Секретарь

Пальцы сжались на горле, кожу вокруг них стремительно начало покалывать. С жестким металлическим щелчком застегнулась пряжка. — Как ощущения? — Вполне прилично. Уилл улыбнулся. Ганнибал улыбнулся ему в ответ. Это... это было то, чего он жаждал всю ночь, после мимолетного наслаждения, дарованного ему предыдущим вечером. Вчера была всего лишь осторожная примерка, просто поддразнивание, ошейник едва коснулся кожи, прежде чем Ганнибал снял его, удовлетворенно хмыкнув при виде того, что он был впору, но, очевидно, у него не имелось реального намерения надолго оставлять его на нем. Было странно огорчительно чувствовать, как то, что Уилл уже яростно и бесповоротно считал своим, забирают у него и убирают подальше. Ганнибал отпустил его с невзрачным: «Хорошего вечера, Уилл». Даже не отшлепал, чтобы снять напряжение, натянутое мимолетными прикосновениями и пробормотанной похвалой. Возможно, для одного дня он получил достаточно похвалы. Сегодня нить напряжения все ещё была сильно натянута, но ощущение ошейника, ложащегося на кожу, каким-то образом удовлетворило что-то внутри него, заземлило, несмотря на то, что внутри у него уже разгорелся жар. — У тебя красивая шея, Уилл. Ты будто создан для этого. — Большой палец слегка погладил основание воротника. — Жаль, что приходится скрывать. Слова Ганнибала сочились, словно мед, и Уилл смаковал их. — Может быть, я мог бы отказаться от галстука. Только на сегодня? — умоляющие морщинки в уголках глаз, застенчивая улыбка. — Только когда мы вдвоем, конечно. Было бы достаточно легко восстановить все необходимые формальности к назначенным Ганнибалом сеансам: сегодня их было четыре, все подряд после обеда. Ты и так перегибаешь палку. Осторожнее. Широкие губы задумчиво поджались, прищуренный взгляд задержался на шее Уилла, кожаном ошейнике, обрамленном хрустящей белизной его рубашки. В смелом порыве импровизации Уилл расстегнул его полностью, обнажая себя, и это действие было встречено довольно удовлетворительной вспышкой мрака в прищуренных глазах, когда Ганнибал повернулся от шкафа с ошейником в руке. И все же, к сожалению, не было предпринято никакой попытки стянуть рубашку с его плеч, чтобы исследовать. Соски Уилла затвердели даже при мысли о прикосновениях Ганнибала (язык бы терся об один, в то время как его большой палец дразнил другой). Он даже сейчас чувствовал, как они, слишком чувствительные, прижимаются к тонкой ткани его рубашки. — Возможно, только сегодня утром. Угощение в твой первый день… наш первый день. Легчайший намек на снисходительность в голосе стал глубже, когда Ганнибал запустил пальцы в подол рубашки Уилла и начал застегивать пуговицы снизу вверх. — Но ты не будешь выставлять себя напоказ перед моими пациентами, Уилл. Понял? Ты приведешь себя в порядок до того, как они придут, вернешь на место галстук и все остальное. — Да, сэр. — Он старался говорить как можно ровнее, хотя мышцы его живота задрожали под прикосновением костяшек пальцев. — Первая встреча с мистером Баджем будет в половине второго. Назначенное Уиллом время обеда было в полдень, что оставляло достаточно времени, чтобы внести необходимые коррективы. — Очень хорошо. Ты можешь провести утро, печатая вчерашние заметки. Затем можешь съесть свой ланч. Что ты сегодня принес? — Клубный сэндвич, йогурт, немного винограда. Все было выбрано из списка, врученному ему вскоре после их первого дня, который он прикрепил на почетном месте над холодильником дома. Сначала он не хотел, чтобы Ганнибал говорил ему не только что есть, но и в каком количестве. Но, к своему удивлению, теперь это показалось ему не только приемлемым, но и утешительным. Еще один урок контроля. — Хм. Ты съешь весь сэндвич, но сначала убери бекон. В последнее время в твоем рационе было слишком много соли. — Если вы так считаете. — Уилл почувствовал себя почти застенчивым, — А йогурт? — Он органический? — Да. Да. Пробиотик. — Он назвал дорогой бренд, который Ганнибал порекомендовал пару недель назад. — Очень хорошо. — Ганнибал почти мурлыкал, все еще застегивая на нем пуговицы. Так близко. — Пять ложек с горкой. И четыре виноградины. — Да, сэр, — вздохнул Уилл, счастливый и разгоряченный. — В четверть второго ты пойдешь в уборную, — пробормотал Ганнибал, не отрывая глаз от своей задачи, продевая пальцами широко расставленные жемчужные пуговицы в соответствующие отверстия, пока не осталось всего три, — и закончишь то, что я здесь начал. Не забудь хорошенько завязать узел. Думаю, сегодня половинный виндзор. — Да, сэр. Уилл вздрогнул, все еще находясь под влиянием Ганнибала. Воротник его рубашки был разглажен, но оставлен приятно свободным, обрамляя кожаную ленту, к которой он жаждал прикоснуться, но не осмеливался, пока не останется один. Наконец, Ганнибал отступил. — Теперь можешь заправить рубашку, Уилл. А потом, полагаю, надо приготовить кофе. Намек был понят. Пора возвращаться к делам (почти), как обычно. Стараясь не слишком смешно дуться из-за того, что Ганнибал не справился с этой работой сам, Уилл заправил подол рубашки обратно за пояс брюк. Он провел большим пальцем по своему галстуку, висевшему на столе Ганнибала, взял его и улыбнулся, опустив голову в знак покорности, когда повернулся, чтобы уйти. — Ещё кое-что, Уилл. — Да, сэр? Уилл оказался не готов к нежному огоньку, засиявшему в янтарных глазах, и у него перехватило дыхание от хрипоты слов, которые последовали за этим. — Мой ошейник идет тебе. * Ровно в одиннадцать часов пронзительный звонок заставил Уилла застыть, перечитывая текст на пишущей машинке. Кто это, черт возьми? Жестом, который был почти бессознательным, его рука поднялась к горлу. Ганнибал очень четко изложил условия этой небольшой поблажки. Быстрый взгляд во внутренний кабинет подтвердил, что он все еще занят разговором со своим издателем, прижав телефон к уху и отодвинув стул от двери… И, судя по серьезному гулу разговора, ему, вероятно, не понравится, если его побеспокоят. Возможно, это был просто какой-то продавец — если так, рассуждал Уилл, то он вполне в компетенции, чтобы отправить их восвояси. Был только один способ выяснить. Нажав кнопку внутренней связи, он коротко произнес в нее. — Кабинет доктора Лектера. Чем я могу быть полезен? И в ответ раздался раздраженный, надменный тон единственного человека в окружении Ганнибала, которого Уилл изо всех сил стремился избегать. — Вы можете быть полезны, впустив меня. Я здесь, чтобы увидеть Ганнибала. Блядь. Блядь. Гребаная Беделия. Ганнибал, который… казалось, исчез, кресло все еще слегка покачивалось из-за того, что его только что покинул хозяин. Уилл склонил голову набок, прислушиваясь. Скрип дерева, еще один, еще. Лестница… Он поднимался наверх. Но было ли это чистой случайностью или своего рода проверкой? Уилл провел пальцем по краю ошейника, гладкому металлическому обручу, теперь нагретому его собственной плотью. Ганнибал никогда ничего не оставлял на волю случая. Каждое его движение было просчитано. Значит, проверка. Он мог схватиться за свой галстук, который сейчас висел в туалете. Или… нечто вспыхнуло в его животе, подстегнутое перспективой повторного вызова. Он мог просто впустить Беделию. В конце концов, она была другом и коллегой Ганнибала, а не пациенткой. Возможно, это формальность, но готов ли он перейти границы