Клоак маргиналов

      Ацуши никогда не ела шоколад. А может быть когда-то и ела. Она думала о нем, как и все здесь, цепко берегла и отламывала тихо украдкой дрожащими пальцами с метками заживающих от побоев ссадин. Иногда же она шипела, когда сухо-горькая и твердая масса касалась лопнувшей губы после драки.       Сейчас же она впопыхах откусывала хлеб давно гниющим зубом, который она надумывала выбить уже как второй день. Но отчего то страшно, до смеха лениться, пока боль не напомнит о себе и не захочется реветь как резанная свинья.       В любом случае вкус шоколадного продукта давно иссох на языке, даже во снах она его не припомнит. Больно хотелось, очень хотелось попробовать хотя бы чуть-чуть, как запретный плод в райском саду. Блядская Ева и сукин сын Адам, из-за вас мы страдаем, но Бог ненавидит вас больше, чем нас, ведь поставил древо греха в саду на пороге.       — Ацуши, ты сегодня идешь за бутылками, помнишь ведь? — Алекс говорит с намеком, павлиний сын и раб дерьмовой экономики. У него стрелой уши торчат и пенис под болотными, дырчатыми штанами.       Иногда, когда Ацуши и Алекс спят вместе, спят как взрослые куклы, плотный бугор, нет, скорее толстый червяк всегда дышит ей в задницу. Может и потому она всегда просыпается с мокрой, вонючей рукой и полностью расстегнутыми штанами. Первое время она пугалась, тайком плакала в подушку, но затем, как и все тут быстро привыкла.       — Помню.       — Чего грустная такая? — Алекс въедается под кожу, ползет в ней, как паразит и питается тоже за счет других.       — Помоги зуб выбить, — она жалобно смотрит.       Алекс вскидывает брови.       — Болит?       — Болит. Очень сильно болит.       Через пять минут, они сидят на пыльном матрасе в душной комнате. На полу — клеенка, а на ней щипчики и водка, на ней же сидит и Алекс, он ковыряет пальцем у нее во рту. Ацуши презрительно тут же щуриться, сжимаясь, словно гнилой огурец.       — Сиди смирно, — холодно говорит Алекс, от такого тона можно и где-то ненароком сдохнуть.       — У тебя встал, — так же равнодушно попискивает Ацуши.       — Меньше пиздой прижимайся, — вторит Алекс.       Она дрожит.       Он вливает водку себе в рот, тут же кашляя и мрачно хмурясь, затем уже на зуб Ацуши, вставляя меж губ горлышко бутылки с ободранной этикеткой, заливая весь рот. Алекс искусно обматывает ниткой зуб, на что Ацуши тут же кричит от боли, но Алекс, будто в берушах, будто в танке, другой конец веревки уже условный врач цепляет на ручку двери.       На немой и испуганный взгляд Ацуши, он пожимая плечами, отвечает сухое:       — Так делают в детстве.       Накаджима косо щурится. Она не понимает Алекса. Что такое детство? Он не цыкает и не ругаться, лишь, вновь используя незнакомые слова, объясняет.       — Я дерну за дверь и зуб выпадет.       — Будет больхно? — жеванно спрашивает жертва гнилого зуба.       — Очень, — тут же довольно улыбается Алекс.       Он смотрит на нее ласково, таким тупым взглядом, дурацким и восхищенным, как ни на кого из их банды, так обычно глядят на собаку. Дантист поправляет ломкие и жирные траурного цвета волосы назад и незаметно другой рукой нащупывает щипцы. Ацуши, как любая собака — чувствует, ощущает эту трубящую в голове опасность. Она дёргается, кричит, плачет, сразу пытается вырваться, но крепко зажатые волосы в кулаке не дают ей сделать желанное.       — Сиди! — гнев стучит в глазах Алекса.       — Не надо… — плачет она.       — Закрой глаза, — просит парень. — Закрой я сказал! — вторит гневно он.       Ацуши все же была послушной собакой.       Ресницы дрожат, но свинцовые веки в тот же момент закрываются в страхе. Щипцы лезут в рот, вкус спирта и соли на языке, слюни стекают по подбородку, затем что-то сжимается вокруг зуба. Накаджима сидит в тишине и тут же пытается вспомнить вкус той самой горькой шоколадки, но вновь не выходит. Затем медленно, тревожно проходит секунда и сразу вылетают в комнате два звука: хруст и дикий, резкий и отчаянный крик полной боли.       Кровь попала на замыленные жиром футболки и засаленный матрас с клеенкой, щипсы падают на пол, а в рот знакомо вставляют горлышко бутылки и вновь горький вкус спирта. Ацуши воет, как сука, глотает водку и затуманено глядит на Алекса бильярдными глазами. Она хочет ударить его, убить и растерзать, увидеть его павлинью кровь и кишки, но вместо этого устало падает на него, тут же харкаясь кровью.       — Ниткой я хотел тебе подстебать, — начал Алекс, поглаживая жирные волосы Ацуши, — в детстве так обычно делают родители, но… У тебя нет ни черта за куличиками, поэтому за нитку ты шарить не могла никак.       Она молчит, дышит хаотично, взгляд направлен прямо в павлинье сердце.       — Ацуши, — зовет Алекс, поднимая ее подбородок вверх, завороженно смотря на кровавые пятна на лице, — и ты теперь мне помоги.       Непонимающий, потерянный взгляд и губы грубо заткнуты чужими. Слюна, кровь и едкий запах спирта тошно смешиваются в горьком коктейле. Языки сталкиваются, словно хищники в битве за власть: то ласково кошкой пробираясь, толкаясь вглубь, то тут же жестоко разрывая нежность на клочья. Алекс впивается в её губу, тянет и обсасывает, затем резко прикусывает, вырывая приглушенный стон боли, и тут же зализывает рану, снова начиная этот порочный круг.       Когда Ацуши повторяет его движения, вначале нерешительно, а затем с той же жадностью, Алекс вдруг теряет интерес. Он отстраняется, как будто насытившись, и равнодушно облизывает окровавленную губу. Ацуши сплевывает кровь в угол, металлический привкус все такой же горький, как всегда — напоминание о том, что нежности здесь не место.       — Мерзость, иди умойся, — кривиться Алекс.       Ацуши слабо кивает, собираеться встать, слезы все еще возле уголков глаз.       — А, блять, забыл, — протягивает Алекс, — у нас воду же отключили, тогда Мисато болела и на работу не выходила, вот же ж…       Накаджима закатывает раздраженно глаза, берет водку, жмурясь сразу же выпивая остаток, обессилено падая назад. Она вновь пусто глядит в сторону Алекса, а затем в капающий потолок и думает только об одном, проговаривая едва-ли внятно в слух.       — Как же я хочу шоколад.       Утро не спелое, не сочное, оно, как и все, что сейчас находиться в таком гадко сером мире беззубой Ацуши, бесцветное. Язык нащупывает ямку, где раньше стоял зуб, лицо тут же кривиться: еще болит, еще слышно истошный крик в голове. Голые и шелушащиеся пятки становятся на холодный пол и дрожь овладевает телом.       — Ацуши! — противный павлиний голос. — Бутылки! — дерьмовый Алекс, чтоб у него отвалился член.       — Помню я! — глаза скучающе глядят на бутылку, что выскочила из-под тумбочки. — Пошел нахуй…       В следующий момент ей прилетает в голову бутылкой, она кричит, тотчас падая неповоротливой бочкой на пол, царапая колени и задевая до чего сухие локти. Бутылка, к слову не разбилась, но головушка — да. Ацуши инстинктивно прикладывает руку и видит багряную, гранатовую воду. Она дрожит, но оборачивается и пытается смотреть прямо, но все так кружиться и болит, что не выходит.       — Говноедка! Ты думаешь, если ты сосешь мне, то ты можешь говорить дерьмо? — Алекс насмехается, красное лицо перекошено от гнева и смеётся он так же отвратительно.       Ацуши испуганно тотчас быстро качает головой, трясется и судорожно продолжает махать рукой в отрицании.       — Ты думаешь я идиот? — глаза тут же слипаются, Алекс думает о том, чтобы прикончить эту шваль, но от чего-то выжидает, ждет, хмыкает и гневная поза меняется на фальшиво спокойную.       — Иди нахуй… — смакует он. — Разве такими словами могут шлюхи разбрасываться? Особенно, когда этих шлюх кто-то явно добрый и вовсе неравнодушный забирает под свое крыло?       Алекс по птичье поворачивает голову в бок. Ацуши отчаянно хнычет и ползет руками к стене.       — Бутылки… Живо, пока не убил и не трахнул твой мерзкий труп! — он затараторил настолько быстро и громко, что Накаджима спотыкаясь, тут же убежала, куда глаза сверкают.       Ацуши — это белый плотоядный монстр. Она тигр, что по ночам терзает саму себя ногтями. Просыпаться в крови было обычным завтраком, если не думать, что ее тут, в приюте, редко кормят.       Они бояться ее вертикальных зрачков сверкающих в глубине ночи, неестественных белых волос, словно седина. Они презирают ее за доброту и невинность, потому что сами давно этого лишены. Они это дети, воспитатели, одним словом — мрази, хуже тварей нет.       В носу застрял металический запах, перед глазами ржавая клетка. И лицо. Лицо самой гнусной твари, что не стесняется глумиться и терзать ее ноги железными щипцами до посинения — директор приюта, чтоб его.       Она росла в жестокости, живет в чертовой жестокости и подохнет как последняя сука.       После того, как она сбежала с приюта, тигр ей не снился, будто это была влажная фантазия психопата.       