднее стекло. Его машина работала вхолостую дольше, чем он хотел бы признавать; конденсат от его дыхания осел на внутренней стороне лобового стекла, выдавая правду о том, насколько долго он здесь сидел. Уилл попытался изобразить самоуничижительный смех. Вместо этого звук замер у него в горле, превратившись в нечто более близкое к отчаянному ворчанию. Отпусти чертово сцепление и немедленно уезжай отсюда. Только придурок может просто сидеть на одном месте. Но он до сих пор не мог заставить себя поехать. Вместо того чтобы вырулить на проезжую часть, Уилл вцепился в руль до побеления костяшек, мечтая, как кто-нибудь сожмет его так сильно, чтобы выдавить его бесполезную жизнь из тела, может быть, даже задушит мысли, которые не переставали терзать его разум. Лучше не давать им слишком много свободы. Какого хера ты всё ещё здесь? Это не то, чего ты действительно хочешь. Уилл не хотел думать о том, чего он действительно хотел. Красная неоновая вывеска бара продолжала отбрасывать свое мерцающее грязное сияние через стекла его машины, влага на них рассеивала свет, погружая Уилла еще глубже в грязно-малиновую дымку. Вывеска ненадежно висела над входной дверью, насмехаясь над ним, призывая просто подняться наверх и попытать счастья. Всё это Его ошибка. Завел меня и посмотрел, как я ухожу. Уилл вздохнул сквозь стиснутые зубы. Это было несправедливо, и он знал это, но в данный момент он не чувствовал себя особенно милосердным. Одно лишь воспоминание о том, что он находил в подобных барах, заставляло его балансировать на грани. Он почти чувствовал это — прикосновение плоти к плоти, вкус собственной крови… Облегчение. Скудное, конечно, но даже скудный ужин выглядит чертовски аппетитно, когда умираешь с голоду. Уилл сжал руль сильнее, насильно заталкивая все эти мысли глубже в тени своего сознания. Это определенно было несправедливо. Если бы человек, которым он был тогда, когда в последний раз заходил в подобный бар, знал, что его ждет сейчас… что ж, Уилл назвал бы его эгоистичным ублюдком за жалобы на голод. Ну, возможно Уилл сможет проглотить даже это. Он разочарованно вздохнул. Как будто его предательский разум недостаточно морочил ему голову, он продолжал настойчиво вспоминать то, что произошло в офисе до того, как он практически бросился в свою машину и умчался, только чтобы обнаружить себя сидящим здесь, уставившимся на вывеску дайв-бара. Уилл почувствовал толчок, когда воспоминание затопило его… блеск и запах безупречно чистой кожи для обуви, четкая складка на идеально скроенных брюках прямо на линии его глаз, идеальная боль в коленях… Боже, просто остановись. Уилл заставил себя медленно отпустить руль, вместо этого пытаясь сосредоточиться на жжении крови, поднимающейся обратно по его пальцам, надеясь, что это поможет ему успокоиться. Наконец он оторвал взгляд от неоновой вывески в зеркале заднего вида, но вместо этого мельком взглянул на свое лицо. Ему было трудно смотреть себе в глаза. В них горело отчаяние, которому он не доверял, растущее безрассудство, знакомое ему по работе… раньше. До него. Доктор Лектер. Ганнибал. Его босс. Его… Сэр. Это заставило его скривиться еще больше. Контроль в освобождении. Освобождение в контроле. Уилл не был ни в одном из этих баров с тех пор, как Ганнибал дал ему… другую отдушину. Прошло три недели с того первого раза, но детали в воспоминаниях все еще будоражили: письмо с ошибками, кровавый отпечаток большого пальца, неоспоримый голос Ганнибала, сжимающийся внутри него, когда ему приказали наклониться над столом. Порыв предвкушения, совершенно разрушенный яростью каждого удара, жаром и жалом руки Ганнибала. Наконец-то… то, что, казалось, никогда не выходило у него из головы в последнее время… пьянящее ощущение тела Ганнибала, окутавшего его, его вес, его дыхание, соприкосновение их пальцев, их разумов… Облегчение. Неподдельное. После того первого раза Уилл всю ночь пролежал без сна, его нервы все еще были на пределе, эмоции бушевали, как рыба, вытащенная из воды. Часть его разума, которая продолжала кричать, что