дозволенного? Был бы Ганнибал раздражен или польщен, если бы Уилл решил покрасоваться перед ней? Возможно, лучшим вопросом было бы, насколько она была бы раздражена, увидев, что Уилла отметили таким образом — как его? Был один способ выяснить. Искушение взяло верх над благоразумием, он нажал кнопку внутренней связи и с притворной беспечностью протянул: «Дверь открыта. Входите, доктор дю Морье». В вестибюле послышался стук каблуков, затем внутренняя дверь распахнулась, впустив роскошную блондинку. — Я уже начала думать, не умер ли ты. — тон, указывал на то, что подобное событие не обеспокоило бы ее ни в малейшей степени. — Где он? — Созванивается. Разговор может быть долгим. — Уилл самодовольно откинулся на спинку кресла. — Я знаю, что вы испытываете отвращение к нашим стульям, поэтому не буду просить вас сесть. Алые губы сжались в тонкую линию, когда она поставила на его стол сумку — Fendi, золотого плетения, с коричневой отделкой, — Прекрасно, мистер Грэм. В любом случае, мне нужно идти. Просто скажи ему, что я зашла, чтобы вернуть это. Он поймет. — Это? Любопытство взяло верх, Уилл встал, чтобы заглянуть во вместительную сумку, игнорируя властное фырканье, донесшееся от Беделии. Что-то — нет, две вещи — завернутое в белый муслин. Отодвинув матерчатые переплеты, он обнаружил серебряный поднос и изящный стеклянный колпак. — Он оставил их у меня дома вчера вечером после ужина, - Жестокая улыбка и постукивание удлиненных ногтей по лакированной поверхности стола звучали набатом. — Телятина была восхитительной. Сглотнув внезапный комок в горле, Уилл достал сначала «купол», а затем поднос из их «тюрьмы Фенди». — Довольно спорное блюдо, вы не находите? — Ганнибалу действительно нравится играть с молоденькими. Подавив желание выплюнуть резкий ответ, Уилл сунул пакет обратно ей… и все равно проиграл битву. — Хорошо, что вы принесли их обратно. К тому же, храбро, чтобы рискнуть их разбить, проделывая весь этот путь самостоятельно. — Хм. — Легкая морщинка омрачила совершенство ее алебастровой кожи, когда она посмотрела на него должным образом впервые с тех пор, как вошла (возможно, впервые за все время). Озадаченная, как будто ожидающая неудовольствия, но еще не понимающая, почему, что изменилось, что было… — О, — Бледно-голубые глаза сузились до щелочек. — Так, так. Он был так сосредоточен на их маленьком споре, что почти забыл об ошейнике. Как ни странно, немедленной реакцией Уилла было прикрыться, чтобы спрятать от ее ядовитого взгляда символ его преданности Ганнибалу… Но он удержал свою руку. С вызовом вздернул подбородок. — Вас что-то беспокоит? — Возможно, одно наблюдение, если позволите. — Что? Будьте осторожны. — Только то, что я думала, что ты другой, видишь ли. — Голос звучал певучие, с наигранной жалостью. — Что, возможно, у тебя хватило здравого смысла остаться по ту сторону завесы. — Что вы можете знать об этом? Уязвленный, наполовину боящийся ответа. Потому что никогда, ни разу, несмотря на его мелочную ревность, ему не приходило в голову, что Беделия на самом деле может знать о темных наклонностях Ганнибала. И не только это, Уилл приложил немало усилий, чтобы не думать о том, кто мог быть до него. Он не был настолько наивен, чтобы убедить себя, что он был первым у Ганнибала, кем бы он ни был… но быть вынужденным столкнуться со всем этим сейчас, из-за нее… — О, больше, чем вы можете себе представить. — И, о, какой нежной она вдруг показалась, это было безжалостно. — Видишь ли, Ганнибал не просто мой коллега. Он также мой пациент. Пациент… не любовник. Тем не менее, это откровение вызвало вихрь мыслей, к которым Уилл был плохо подготовлен. Сколько их было? Кто? Смотрел ли он на них так же, как на меня? Беделия смотрела на него властно, пока он барахтался в собственном сознании. Казалось, она читала каждое сомнение в его голове и наслаждалась ими. Это заставило его заскрежетать зубами. — Надеюсь, вы не собираетесь нарушать врачебную тайну? — Ногти впились в его ладони, когда он свирепо посмотрел на нее. — Я бы никогда не передала ничего из того, что мне рассказали по секрету. Однако, — продолжила она мягко, — я чувствую, что в моих силах задать вам вопрос, мистер Грэм. Ганнибал когда-нибудь пытался убедить тебя отказаться от чего-нибудь? — она продолжила, не давая ему возможности ответить: — Он захочет, ты знаешь, и это будет что-то дорогое для тебя. Она многозначительно уставилась на ошейник. — На самом деле, похоже, он уже это сделал, — Щеки Уилла вспыхнули под ее понимающим взглядом, когда она продолжила, придвигаясь к нему еще ближе. — То, что делает Ганнибал, это не принуждение, ты же знаешь. Это убеждение. Дружба с Ганнибалом Лектером — шантаж, возведенный в ранг любви. — И, о, как Уилл ненавидел загадочную улыбку, промелькнувшую на алых губах, — Просто убедись, что ты не единственный, кто от чего-то отказывается. Предупреждаю тебя, доверие Ганнибала получается нелегко. У него есть привычка испытывать людей. Возводить стены, устанавливать границы. Ее взгляд метался между лицом Уилла и его воротником. — И я еще не видела, чтобы кто-нибудь нарушал их. От ее слов у Уилла похолодело в животе. — Ганнибалу нравится играть с питомцами. Я он и есть? Игрушка? Просто последний в череде забавных экспериментов? Его сердце упорно протестовало, что это не так, но он едва ли заметил, когда Беделия подхватила Fendi и с самодовольным «Я сама разберусь» вышла из кабинета, ее кудри подпрыгивали, глаза торжествующе сияли. Этот вопрос не давал ему покоя весь обед, который он рассеянно съел за своим столом (сэндвич без бекона; пять ложек йогурта; четыре виноградины — потому что, несмотря на ядовитые «предупреждения» Беделии, Уилл не мог заставить себя ослушаться, разочаровать). Стоя перед зеркалом в туалете, затуманенными сомнением глазами наблюдал за тем, как послушно его пальцы завязывают аккуратный виндзор, тускло прикрывающий воротничок, который всего несколько часов назад он надевал с такой гордостью. Он приступил к остальным дневным делам, одним глазом поглядывая на часы и испытывая растущее негодование по поводу пациентов, чье монотонное гудение мешало Уиллу искать утешения у единственного человека, способного дать ему утешение. Ничего особенного. Эта мысль была коварным холодком, обволакивающим его сердце, постепенно сжимающимся по мере того, как он выполнял дневные занятия, лишая его тепла и комфорта, которые обычно обеспечивали его задания. Снова и снова он ловил себя на том, что тянется к ошейнику, нащупывая сквозь тонкую ткань рубашки твердую окружность металлического кольца, край кожи. Не раз Уилл ловил себя на том, что плывет в туалет, ослабляя галстук подальше от любопытных глаз, желая — нуждаясь — просто посмотреть. Он не был уверен, какие ответы ожидал найти, глядя в зеркало тусклыми и неуверенными глазами в тревожно знакомой манере. Его отражение слишком сильно напомнило ему прежнего Уилла, того, кто смотрел на него, когда он был в ФБР. Затравленный. Преследуемый. Одинокий. Он не видел этого Уилла с тех пор, как… ну, еще до всего этого. Это было отвратительное повторное появление — все, чего хотел Уилл, это отправить его обратно в тени его памяти. Он хотел навсегда забыть эти затуманенные сомнением глаза. Больше не одинок. Не особенный. Двойственность угрожала разорвать его. Очевидно, что Ганнибал не единственный, у кого были проблемы с доверием. И все же ошейник Ганнибала по-прежнему сиял, как маяк. Путеводный знак, к которому его пальцы возвращались снова и снова. Ганнибал, здесь, с ним. Ганнибал, желающий его. Ганнибал, крепко обнимающий его… Привязь. Неважно, какая неуверенность просочилась в него, неважно, какое замешательство посеяли слова Беделии, ошейник все еще казался ему правильным, Ганнибал все еще казался правильным. Уилл почувствовал, что собирается с силами, закутываясь в часть своей прежней уверенности, как в плащ. Он не позволил бы Беделии так легко проникнуть ему под кожу. Если бы Ганнибал был единственным, у кого были ответы на его сомнения, тогда Ганнибал был бы для них единственным утешением… Просто убедитесь, что вы не единственный, кто от чего-то отказывается. Тени удлинились, а Уилл все еще играл с кольцом на ошейнике, когда услышал, как последний пациент вышел через заднюю дверь. Он уже был на ногах, сняв пиджак, когда Ганнибал открыл внутреннюю дверь кабинета и прислонился к косяку, сверкая глазами и сцепив руки перед собой, наблюдая, как Уилл ослабляет галстук. — Испытываешь нетерпение, Уилл? Ты ведь не забегаешь вперед, правда? Возможно, мне стоит отметить этот вечер и научить тебя кое-чему о терпении. Уилл ухмыльнулся, многозначительно пропуская галстук сквозь пальцы, когда стаскивал его, даже не развязывая его полностью, как, как он знал, предпочитал Ганнибал, вместо этого просто стянув его через голову. Он хотел, чтобы эта чертова штука исчезла. — О, но, сэр, какое вам от этого удовольствие? Что-то подсказывает мне, что это не то, что вы задумали на сегодняшний вечер… Он пытался быть игривым, наводящим на размышления, но знал, что Ганнибал уловил его тон, темноту в нем, намек, янтарные глаза чуть сузились, обдумывая, перестраиваясь. Уилл направился во внутренний офис, целенаправленно вторгаясь в пространство Ганнибала, когда проходил мимо него в дверях, прижимаясь к нему. За этим последовали приподнятые брови, недоверчивое, но, казалось, все еще забавляющееся выражение лица. Уилл сунул сброшенный галстук в руки Ганнибала и продолжил расхаживать по комнате, закатывая рукава. Ему нужно было продолжать двигаться, нужно было успокоить свои нервы, нужно было сказать то, что он должен был сказать, прежде чем Ганнибал сможет восстановить контроль. — У меня сегодня был интересный разговор с вашей коллегой Беделией. — Язвительно начал он, все еще цепляясь за равновесие, нащупывая обратный путь. К ним. Подальше от нее… Осторожно. Но Ганнибал, казалось, не возражал, готовый дать Уиллу некоторую поблажку, очевидно, ему было любопытно, что повлияло на его настроение. Это вызвало внезапный прилив благодарности, за которым быстро последовал приступ нервозности. Иногда вы позволяете рыбе взять леску и уплыть… прежде чем вонзить крючок и вытащить её. Уилл бросил быстрый взгляд в сторону Ганнибала. Он все еще стоял у открытой двери в приемную (нет необходимости закрывать ее теперь, когда закончилась работа и досадные перерывы), являя собой саму картину расслабления: руки свободно свисали (галстук Уилла пропущен сквозь его пальцы), пиджак снят, рукава уже закатаны (для всего, что вы запланировали, нужно иметь полный диапазон движений). От этой мысли по спине Уилла пробежали мурашки. И все же выражение лица Ганнибала было далеко от раздражения его поведением. Он казался искренне удивленным, глаза горели интересом, почти нетерпеливо. — Понятно. Осмелюсь спросить, о чем был этот разговор, Уилл? Не могу представить, что это было настолько интересно, чтобы оправдать повторное появление скальпеля. Иначе, я думаю, я бы услышал, как доктор дю Морье забила тревогу. Голос искрился восторгом, и было ли это… гордостью? Мог ли Ганнибал на самом деле наслаждаться перспективой того, что Уилл будет спорить с Беделией? Он, конечно, не препятствовал этому. И в последний раз, когда он слизывал кровь Уилла со своего большого пальца… Он видит, что у меня внутри… и ему это нравится. Мысль ударила сильно, то, что жило в его животе, лениво перекатилось, по шее разлился жар. Не один. Он заставил свои конечности расслабиться, просто продолжать двигаться по комнате. Снисходительный взгляд следил за ним, пока он мерил шагами кабинет, наблюдая, как его пальцы расстегивают еще одну пуговицу на шее, больше обнажая ошейник. — Скальпеля нет, — Уилл изо всех сил постарался изобразить озорную улыбку. — По крайней мере, на этот раз. Он продолжал расхаживать по комнате по кругу вокруг того, что, как он знал, он не мог просто оставить в покое. Когда он двигался, его пальцы скользили по мягкой коже кресла Ганнибала, ребристой поверхности колонны, гладкому дереву письменного стола. Ганнибал двинулся следом, каждый шаг совпадал с шагом Уилла. Но кто охотник, а кто добыча? Уилл сделал выбор напасть первым. Слишком жаждал ответов, утешения; он вытаскивал свои тревоги на свет божий, даже если это означало обнажение его более чувствительного начала. — Доктор дю Морье приходила вернуть вам стеклянную крышку после ужина. — Он попытался скрыть соленость в голосе, проговаривая её имя. — У нее также было несколько… убедительных утверждений о моем месте здесь, в этом офисе… с вами. — Уилл взял со стола красную ручку, рассеянно провел ею по нижней губе, оглянулся на Ганнибала и продолжил движение. — Убедительных? — Ганнибал приподнял бровь. — Она снова требует твою голову? — Беделия всегда была… избирательна… в отношении тех, кого я нанимаю. Ничего особенного. Уилл отогнал эту мысль. — Если под избирательностью вы подразумеваете ревность, то я склонен согласиться. Но я не сомневаюсь, что если бы Беделия дю Морье захотела заполучить мою голову, мне понадобились бы обе руки, чтобы удержать ее на плечах. Теплый смешок. — Я подозреваю, что ты прав. — Нежность в голосе Ганнибала задела и без того натянутые нервы Уилла. Достаточно, чтобы остановить его на полпути. — Хотя мне нравится твоя голова именно такой, какая она есть, Уилл. И я верю, что мои руки сделали бы все возможное, чтобы удержать её на шее. — Изогнутая бровь и порочная улыбка были словно мрачное обещание, безымянное, резонирующее глубоко внутри Уилла. Не один. Смирившись, Уилл ухмыльнулся и демонстративно положил красную ручку туда, где он ее нашел, затем отвернулся и продолжил движение. Ганнибал продолжал следовать за Уиллом, бросив галстук на стол, не сводя глаз с каждого его движения, пока размеренные шаги эхом отдавались по паркету. Голодный. Один преследует, другой заманивает… Ганнибал уговаривал его продолжить. — Возможно, это был еще один разговор относительно ее настойчивого желания встретиться со мной, минуя тебя? Уилл отвернулся, водя пальцем по краю рисунка углем. — Считайте это скорее разговором о том, каким я должен видеть вас. И каким вы видите меня. Ганнибал молчал бесконечно долгое мгновение. Два. Уилл попытался расслабить свое тело, выдавливая задержанное дыхание. Наконец Ганнибал продолжил, взял красную ручку, которую Уилл положил на стол, и покатал ее между пальцами. — То, как мы видим себя, может, по самому своему определению, влиять на то, как, по нашему мнению, нас воспринимают другие. Скажи мне, Уилл, как, по-твоему, Беделия дю Морье видит тебя и твое место здесь, со мной? Мне любопытно, учитывая тот