это ненормально, что это не в порядке вещей, медленно умирала по мере того, как каждая секунда воспоминаний прокручивалась снова и снова, омывая его, как электрические волны. Но независимо от предвкушения, которое росло в животе, от возможностей, которые он не мог не представлять, ничто не могло успокоить его беспокойство о том, что, возможно, все это было просто каким-то странным разовым событием, что, возможно, они оба просто увлеклись моментом, который никогда не повторится. В конце концов, Ганнибал был его боссом, и независимо от того, в какую сторону Уилл пытался это повернуть, лучшее, что он мог придумать, — это назвать случившееся «неортодоксальной терапией». Но, к бесконечному облегчению Уилла, Ганнибал, не сбиваясь с ритма, плавно начал включать подобные сеансы в их повседневную жизнь; как будто просто еще один шаг добавился к ритму их рутины. Теперь это редко было даже наказанием. Они в основном отказались от этого притворства после первой недели, когда у Уилла начали заканчиваться творческие способы навлечь на себя его гнев, если не считать того, что он врывался в офис Ганнибала и просто нагибался посреди сеанса с клиентом. Уиллу было интересно, действительно ли Ганнибал почувствовал его горе в тот день, его страх, остановится ли он на этом, бросив Уилла на произвол судьбы без весла. Вместо этого Ганнибал тихо, но твердо позвал его в свой кабинет в конце рабочего дня, как всегда не терпящим возражений голосом, и велел Уиллу наклониться над столом. Уилл никогда в жизни не испытывал такой благодарности. Но, с другой стороны, Ганнибал всегда казался почти сверхъестественно настроенным на восприятие нужд Уилла: приказы, уроки… теперь жжение от каждого жесткого удара рукой, линейкой, ремнем, казалось не порочным, а заземляющим, практически божественным. На несколько дней больше, на несколько меньше, но всегда это требовательное присутствие, эти жгучие уроки заботы, которые иногда выглядели как награда, а иногда как наказание, но которые всегда ощущались как облегчение и ясность. Всё что случилось тем вечером, всё что случилось неделей позже… Уилл не мог отрицать, как сильно он уже жаждал этого, как оно каким-то образом разбудило в нем зуд, которого он раньше никак не мог достичь. И хотя он все еще ловил себя на том, что избегает рассматривать его слишком пристально, он не мог отрицать его силу. Боль, пускай даже ее обещание, казалось, каким-то образом успокаивала его. Гул их рутины успокаивал его. Стремясь к совершенству в выполнении задач, поставленных перед ним Ганнибалом, будучи полезным, он чувствовал себя нужным, возвышенным. Постоянные строгие приказы успокаивали его разум, заставляли чувствовать, что, возможно, он действительно заслуживает внимания, возможно, его даже лелеют так, что его щеки горят, а сердце тихо тоскует. Это было значительно проще, то, в чем он нуждался, но не знал об этом, однако сейчас не мог представить своей жизни без этого, и все это было завернуто в Него, Него, Него. Боже, если ты настолько счастлив, то какого черта мы всё ещё рядом с этим чертовым баром? Уилл вздохнул, потирая ладонями щеки. Иногда ему хотелось быть чуть менее резким по отношению к самому себе. Он все еще чувствовал, что пытается избежать собственного вопроса, пытается отрицать то, что привело его сюда сегодня вечером после стольких лет. Он не думал об этом баре уже целую вечность. Правда заключалась в том, что в последнее время между этими сложными нитями удовлетворения тесно сплелось нечто более острое, нечто опасное. Страстное желание. Потребность. Голод. Как он ни старался не обращать на это внимания, того, что поначалу казалось ему более чем достаточным, теперь казалось, что никогда не будет хватать. И независимо от того, как сильно он пытался отогнать эти мысли, разум Уилла просто продолжал настаивать на том, чтобы вытаскивать их на свет с раздражающей регулярностью, становясь сильнее день ото дня… до этого вечера, когда он обнаружил, что практически сбежал из офиса Ганнибала после их сеанса, только для того, чтобы