факт, что, похоже, это заставило тебя расхаживать по моему кабинету, когда есть более… приятные способы использовать это время. Уилл заставил себя остановиться. Время встать, время взглянуть на то, что охотилось за ним: на эти тревоги, эти вопросы, эту двусмысленность. Он позволил своим пальцам скользнуть вниз по шелковым занавескам в красную полоску, прежде чем повернуться лицом к своему… Кому? Мой кто? Босс? Сэр? Мучитель? Любовник? Вопрос внезапно наполнил его злобой. Хватит этих сомнений. Сжав кулаки по бокам, не сводя глаз с Ганнибала, который стоял (все еще так далеко), он выплюнул эти слова. — Она думает, что я пешка. Незначительная, принесенная в жертву игрушка в великой игре, которой является жизнь доктора Ганнибала Лектера. Шаг ближе. Еще один. Воздух вокруг них затрещал, и Уиллу пришлось приложить немало усилий, чтобы остаться на месте. Глаза Ганнибала потемнели, хотя Уилл не мог точно сказать, от гнева или желания. — Это то, что она думает? Или что ты думаешь? — Сколько их было? — Уилл старался, чтобы его голос звучал ровно, с любопытством склонив голову набок, обдумывая важность вопроса, вопреки стуку своего сердца. — Сколько «Секретарей» было до меня? И сколько их будет после? Я просто стою в середине длинной очереди игрушек для твоего развлечения, растянутой в обоих направлениях? Ганнибал помолчал еще мгновение. Теперь, когда Уилл задал вопрос, он обнаружил, что не уверен, что действительно хочет знать ответ. Он чуть не рассмеялся про себя, осознав, что это вряд ли имело значение; он все равно вряд ли получит прямой ответ. Вместо этого он изучал лицо Ганнибала, которое так часто говорило больше, чем его слова, его выражение лица было непроницаемым, но серьезным, обдумывающим. Когда он, наконец, заговорил, голос Ганнибала был мягче, но не менее голодным и настойчивым. — Откуда берется разница между прошлым и будущим, Уилл? Правда. Уилл знал ответ, свой ответ, чувствовал его нутром. Тем не менее, он обнаружил, что отворачивается к окну, прячась от признания. Призрак его лица казался бледным в темном, залитом дождем стекле, Ганнибал маячил на некотором расстоянии позади него, как дьявол на плече… или ангел… Голос Уилла был грубым, но правдивым. — Моя? До тебя и после тебя. Твоя? Все начинает расплываться. Я явно не первый, но не уверен, что должен ожидать быть последним. — И это то, чего бы ты хотел, Уилл? Жизни, которые мы проживаем, воспоминания, которые мы несем, формируют то, кто мы есть, толкая нас вперед и назад во времени. Тебе так не терпится порвать со своей старой жизнью, оставить все это позади? Поэтому ты взял мой ошейник? Уилл потер лицо. Несмотря на холодный приказ, на железное спокойствие, в словах Ганнибала была такая серьезность, что у него закружилась голова. Это заставило его усомниться в своем гневе, в своих подозрениях. Возможно, он был не единственным, кто сомневался в намерениях, в преданности. Уилл снова повернулся к Ганнибалу лицом к лицу, заставляя свой тон смягчиться. — Мне трудно вспомнить, какой была жизнь до тебя, но я могу вспомнить каждое мгновение, проведенное с тобой здесь, в этом офисе, с абсолютной ясностью. — Воспоминания могут исчезнуть из поля зрения, Уилл, но мы все равно можем осознавать их отсутствие, все еще сожалеть о их потере. Кто из нас может сказать, что мы действительно рады избавиться от нашего прошлого? Шагнуть с этого обрыва навстречу новому и быть вынужденным выбирать, с чем из нас прыгнуть, а что оставить позади. Уилл почувствовал, как его губы сжались в твердую линию. Как ответить? И все же Ганнибал, казалось, был готов смириться с отсутствием ответа, заговорив снова с невозможной смесью мягкости и жара. — Каким, по-твоему, могло бы быть твое место здесь, Уилл? Между нами? Интересно, захотел бы ты вообще того, что соткало твое воображение? Ганнибал снова начал сокращать расстояние между ними, шаг за шагом; его голос был нежным, но глаза блуждали по лицу Уилла, по его телу, снова и снова останавливаясь на ошейнике на его горле. Уилл удивил самого себя тихим смешком. — Я признаю, в том, что я вообразил, есть нечто грандиозное по сравнению с тем, что, как я знаю, является правдой. — Что ты считаешь правдой, Уилл? Теперь он стоял так близко. Уилл поймал себя на том, что реагирует на жар взгляда Ганнибала; это отозвалось в нем таким сильным эхом, что заставило его отступить на шаг, на два. Внезапно он обнаружил, что прислонился спиной к лестнице, ведущей на верхнюю галерею, перекладины врезались в его пятки, икры, спину. Он заставил себя выпрямиться, сосредоточиться на том, что ему нужно было сказать. Правда и последствия. — Я знаю, что вы дали мне этот ошейник, сэр, и я знаю, что хочу его. Я также знаю, что Беделия смогла поколебать мою веру в него всего несколькими отборными словами. Потенциал всего, чего я хочу, и всего, чего я боюсь хотеть… — У него вырвался вздох, когда он замолчал, надеясь, что Ганнибал поймет то, что он не мог подобрать слов, чтобы сказать. Он чувствовал, как борьба покидает его, потребность поднимается в груди, чтобы заглушить ее. Он был именно там, где ему нужно было быть, так почему же он так сильно давил? Ты пытаешься понять, насколько сильно тебе пришлось бы давить, чтобы он отверг тебя? Но Ганнибал был почти рядом с ним, так близко. — Ты должен преодолеть эти потенциальные возможности, которые маскируют твою реальность. — Его голос был бархатным, повелительным: — Прямо сейчас, Уилл, мы здесь. Прямо сейчас мой ошейник на твоей шее, и больше ни на чьей. Ганнибал сократил последнее расстояние между ними, навалившись на него, прижимая его спиной к лестнице. У Уилла перехватило дыхание, когда жар пробежал по позвоночнику. Его голова откинулась назад, тело распахнулось, шея обнажилась, подчиняясь силе тлеющего приказа Ганнибала. — Прямо сейчас, Уилл, ты мой. Да. Та часть мозга Уилла, которая все еще функционировала, понимала, что они на самом деле ничего не решили — что, как всегда, Ганнибал оставил свои самые острые вопросы повисшими, как Уилл теперь повис на лестнице, как жертвенный ягненок. Но ему было все равно. Его ответ звенел в ушах, единственный ответ… — Да, сэр. Единственная хищная улыбка, и Уилл позволяет себе сдаться. Весь воздух покинул его легкие, когда Ганнибал внезапно протянул руку, зацепив одним пальцем кольцо на ошейнике, притягивая их тела друг к другу, прижимая Уилла спиной к лестнице, перекладины врезались ему в спину, в плечи. Уилл чувствовал жар тела Ганнибала сквозь одежду, все эти слои, все еще разделявшие их. — Повернись, Уилл. — Колени Уилла чуть не подкосились, когда он почувствовал кончик языка Ганнибала, острые зубы прикусили мочку его уха, дразня, моментально исчезая. Ганнибал промурлыкал: — Нагнись и держи лестницу. Уилл немедленно подчинился, повернувшись, чтобы наклониться, ухватившись за перекладину на уровне глаз. Он не смог сдержать вскрика удивления, когда Ганнибал шире раздвинул ноги, и звук быстро перешел в стон от грубого обращения. Ганнибал медленно обошел его кругом, оценивая, заявляя права. С другой стороны лестницы Ганнибал поднес палец к подбородку Уилла, поднимая его голову еще выше, поправляя ошейник так, чтобы кольцо легло точно по центру. Продолжая, пока Уилл не почувствовал руку, горячую, но нежную, надавливающую на его поясницу, заставляющую его