помотаться перед этим баром, страстно желая… Глубокое рычание вырвалось из-за его стиснутых зубов. Черт возьми, ты хоть когда-нибудь сможешь признаться самому себе? Взгляд Уилла снова метнулся к неоновой вывеске в зеркале заднего вида, и его рука потянулась к ручке дверцы. Он чувствовал, что балансирует на краю, его разум заигрывал с последней отчаянной попыткой отрицать правду о том, чего он действительно хотел. Но он так устал. Устал хотеть и сопротивляться, устал бояться того, что это могло означать. Уилл почувствовал, что его сопротивление ослабевает, измотанные мышцы разума, наконец, ослабили последнюю слабую хватку, удерживающую его отрицание. Он знал, что не сможет убегать от этого вечно. Он должен был посмотреть правде в глаза. Назвать вещи своими именами. Уилл глубоко вздохнул и убрал руку с дверной ручки. Почувствовал вкус имени своей потребности на языке. Ганнибал. Дело в том, что, несмотря на все, что случилось, несмотря на подавляющую интимность того, что росло между ними, Ганнибал Лектер никогда не прикасался к нему… так. Ни разу. И это сводило Уилла с ума. Шлепки всегда наносились поверх его одежды, никогда не выходя за рамки методичных, хотя и интимных, телесных наказаний. Даже во время более спокойных уроков в течение дня все маленькие прикосновения казались честной игрой, но никогда, ни разу Ганнибал не прикасался к нему в сексуальном плане. Он никогда даже не осознавал, насколько твердым становился Уилл во время сеансов; как в один момент хриплое дыхание переходило от вздохов боли к потребности. Ни разу. Справедливости ради, Уиллу пришлось признать, что он тоже никогда этого не признавал… если можно было сбросить со счетов его болезненно настойчивые, смущающе очевидные физические признаки. Дело в том, что он никогда раньше не испытывал ничего подобного, и свирепость его желания застала его совершенно врасплох. Он тоже проделал изрядную порцию умственной работы по этому поводу… сначала пытаясь притвориться, что это был просто какой-то странный, непреднамеренный побочный эффект их совместных занятий, что-то неважное и не относящееся к делу. Вместо этого он изо всех сил старался сосредоточиться на своей благодарности за то, что получал, желая, чтобы это заглушило то, чего явно хотело его тело. Сначала он был даже благодарен, что Ганнибал тоже не обратил на это внимания, что он просто позволил Уиллу притвориться, что ничего не происходит. Но теперь, подобно змее, гоняющейся за собственным хвостом, Уилл не мог понять, следует ли Ганнибал за ним, или он следует за Ганнибалом. Все, что он знал, это то, что больше не может притворяться. Он так старался не обращать на это внимания, остановить себя, но это было все равно что нажать на тормоза, когда он знал, что леска перерезана, и это чувство несло его к какому-то невидимому утесу, где некому было его поймать. Это было опасно: знакомое чувство, с которым он боролся в ФБР, и он так устал отрицать то, чего он хотел, в чем он нуждался, в ком он нуждался. Иногда Уилл был уверен, что Ганнибал тоже борется, что за этим непоколебимым фасадом скрывается что-то голодное. Не то чтобы он не сдирал с Уилла кожу глазами каждую чертову минуту дня. Уилл чувствовал, как он наблюдает за тем, как он начищает ботинки и завязывает галстуки, как он печатает на машинке, как он садится рисовать, как они разговаривают друг с другом о самых разных вещах до поздней ночи. Уилл был почти уверен, что видит отражение своего собственного голода в ответ, слышит эхо своей потребности в тихо участившемся дыхании Ганнибала. Но Ганнибал ни разу не настаивал на большем, никогда не переступал черту и не приказывал Уиллу сделать это. Он никогда не брал, независимо от того, сколько Уилл втайне желал этого. Ты знаешь, что он собирается сделать это. Он ни к чему тебя не принуждает, кроме признания своих собственных желаний. Черт бы его побрал. Уилл заставил себя глубоко вздохнуть. Он закрыл глаза и вжался задницей в сиденье своей машины, ища оставшиеся следы ощущений на коже, привычно гоняясь за знакомым призраком жара и болезненности, за острым укусом рубца. Это было все равно что дернуть за ниточку, которая связывала его с офисом, с Ганнибалом. Часто этого было достаточно, чтобы успокоить его или, по крайней мере, снять напряжение. Сегодня вечером это только завело его еще больше. Уилл слышал собственное хриплое дыхание сквозь шум двигателя машины на холостых оборотах. Оно казалось чрезмерно громким в маленьком пространстве, тяжелым, ограниченным, переполненным желанием. Непристойным. Он издал стон прежде чем смог остановить себя. Его член был таким же твердым, как и до того, как он убежал к своей машине, их сеанс после работы едва не довел его до крайности. Он почти потерял контроль и опозорил себя… но все же сдержался достаточно долго, чтобы смочь пробормотать напряженное «Спасибо, сэр», прежде чем выбежать из офиса к своей машине. Завтра ты заплатишь за свой побег. Грубиян. Эта мысль заставила Уилла снова поежиться, он слегка опустил руки на верхнюю часть бедер, прослеживая то, что, как он знал, было рельефными красными полосками под тонкой шерстью. Подарки, каждый из них. Он слышал, как участилось его дыхание, когда он сильнее потер их, чувствуя, как каждый из них расцвел там, где Ганнибал щелкнул линейкой. Все это ярко горело в его сознании: резкость ударов, свист дерева в воздухе, звук ровного дыхания Ганнибала, смешивающегося с его собственными тихими вздохами. Боль, удовольствие — все это сливалось воедино с неоспоримой властью Ганнибала, удерживая его вместе. Ты знаешь, что тебе нужно прямо сейчас, что ты хочешь сделать. Зачем продолжать притворяться? Его здесь даже нет, чтобы увидеть тебя. Но Уилл знал, что это перестало быть правдой. Внимание Ганнибала, его голос, его команды — он был с ним каждую секунду каждого дня. Уилл носил его с собой как талисман, источник силы и даже гордости. Он ненавидел то, что сбежал от него сегодня вечером, ненавидел то, что чувствовал себя обязанным. Сэр. Уилл вздохнул и закрыл глаза, вызывая в воображении образ Ганнибала, стоящего над ним в безупречном костюме, вспоминая запах крема для обуви, боль в коленях… В конце концов, Уилл снова открыл глаза и медленно вытащил из переднего кармана небольшой предмет, положив его на приборную панель прямо перед собой. Красная ручка. Его красная ручка. Уилл сразу же зациклился на ней, забыв о неоновых огнях в зеркале заднего вида. Он заглушил двигатель, погружаясь в долгожданную темноту. Уилл не сводил глаз с ручки, думая о Ганнибале. Его пальцы оставили белые следы ногтей на бедрах, переместившись туда, где его член болезненно пульсировал в брюках. Он немного поколебался, прежде чем провести ладонью по всей длине, не сводя глаз с ручки. Глубокий стон, который он даже не пытался подавить, вырвался из горла. В замкнутом пространстве он прозвучал оглушающе громко. Декадентски. В порыве смелости Уилл позволил своей руке схватить член, сильно сжимая его сквозь ткань, и свободно издал еще один стон. Последний момент сомнения. Он знал, что это просто раздувает пламя, но, черт возьми, если он собирался не позволить себе пойти в бар, это было единственным выходом. Уилл не сводил глаз с красной ручки, пока его пальцы быстро расстегивали ремень. Звук пряжки, толстой кожи ремня, даже это было острым напоминанием, утолявшим его растущую жажду. Он знал, что долго не протянет, и в этот момент его уже не волновало, увидит ли кто-нибудь. При первом прикосновении руки к члену он издал еще один стон, откинув голову назад, закрывая глаза, позволяя всему вечеру пронестись сквозь его сознание. Яркий маятник его памяти смыл грязь его текущего окружения, показав ему вместо этого то, что ему нужно было увидеть, грязное неоновое свечение сменилось тусклым солнечным светом, льющимся через высокие окна и галереи с колоннами офиса Ганнибала. Уилл поглаживал себя долгими снисходительными движениями, пока в его ушах звучал голос Ганнибала… — Думаю, сегодня мы попробуем кое-что другое, Уилл. Подойдите ближе. Невидимая привязь тянет его дальше в кабинет. Ушел последний пациент. Все остальные задачи