выгнуться еще больше, насколько позволяли подколенные сухожилия, поднимающую задницу выше… устанавливая его именно так, как Ганнибал хотел. — Прекрасно, Уилл. Останься. Уилл уже чувствовал восхитительное напряжение этой подчеркнутой позы. Пальцы вцепились в перекладину лестницы, зубы стиснуты. Он попытался расслабиться в нем, привнести грацию и элегантность, которыми, как он знал, Ганнибал мог бы гордиться. Ганнибал достал что-то из ящика своего стола и снова оказался рядом с Уиллом, его теплая рука пробежалась по изгибу спины Уилла, вниз по боку, снимая напряжение в мышцах. Уилл быстро вернулся к этому прикосновению, не в силах ничего с собой поделать. Ганнибал поднял руку перед лицом Уилла, чтобы показать ему свой инструмент для сегодняшнего сеанса: кожаную лопатку, толстую, но гладкую, без сомнения, достаточно тяжелую, чтобы каждый удар проходил прямо через него. — Как ты был добр ко мне сегодня. — Раздался голос Ганнибала, мрачный и голодный. — Какой открытый. Ты хорошо носил мой ошейник, Уилл. Твое место рядом со мной — здесь, сейчас. Уилл чувствовал, как тепло гордости разливается по его груди, по щекам, пьянящая смесь с его растущей потребностью и предвкушением заставляла его разум кружиться, пока Ганнибал продолжал. — И сегодня вечером я хочу, чтобы ты продолжал говорить мне о своих чувствах. Чего ты хочешь. Сегодня вечером я хочу услышать тебя, Уилл. — Да, сэр. Это было все, что он смог выдавить. Уверенность Уилла поколебалась; он чувствовал, что слова уже покидают его, дыхание сбилось, член стал таким твердым, что причиняло боль, костяшки пальцев на ступеньке лестницы побелели. Ганнибал никогда раньше не требовал от него говорить во время сессии, по крайней мере, кроме подсчета ударов. Уиллу всегда позволяли погрузиться в это глубокое, невербальное блаженство. Это было бы наградой и испытанием одновременно. Но прежде чем он успел еще немного поразмыслить, Ганнибал с сильным треском опустил дощечку на его задницу. Как и ожидал Уилл, боль пронзила его насквозь, громкий глухой удар в тихой комнате, компенсируемый тонкой металлической дрожью кольца в его ошейнике, восхитительный контраст тяжелым волнам ощущений, захлестывающим его. У него вырвался несдерживаемый стон, когда он расставил ноги для равновесия, пытаясь сохранить позу, которую ожидал от него Ганнибал. Но Ганнибал уже опускал дощечку снова. И еще раз. Задавая мучительный ритм, ударяя Уилла сначала с одной стороны, затем с другой. Свободная рука Ганнибала вернулась и легла на поясницу, напоминая ему о необходимости сохранять изгиб, о котором он просил, почти невыносимо нежная по сравнению с ударами. Уилл чувствовал, как каждый удар отдается дрожью в его члене, у него перехватило дыхание, глаза зажмурились, зубы стиснулись, когда он ухватился за лестницу для равновесия. — Позволь мне услышать тебя, Уилл. Его голос застрял в легких, загнанный в ловушку каким-то бессловесным животным инстинктом прятаться и просто чувствовать. Но он сделает так, как ему скажут. Дощечка глухо стукнула его по штанам, напоминая, призывая просто слушать и повиноваться. Уилл испускает долгий, низкий, тяжелый стон, заставляя себя открыть глаза, возвращаясь к ударам, пытаясь прочувствовать их. — Спасибо, сэр. Мне… это нужно. — Это было все, что он смог выдавить, пересилив прилив возбуждения. — Хорошо, Уилл. Дай мне больше. — Тон Ганнибала был голодным, подстрекавшим его продолжать. — О боже, сэр. Так хорошо. Пожалуйста… — Уилл уже чувствовал, как жар разливается у основания позвоночника, когда он сильнее сопротивлялся ударам, требуя еще, еще, еще. — Что «пожалуйста», Уилл? — Никаких сбоев в этом безупречном ритме не предвиделось. Ганнибал не отпускал его, удары опускались снова и снова в восхитительных вариациях. Уилл едва мог собраться с мыслями, выгибаясь назад под ударами, даже когда хватался за перекладину лестницы, команда Ганнибала была такой же сильной, какой могла быть любая веревка — но преследовать… преследовать что-то… — Черт. Пожалуйста. Сэр. Сильнее. Еще. — Дрожь потребности вырывалась из него с каждым ударом. Ганнибал немедленно подчинился ему, но только на несколько ударов, прежде чем снова отступить. Уилл обнаружил, что почти извивается в воздухе, гоняясь за ощущениями, его член был таким твердым, что он знал: единственное, что удерживало его на месте, — это безымянное желание большего. — Это то, чего ты хотел, Уилл? — Поистине дьявольский тон, но напряженный, полный ожидания, подстегивающий его. Уилл услышал рычание, исходящее из его собственной груди. Намеренно рискуя своей позой, он бросил взгляд через плечо. Ему нужно было увидеть Ганнибала, нужно было увидеть его лицо. И он был вознагражден. Ганнибал покраснел, его глаза горели, желая его, бросая ему вызов… — Скажи мне, что тебе нужно. — Голос Ганнибала звучал тихо, как приказ, но Уилл слышал напряжение, испытывающее эту железную сдержанность. И все же удар врезался в него, толстый, твердый, увесистый, но каким-то образом смягченный ткань его штанов заглушала любую настоящую боль, высокие ноты были вырваны из симфонии ощущений, осталась только приглушенная основа. Это было всем, но все равно недостаточно. Уилл издал дикий вскрик разочарования. Ганнибал, казалось, почти целенаправленно смягчал удары, заставляя его работать на них, подталкивая его заговорить. Этого было достаточно, чтобы заставить слова слететь с его губ. — О, черт. Пожалуйста, сэр… Ганнибал… Я хочу. Мне нужно… еще… — Это было все, что он смог выдавить, прежде чем издать гортанный стон, надеясь, что этого было достаточно. Ткань его штанов теперь казалась невыносимой преградой. Между ним и дощечкой. Между ним и Ганнибалом. Ганнибал внезапно замер, одна рука все еще мягко лежала на его пояснице, пока Уилл тяжело дышал, оправляясь от ударов. Голос Ганнибала был опасным мурлыканьем. — Покажи мне. Ошеломляющий прилив благодарности захлестнул Уилла с головой. Этого было достаточно. Больше не нужно было говорить, просто действовать. Уилл даже не был уверен, чего он хочет, знал только то, что он больше не мог выносить барьер между ними. Он бросил отчаянный вопросительный взгляд через плечо, разминая руки, прося разрешения убрать их с лестницы. Глаза Ганнибала были бездонно черными, зрачки расширены. — Я сказал, покажи мне, Уилл. Уилл заставил себя разжать пальцы, костяшки пальцев ныли от того, что он вцепился в перекладину лестницы. Он изо всех сил старался оставаться согнутым, как ему было сказано, но встретился взглядом с Ганнибалом, когда его руки медленно опустились к поясу. Небольшая пауза, чтобы посмотреть, остановит ли его Ганнибал, но его встретил только этот пылающий огонь, ничего не говорящий, ничего не приказывающий, но, тем не менее, подстегивающий его. Неуклюжими пальцами, пока он быстро возился с пряжкой, Уилл отбросил свою неуверенность в сторону, расстегнул ремень и брюки, одним плавным движением стягивая их и боксеры вниз, чтобы полностью обнажить себя. Больше никаких барьеров. Больше никаких стоп-линий. Больше никаких фортов. Ганнибал сказал ему показать, что он хочет, и он сделал именно то, что ему было сказано. Внезапно его слова перестали казаться такими далекими, голос стал чистым и сильным. — Пожалуйста… сэр. Мне нужно почувствовать вас. Он скорее почувствовал, чем услышал низкое сопение человека рядом с ним, более резонирующее в его животе, чем даже удары дощечки, опасное, дикое. Пьянящее чувство триумфа от того, что он нарушил эту хладнокровную команду. Звук падающей на пол лопатки вырвал у него отчаянный вздох. Да. Пожалуйста. В порыве силы и удивления Ганнибал внезапно протянул руку вперед и, зацепив двумя пальцами кольцо на ошейнике, развернул Уилла, увлекая за собой, он повернулся, все еще грациозный, и двинулся: один шаг, два, три. Одним плавным движением Ганнибал развернулся, чтобы сесть на ближайший кожаный диван, потянув Уилла вниз и перекинув его через свои колени, задница Уилла оказалась в воздухе, полностью обнаженная, дыхание вырывалось из его легких. Ганнибал отпустил кольцо ошейника, но вместо этого так же быстро схватил Уилла за волосы на затылке, прижимая его вниз и вдавливая его лицо в кожу дивана. У Уилла перехватило дыхание, когда он почувствовал, как теплая рука, эта рука, его рука, мягко скользит по обнаженной коже, вверх по задней поверхности бедра, вверх по заднице, долго и медленно, невероятно декадентски. — Это то, чего ты хочешь, Уилл? Скажи это. Без колебаний. — О боже, да, сэр. Пожалуйста. Ганнибал. Сделайте это. Ганнибал не терял времени даром, его ладонь с силой опустилась на его кожу, и разум Уилла вспыхнул белым пламенем. Он даже не мог распознать звук, который вырвался у него, когда Ганнибал начал шлепать его. Тяжелое, твердое, мягкое, жгучее, все это прорывалось сквозь его тело и разум, как звезды, ставшие плотью. Наконец-то полная симфония ощущений, именно то, за чем он гнался, полные и яростные нюансы восхитительного наказания и награды, объединенные в одно целое. Совершенство. Несмотря ни на что, Уилл мог представить все это в своем воображении, перекинутым через колено Ганнибала, голую руку Ганнибала на своей заднице, одну руку, сжатую в кулак в его волосах, удерживающую его, сама интимность всего этого угрожала полностью разрушить его и собрать заново. Теперь стоны Уилла были постоянными, его член уже подводил его к краю. Он пытался удержаться, не врезаться в бедро Ганнибала, но по мере того, как один идеальный удар сыпался за другим, он понимал, что долго не выдержит. И Ганнибал… звуки, которые он издавал, тяжелое дыхание… Уилл чувствовал это своей грудью, прижатой к бедрам Ганнибала. Этого было достаточно, чтобы заставить его умолять об освобождении, хотя он никогда не хотел, чтобы это заканчивалось. — О черт, сэр… Я не могу… собираюсь кончить. — Выдохнул он сквозь стиснутые зубы, пока звук каждого удара наполнял воздух. -Нет, Уилл. Ты будешь ждать моего слова. Я с тобой еще не закончил. Тон Ганнибала проник внутрь него и что-то вырвал. Сердце Уилла распахнулось, даже когда рука Ганнибала продолжила свою работу, его насущный императив повиноваться, дать Ганнибалу все, что ему было нужно от этого, быть всем, кем он хотел, благодарность угрожала выплеснуться из него волнами, этот шанс дать временно пересиливал его собственные потребности. — Мммм. Черт. Да, сэр! Уилл сжал кулаки, закрыл веки и приказал себе держаться, ждать команды Ганнибала, отдать каждый атом себя в руки Ганнибала, его желаниям. Животный стон прозвучал из глубины его горла, его единственного клапана давления против удовольствия, угрожающего сотрясти его на части. Уилл знал, что его задница, должно быть, вишнево-красная, горячая, каждый удар между шлепками отдавался биением его сердца. Уилл парил, оседлав волну ощущений, обжигающий жар руки Ганнибала был его единственной опорой, пока Ганнибал не издал гортанный стон, когда посыпались его последние удары, почти торжествуя, как будто наконец освободился от своих собственных уз. Уилл почувствовал, что теряет хватку: этот звук, ускользающий контроль Ганнибала, это было слишком, независимо от полученной команды. — Так близко… Пожалуйста… Последний сокрушительный удар по его заднице, и Ганнибал внезапно поднял его за волосы, только для того, чтобы поставить на колени на ковер, Ганнибал стоял над ним, возвышаясь, угрожая. Член Уилла был твердым, он задыхался, пытаясь удержаться. Выражение лица Ганнибала было воистину хищным. — Кончай для меня, Уилл. Я хочу видеть, как ты трогаешь себя. — О боже!.. Спасибо вам, сэр! Уилл прочувствовал эти слова так же глубоко, как и то, что внутри него нарастает освобождение. Глубокая и всепоглощающая благодарность захлестнула его, когда его глаза встретились с расплавленным пламенем взгляда Ганнибала. Его рука едва успела обхватить член, прежде чем он кончил, сильнее, чем когда-либо в своей жизни, дергая снова и снова в кажущихся бесконечными спазмах, голос хрипел, срываясь на крики. Он не мог дышать, ничего не мог видеть, судорожно втягивая воздух, пытаясь удержать равновесие, руки тянулись к Ганнибалу, хватались за его бедра, за живот, пальцы цеплялись за пояс Ганнибала, чтобы не упасть. Уилл вздрогнул, когда пальцы Ганнибала крепко запутались в его волосах, крепко удерживая его, пока он приходил в себя, снова становился самим собой. Но когда его дыхание медленно вернулось к чему-то, приближающемуся к норме, Уилл понял, что все еще слышит хриплое дыхание Ганнибала, животную, необузданную потребность в нем. Он заставил себя открыть глаза, сердце одновременно разрывалось и воспарило при виде этого… Ганнибал был явно возбужден, грудь поднималась и опускалась с каждым тяжелым вздохом, губы были приоткрыты и влажны. Его глаза горели, когда пальцы еще крепче вцепились в волосы Уилла. Сияющий. Уилл не думал, просто позволил словам слететь с его губ. — Пожалуйста, сэр. Позвольте мне. Он просто хотел отдавать, и отдавать, и отдавать этому мужчине все, что он когда-либо мог пожелать, благодарность горела в нем, как клеймо. Его пальцы медленно двинулись вниз, пока он удерживал жесткий зрительный контакт, напряженный, как будто он приближался к какому-то дикому существу с когтями и зубами наготове и ждал. Уилл прикусил нижнюю губу, когда медленно, очень медленно расстегнул пуговицу одной рукой, а другой поднял руку, чтобы сильно надавить на толстый член Ганнибала, заключенный в клетку из тонкой шерсти. Ганнибал издал стон, пальцы сжались в волосах Уилла на секунду, две, три… пока Уилл не потянулся, чтобы расстегнуть молнию, и… его сердце упало, когда он увидел, как огонь внезапно угас в этих пылающих глазах, а пепельные брови сошлись на переносице… услышал момент, когда этот восхитительный стон перешел в разочарованный вздох, когда Ганнибал схватил его за обе руки, опуская их вниз и отводя в сторону. Ганнибал резко отвернулся, замыкаясь в себе, пока застегивал брюки, пытаясь привести себя в порядок, плечи все еще вздымались от усилий восстановить контроль, дыхание было тяжелым, когда он выдавливал грубые слова сквозь стиснутые зубы. — Нет. Хватит, Уилл… Я не буду… Ты не… Уилл ни разу за все время их совместной жизни не видел, чтобы Ганнибал терял дар речи; и хотя что-то порочное внутри него трепетало от этого, торжествуя, что он может быть причиной такого, опустошение все еще угрожало. Быть отвергнутым, когда он был так близко, быть лишенным шанса отдаться этому мужчине, который дал ему так много, — это заставило ту штуку внутри него перевернуться, подняться и дать волю чувствам. — Черт возьми, Ганнибал, посмотри на меня! — Уилл вскочил на ноги, повысив голос, хотя сердце бешено колотилось в