выполнены. Предвкушение, расцветавшее в течение нескольких часов, пока он печатал, пока следовал указаниям. Их танец. Их динамика совершенства. — На колени, Уилл. Прямо здесь. Опускается на колени там, где ему говорят: на этот раз на твердую древесину, а не на ковер. Следы старого сопротивления, старые реплики, старые крепости — все это становится легче игнорировать, легче масштабировать, вытесняя любопытством, облегчением, желанием. Теперь перед ним только одна стена, но он не хочет думать об этом. Он чувствует, что волнуется, пытается игнорировать это, старается сосредоточиться только на том, что от него просят, на том, что дают. Уверенные руки снимают с него пиджак, пальцы касаются шеи у воротника, скользят вниз по тыльной стороне рук. Дрожь. Свобода двигаться, свобода чувствовать. Размеренные шаги затихают рядом с ним, так близко, что он вынужден откинуть голову назад, обнажая горло. Подсвеченное послеполуденным светом, выражение лица Ганнибала кажется сумрачным, но его голос сильный и чистый. Бесспорный. — Полагаю, время полировки обуви, Уилл. То самое время. Комфорт в рутине. Но сейчас все по-другому; его колени уже начинают звенеть от боли, а обувь, о которой идет речь, все еще прочно сидит на ногах Ганнибала. Кажется, что его обычное кресло для выполнения этой задачи находится за много миль отсюда. Неопределенность угрожает разрушить чары. — Сэр? Приспособления для полировки были разложены прямо перед ними и, черт возьми, подтекст был кристально ясен. — Я больше не буду снимать их для вас. Полагаю, вы доказали, что способны проявить необходимую осторожность, чтобы не испортить мою одежду. Вы останетесь стоять на коленях, не откидываясь назад. Легкий намек на игру, смешанный с более темной дерзостью. Он наполняет его, сияющий, теплый, добавляя специй к уже нарастающему жару. Уилл позволяет своему миру сузиться до этого голоса, запаха полироли и грандиозности ситуации в которой они находились, когда он, стоя на коленях, будто последователь, просит милостыни. Так близко. Его ответ ясен. Другого просто нет. — Да, сэр. Он буквально услышал улыбку в усмешке Ганнибала. Крошечный триумф. Приз, стоящий любых усилий. — Отлично, Уилл. Он принимается за работу, но его обычное спокойствие при выполнении этой задачи не приходит. Ганнибал слишком близко, их поза слишком интимная, невозможно не провести параллели. У него болят колени, и он не может удержаться от легкого покачивания, наклоняясь вперед, чтобы ослабить давление, еще ближе… Он пытается контролировать свое дыхание, но знает, что оно слишком громкое для тишины кабинета. Ему кажется, или дыхание Ганнибала тоже учащается, пока он работает? Он не осмеливается поднять глаза. Не отрывает взгляда от своей задачи. Предвкушение нарастает, когда кожа начинает блестеть. Он знает, что будет потом. Ему не нужно долго ждать или даже двигаться. Закончив, он пытается не замереть, когда Ганнибал медленно разводит прежде сцепленные за спиной руки в стороны. Пытается выровнять дыхание, когда видит деревянную линейку. Его награду. — Руки за спину, Уилл. Возьмитесь за локти. Я знаю, мне не придется напоминать вам оставаться на коленях, но убедитесь, что вы сохраняете равновесие. Предвкушение переполняет его, но у него едва хватает сил, чтобы упереться коленями в пол и обхватить свои локти, прежде чем первый звонкий удар прилетает по его бедру. Движения Ганнибала быстры, но грациозны, элегантны, как у хищника, нападающего на добычу, впивающегося в нее снова и снова, двигающегося вокруг него кругами: сначала бедра, затем ягодицы, снова бедра, круг за кругом, столько, что Уилл теряет счет. Тонет. Дрейфует. Взлетает. Он охвачен нарастающей болью, потребностью и удовольствием, его колени, кажется, превращаются в месиво, сливаясь спазмами с каждым резким ударом линейки и растущим напряжением в паху. Зажатый в штанах член как всегда полностью им игнорируется. Уилл слышит, как из-за стиснутых зубов вырывается глубокий стон. Мир сузился до запаха полироли от дорогой кожи, очищающей дымки боли и присутствия Ганнибала. Разум полон только двух императивов: его желания и его стремления делать то, что ему говорят, которые сливаются в одну всеобъемлющую мысль, когда Ганнибал в последний раз бьет наотмашь и делает несколько шагов вперед, чтобы встать перед ним. Его. Внезапный прилив всепоглощающей благодарности захлестывает его, и он гонится за этим чувством, позволяя себе наконец упасть на пол. Прежде чем он успевает подумать, прежде чем он успевает остановить себя, он прижимается губами к ботинку Ганнибала. Ни один из них не двигается. Уилл медлит, крепко прижимаясь губами к коже, чувствуя, как возбуждение, что бы это ни было, начинает захлестывать его. Твой. Но когда воцаряется тишина, он начинает чувствовать, как жар приливает к его щекам. Сомнение медленно закрадывается в мысли. Уилл неуверенно начинает подниматься, не отрывая взгляда от пятна, оставленного его губами. В смятении он хватает тряпку… Пытается растереть его, пытается делать то, что ему говорят, в голове вертятся извинения, на произнесение которых ему, кажется, не хватает воздуха в легких… Он внезапно замирает, когда сильные пальцы вплетаются в его волосы. От этого по всему телу пробегает дрожь, нервные окончания поют от удовольствия. У него вырывается стон. Его лицо горит от стыда. Уилл зажмуривает глаза и роняет тряпку, руки сжимаются в кулаки. Всего этого слишком много. Но пальцы Ганнибала напрягаются, собственнически хватая его за волосы на затылке, заставляя запрокинуть голову назад. Его голос, когда это происходит, груб и полон тихой угрозы. — Уилл, посмотрите на меня. Он ничего не может поделать и делает в точности то, что ему говорят, не в силах что-либо скрывать. Всё слишком очевидно: его щеки красные, но он продолжает выполнять приказы, ожидая, что будет вознагражден. Выражение лица Ганнибала — откровение, хищное и торжествующее. Гордое. — Хороший мальчик. И этого достаточно. Совершенно нетронутый, он чувствует, как организм угрожает предать его, позвоночник напрягается, дыхание сбивается. В панике он вскакивает на ноги, вырывается из хватки Ганнибала и хватает свой пиджак, чтобы свернуть калачиком перед собой, прикрываясь. Он бросается к двери, бормоча благодарности и насыщенные ругательствами оправдания. Он не оглядывается. Он не хочет видеть выражение лица Ганнибала. Но когда Уилл почувствовал, что его кульминация снова нарастает, на этот раз прямо здесь, на переднем сиденье машины, он предпочел вытряхнуть из памяти эту заключительную часть, забыть свой безумный рывок из офиса. Нет, на этот раз он не стал бы отказывать себе. Его член отяжелел в руке, движения становились быстрее, беспорядочнее, окна полностью запотели. Он представил себе прикосновение Ганнибала к своим волосам, вкус кожи на его губах, звук похвалы. Уилл уставился на красную ручку и представил, как Ганнибал наблюдает за ним, представил его хищную улыбку — одобрение, в котором он нуждался… Спасибо, Сэр. Уилл кончил так сильно, что из него вырывался гортанный крик, он согнулся под натиском наслаждения, опираясь на руль и тяжело дыша. Но даже облегчение длилось недостаточно долго. Когда он пришел в себя, его мысли кружились круг за кругом, как птица в клетке, которая не может найти открытый люк и в отчаянии бьется о прутья. Стыд, желание, сомнение, решимость — вся сила его ситуации обрушилась на него. Это ненадежно. Он знал, что не может отказаться от этого. Он бы никогда не отказался. Но… Он должен был что-то сделать. Он так устал сомневаться и отрицать, слушать голос в своей голове, который говорил ему, что все это ненормально и неправильно. Теперь всё виделось правильным, и он хотел этого, черт возьми, хотел Его. Уилл знал, что пришло время проявить ту же решимость, которая заставила его ворваться в кабинет Ганнибала с окровавленным письмом и вызовом. Он снова стоял у линии на песке, но на этот раз, казалось, ему нужно было перетащить Ганнибала Лектера за собой. Впервые за весь вечер Уилл почувствовал, как в уголках его рта заиграла тень кривой улыбки. Готовы вы или нет, доктор Лектер… я начинаю игру.