груди. Ганнибал, очевидно, хотел этого, почему он отрицал себя? Отрицал их? — Я не собираюсь трахать тебя, Уилл. Это было сказано так спокойно, что Уилл почти не мог в это поверить, немедленно подавив свой праведный гнев. Сказанное отбросило его на шаг назад не менее эффективно, чем если бы Ганнибал положил ладонь ему на сердце и толкнул. Он почти зачарованно наблюдал, как Ганнибал медленно поворачивается, безупречный костюм неумолимо возвращается на место, и только железная воля удерживала его в месте над едва скрытым пламенем внутри. Но этого было достаточно. Ганнибал не дрогнул, и хотя его тон был жестким, грубым, его слова были ясными, неоспоримыми. — Не обольщайся, Уилл, ты дал мне сегодня все, о чем я мог просить, и даже больше. Ты был… идеальный. Но мне нужно, чтобы ты выслушал меня сейчас. Тебе нужно уйти. Мне нужно, чтобы ты ушел. Пожалуйста. С этими словами Ганнибал подошел к нему вплотную и, протянув руку, быстро расстегнул его ошейник. Уилл вздрогнул, холодный воздух ударил ему в горло, когда он упал в руки Ганнибала… руки, которые совсем недавно были такими горячими на его коже. Даже по сравнению с тем первым разом, потеря ошейника теперь заставила его чувствовать себя шокирующе опустошенным, полностью и бесповоротно выбитым из колеи. Его рот открывался и закрывался для полусформулированных протестов, разочарованных, сбитых с толку, злых… но каким-то непостижимым образом его разум все еще вертелся вокруг глубокой благодарности, благодарность все еще захлестывала его волнами, это неоспоримое желание ответить взаимностью, дать Ганнибалу все, что ему может понадобиться, взять, отдавая. Двойственность его чувств привела его в полную растерянность. Он не знал, что сказать, поэтому Уилл просто вернулся к тому, что знал: он сделал то, что ему сказали, заставив себя выпрямиться, сказав единственное, что мог, чужим голосом в своих ушах… — Да, сэр. Быстро застегнув брюки дрожащими пальцами, Уилл повернулся, чтобы уйти, и направился к двери кабинета на ногах, которые, казалось, были не его собственными, старательно забывая обо всем. Тем не менее, он позволил себе оглянуться назад, желая увидеть лицо Ганнибала, отчаянно нуждаясь в любом намеке на ясность. И хотя выражение лица Ганнибала демонстрировало только ту тщательно подобранную маску спокойствия, которую Уилл видел уже много раз, его кулаки были сжаты по бокам, а глаза… Сердце Уилла распахнулось, когда он увидел, что его глаза затуманились, затравленные, отслеживающие каждое движение Уилла, когда он выходил за дверь, растворяясь в ночи, как призрак. * Он едва помнил, как добирался домой, преодолевая темные участки шоссе, как канавки на пластинке, проигрывая каждое слово, каждый жест, каждую слезу. Покормил собак, рассеянно бормоча; достал из холодильника остатки вчерашнего рагу и съел его холодным прямо из упаковки, тупо уставившись в окно, в непрощающую темноту; неуклюжими пальцами разделся и оставил одежду там, где она упала; почти мгновенно провалился в сон, который казался ничем, только для того, чтобы проснуться невыспавшимся и потным, субботний рассвет водянистым и слабым просачивался через окна, вокруг него столпилась стая. Слова Ганнибала эхом отдавались в тишине. — Я не буду… Ты не… Сидя с чашкой чуть теплого кофе в руках, Уилл вертел эти слова в руках, исследовал их края и впадинки, пробовал на вкус их кислую горечь. — Мне нужно, чтобы ты ушел. Такой особенный способ выразить это. Такой затравленный взгляд… Все бесконечное утро Уилл чувствовал на себе взгляды, немигающие, ирисочно-темные. Слышал отдаленный рокот бархатных команд. Если бы он очень постарался, то смог бы даже представить тяжесть ошейника Ганнибала на своей шее. Но все это было пустым, все притворным. Он размахивал руками. Не было никого под рукой, кто сказал бы ему, что есть на завтрак (так что, к сожалению, у него ничего не было), или что надеть (он схватил поношенный «Хенли» двухдневной носки и сунул ноги в мятые штанины), или какие задачи расставить по приоритетам (к черту эту расшатанную плитку, а сточные канавы могли бы ждать вечно, ему все равно). Но это было так долго, что он мог сидеть и дуться за пианино, бесцельно играя на слоновой кости. Гадая, что Ганнибал делает, где и с кем… Ожидая. Желая. — Пожалуйста. Сэр. Позволь мне. Сэр… Ганнибал. Боже, Ганнибал, пожалуйста, ты мне нужен… Снова и снова, мысли путались, эмоции расплескивались, пока Уилл не понял, что потерял большую часть дня. И к вечеру мысль о том, что все еще только суббота (слишком много гребаных часов осталось заполнить до утра понедельника) — что ему придется терпеть все это снова на следующий день, прежде чем получить какие-либо ответы, какое-либо представление о том, что, черт возьми, произошло прошлой ночью… Сама мысль о том, чтобы провести все воскресенье в таких чувствах, наконец-то вынудила Уилла выйти из дома. Он открыл машину все еще дрожащими руками. Сидел с заведенным двигателем, фары ярко светили в сумрак вечера. Он прокручивал в голове множество исходов. Гнев, неприятие (безработица)… принятие? И вот оно — крошечная искорка надежды. Надежда на то, что под всем этим, черт возьми, скрывалось то, что сдерживало Ганнибала (страх?) пробежал шов желания, такого же глубокого и расплавленного, как-то, что пульсировало в венах Уилла. Эта надежда подстегивала его, толкая прочь от ледяной тишины сельской местности, обратно к огням и шуму города. Но на этот раз не в офис. Вместо этого Уилл обнаружил, что направляется по элегантному адресу в незнакомой части Балтимора. Еще одно трехэтажное готическое чудовище. Господи, Ганнибал. Поговорим о типажах. Дом Ганнибала. Он, конечно, знал адрес, но до сегодняшнего вечера он оставался абстрактным, завуалированным. Теперь все было погружено в темноту, за исключением одной комнаты на первом этаже, длинные серые шторы раздвинуты, сквозь них виднеются каплевидные кристаллы, сверкающие светом (люстра; честное слово, чертова люстра). Уилл фыркнул от смеха, выдыхая раздражение и ужасную, разрывающую душу нежность. С влажными ладонями он сдал задним ходом на место позади «Бентли», аккуратно припаркованного сбоку от дома, и заглушил двигатель, борясь с внезапным приливом волнения, сомнения терзали его незащищенное сознание. Это абсолютно ужасная идея. Субботний вечер — он, вероятно, устраивает званый ужин или что-то в этом роде. Черт, что, если Беделия откроет дверь? Но в доме было темно, и мысль о том, чтобы не пытаться — о том, чтобы вернуться в свой собственный одинокий дом, когда Ганнибал был так близко, — поселила холод и пустоту у него в животе. Уилл сделал один успокаивающий вдох, затем другой. Открыл дверцу машины и вышел. Прошел по аккуратно ухоженной дорожке вокруг дома к фасаду, остановился, когда он навис над ним… Глубоко, чтобы успокоиться, вздохнул, а затем поднялся по коротким известняковым ступенькам к двойным дверям: орех, инкрустированный светлым дубом. Палец Уилла на мгновение завис над полированным звонком, прежде чем он нажал на него, мгновенно отступив назад, наполовину готовый к тому, что его ожидало. Его мысли кружились; хаотичные, рассеянные, скручивающиеся и развевающиеся, как куча сухих листьев на выложенном плиткой крыльце. Слишком поздно собирать их вместе, когда раздаются шаги: уверенные, твердые, его. А потом дверь открылась, и у Уилла перехватило горло, когда он увидел Ганнибала, окруженного ореолом света лампы, с мягкими волосами, падающими на лоб, обезоруживающе непринужденного в красном свитере поверх белой рубашки с расстегнутым воротом, повседневных брюках и тонких шерстяных носках, выглядывающих на фоне мраморного пола. В одной руке он держал наполовину наполненный бокал красного вина. Весь этот эффект заставлял его казаться нервирующе уязвимым, таким беззащитным, что голос Уилла застрял у него в горле. — Уилл? — Сощурив глаза от беспокойства, Ганнибал шагнул к нему, держась свободной рукой за дверной косяк (чтобы не впустить меня?). — Что ты здесь делаешь? Что-то не так? Румянец, вызванный первым вопросом, усилился при втором (Какого черта ты здесь делаешь? Что ты ожидала от него услышать?), и в течение нескольких мучительных секунд все, что Уилл мог делать, это неловко шевелить губами, пытаясь подобрать слова, которые ему не давались. Наконец, он просто кивнул. Выйдя на крыльцо, Ганнибал положил руку ему на плечо; поднес ее к его щеке, изучая взглядом его лицо. — Расскажи мне, — Отпечаток длинных пальцев обжег кожу Уилла. Он прерывисто выдохнул. — Я просто… я хотел… Тебя. Скучал по тебе. Нуждался в тебе. Он поднял безнадежный взгляд на Ганнибала. Пальцы сжались в собственнической хватке. — Уилл. Ответь мне. — Я в порядке, — отрезал он, бросая взгляд через плечо Ганнибала на кремовые стены и каменный камин, на обрывки музыки (Бах?), доносящиеся из восьмиугольного помещения. — Я чему-то помешал? — Его взгляд упал на вино, — У тебя есть компания? В его словах сквозила ревность. Губы Ганнибала слегка приподнялись. — Очевидно, теперь она есть, — Его большой палец коснулся линии скулы Уилла, вызвав дрожь. — и мне любопытно, что могло заставить тебя ехать час в темноте только для того, чтобы найти меня. Уилл беспомощно пожал плечами. — Весь день я чувствовал… я не знаю, будто я… — Да, это так. — Голос Ганнибала был успокаивающим рокотом, но в нем все еще слышались нотки командования. — Проиграл. Мне нужно было… — он тяжело сглотнул, — направление. — Направление? — Пальцы запутались в завитках у него на затылке. — И это все? — Нет. — Он прикрыл глаза, наслаждаясь прикосновением, но сдерживая себя от того, что должен был сказать, в чем должен был признаться. — Мне нужны были… ответы. Что, черт возьми, произошло прошлой ночью? Я был… Я не знаю… обеспокоен… из-за тебя. Медленная ласка кончиками пальцев прекратилась. — У тебя не было причин для беспокойства. — Слой холодной сдержанности сомкнулся, покрывая трещины. Ганнибал поднес бокал к губам. Уилл прямо встретил этот оскорбленный взгляд. — Нет причин волноваться? Господи, Ганнибал… Даже несмотря на его разочарование, пульс Уилла участился, когда он заметил капельку вина на нижней губе Ганнибала. Так близко. Если бы он чуть-чуть наклонился, высунул язык… — Уилл. — Хрипотца в голосе Ганнибала вернула его, моргающего, к самому себе. Красные пятна на высоких скулах, учащенное дыхание в ночном воздухе, отрезвляли. — Думаю, тебе лучше уйти. Мы можем продолжить этот разговор в понедельник. — Черт возьми, Ганнибал. Я не хочу ждать до понедельника. Отбросив осторожность (к черту Беделию и ее пассивно-агрессивные предупреждения), Уилл поднес руку к щеке Ганнибала, легкая щетина под его ладонью была соблазнительным напоминанием о том, что он увидел ту сторону Ганнибала, которую, как он знал, никому другому не позволялось видеть, только ему, — Мне нужно, чтобы на этот раз ты выслушал меня, Ганнибал. Я хочу быть с тобой. Я хочу, чтобы у меня на шее был твой ошейник. Я хочу, чтобы твои руки касались моей кожи, а твой голос звучал в моей голове. Не только в офисе, но и здесь, сейчас… каждый божий день, — Его голос срывается. — Пожалуйста… сэр. Вы просили меня быть вашим. Так позвольте мне быть вашим. Пока Ганнибал стоял неподвижно, слова Уилла эхом отдавались между ними, выражение лица Ганнибала сменялось бесчисленными эмоциями, пока он внезапно не отпрянул назад, отталкиваясь, когда прошипел одно-единственное слово, рассекая воздух между ними. — Довольно. И почти прежде, чем Уилл успел обиженно вздохнуть, дверь между ними захлопнулась. Мгновение немого неверия. Затем непроизвольный шаг вперед. Уилл положил ладони на холодный дуб, прижался к нему лбом. Прерывисто прошептал: «Ганнибал». Мучительный момент тишины, прежде чем раздался глухой стук, дверь слегка задрожала. А если… С тоской, Уилл повернулся щекой в дерево, представляя зеркальное отображение его на другой стороне. — Ганнибал. — его голос дрожит. — Ганнибал. — громче произносит он. Тишина. Смирившись, Уилл наконец поднял голову, чтобы оттолкнуться от двери. Но прежде чем он успел заставить себя пошевелиться, отвернуться, дверь распахнулась, и перед ним предстал Ганнибал с глазами, потемневшими от муки. — Ты хоть представляешь, — выдавил он, — что ты со мной делаешь? Облегченно всхлипнув, Уилл шагнул прямо в его объятия. При первом прикосновении губ Ганнибала к его губам колени Уилла подогнулись, и он схватил пригоршню гладкого кашемира. Притянув Ганнибала к себе, он позволил своим глазам закрыться, рот открылся навстречу настойчивому языку Ганнибала, теплому и влажному, сладкому, как виноград, и с жадным стоном Уилл пососал и прикусил его, пожирая в ответ. Хрип, исходивший из глубины груди Ганнибала, был восхитительным. Уилла прижали спиной к дверному косяку, тело Ганнибала плотно прижалось к нему, его подбородок покоился между теплыми ладонями, принимая поистине декадентский вид. Уилл застонал от прикосновения зубов, прикусив нижнюю губу, прежде чем язык Ганнибала снова проник в его рот, лишив его дыхания. Уилл вернул поцелуй с лихорадочным желанием, вложив в него все, что у него было, наконец-то способный брать и отдавать в равной мере. Жадный до скольжения их губ, совместного дыхания, всепожирающего пыла потребности, в которой слишком долго отказывал. Мой, мой, мой… Твой, твой, твой. Когда, наконец, они оторвались друг от друга, Уилл сморгнул неожиданные слезы, горячие на его щеках, сердце сжалось при виде ответного света, вспыхнувшего в глазах Ганнибала. Теплая рука Ганнибала потянулась, чтобы поймать соленую влагу на большой палец, поднесла его к губам и благоговейно пососала. Дрожь пробежала по спине Уилла. Что теперь? Взгляд Ганнибала потемнел. — Уилл, я… — Послушай… я знаю. Тебе нужно время. Нежная рука убрала завитки с его глаз. — Не так уж много времени. — на губах расцвела печальная улыбка. — Я ожидаю увидеть тебя в понедельник утром, Уилл Грэм. Улыбка, тронувшая уголок рта Уилла была светлой. — Мне следует извиниться? Что я надавил? — голос дрожал, но в нем остался лишь намек на прежнюю заносчивость. — Не стоит. У Уилла внутри все перевернулось от бархатной чувственности тона Ганнибала. Наклоняясь так, что их губы почти соприкоснулись, он пробормотал: — Я собираюсь идти. Но я имел в виду всё то, что сказал раньше — я хочу всего, и я хочу этого с тобой. Но ты тоже должен этого хотеть. Доверие, помнишь? Он оставил ещё одно нежнейшее прикосновение губ, прежде чем снова оторвался и ушел. В конце дорожки он обернулся. Ганнибал все еще стоял на крыльце, на его лице не было улыбки, но глаза блестели обещанием. Обещание, которое, как отчаянно надеялся Уилл, будет выполнено… Ваш ход… сэр.