Ацуши идет скелетиком куда-то вправо, затем прямо и налево, а потом сново вправо. Она шастает по мусоркам и ищет цветные бутылки, собирая в пакет, чтобы потом сдать и выручить деньги на хлеб. Обычно она занимается пропитанием, Алекс домом, а Мисато коммуналкой и орендой. Ацуши хотела тоже пойти на работу, хотя бы дворником или на… нет, туда ее не возьмут, ведь в основном студенты в комбини работают. Алекс запрещает ей идти на работу, возможно боится, что она уйдет, сбежит, как его мать проститутка, а может быть хочет по унижать ее еще. Но Накаджима тайком читает объявления, думает и хочет начать копить, но пока боится, ведь Алекс может найти заначку и тогда ей точно придётся туго.       Мимо проезжают машины, Ацуши, каждый раз видя фонари, пытается выпрямить спину и плечи, чтобы было не так стыдно ей самой идти, но помятая, ношеная уже кем-то одежда, липкие волосы и кровь - очень мешают этому процессу, уж особенно бутылка в руках. Это слишком мерзко, чтобы касаться.       Она — мерзость.       Накаджима останавливается между переулочков, глядит на солнце и хохочет до упаду, представляя себя героем из аниме, но потом смех тут же стихает, бутылка падает из рук и разбитое стекло ранит ногу и душу, ломает сердце на ломтики до слез, до настоящего женского рева и мяса. Она опускается на колени и воет, в руках сжимая объявление о работе посудомойкой.       — Достало, как же это все достало…       День за днем она идет за бутылками, было ощущение, что их уже и не осталось, вороны съели или местные бомжи. День за днем она получает гроши и покупает на них только дешевую колбасу и хлеб. От бутербродов Алекса уже тошнит и хочется блевать желчью.       Они сидят за одним столом: Она, Алекс, ковыряющийся в носу и хлебе, бледная Мисато, что глядит сквозь нас и бухущий в хлам Кадзи. Он обычно спит где-то в углу, не появляясь часто на кухне.       — Как день прошел? — Алекс лениво глядит на унылый и дырчатый хлеб.       Макушка болит и на ней все еще кровь.       — Норма…       — Можешь не отвечать, знаю, что никак.       Он грустно улыбнулся, помог Мисато лечь на постель и принес воды Кадзи. Когда Ацуши смотрела на это, ей до гнусного и больного, казалось, что она здесь мебель, ее никто не замечает и никто не дает воды и не укладывает спать, как Мисато. Ей хотелось тоже заболеть и быть тем, кто получает заботу, но, увы, не получается, не выходит, все идет не так, как хочет того Накаджима, на то она и человек. Но при этом…       В искрящих молниями розетках, ободранных и пятнистых обоях, побитых чашек, плесневелых консервах, воняющих мочой пижамах — Ацуши находила уют, потому что не знала, как по-другому жить, не знала, как жить где-то еще, кроме клоака маргиналов.       Воду дали, правда, холодную. Ацуши мылась быстро, натужно, ногтями сдирая кожу до красноты и долгожданной чистоты. Скрип двери и она дрожит, трясётся, но не от холодной воды, а от похотливой улыбки Алекса. Он снимает с себя вещь за вещью, Ацуши считает про себе один, затем два, он заходит к ней в холодный и неприветливый душ, и сам становиться грубым и неотесанным. Он евством сильно прижимается к ягодицами, грудь к спине, пенис к анусу. Он сладко стонет и сжимает спелую грудь, беря один шарик, теребя другой, начиная делать быстро ритмичные движения хуем туда-сюда. Ацуши на счете три, четыре. Пять, шесть — головка внутри нее, тяжелый вздох и стонущий другой. Семь, восемь — он полностью в нее вошел, крики и маты, наслаждение и боль. Девять, десять — кончает на спину и целует в мокрый засос, а затем в макушку. Ацуши на одиннадцати позволяет себе реветь, этого не видно, да и она никогда не держалась больше одиннадцати. Но сегодня Ацуши сама хочет начать счет.       — Алекс, я хочу пойти на работу, — она томно поворачивается, слегка подпрыгивая, покачивая грудь, опускается на колени перед Алексом, беря в руки вялый пенис.       — Нет, за руки не дам, за минет — да, — Алекс самодовольно тотчас улыбается и в тот же момент охает, когда она берет полностью его член в рот.       — Ох, блять, — Алекс кусает губы и возводит в экстазе глаза к потолку.       — Работу, разрешение, хочу… — прерывисто, впопыхах шепчет Ацуши, еще натужнее начиная сосать.       — Хоро… — Алекс прерывается на стон и член обмякает во рту, он смотрит на существо внизу и велит: — Проглоти и будет работа.       Она глотает, он гладит ее по голове и уходит, завернувшись в полотенце. Видя, как дверь закрылась, она садиться перед унитазом, сует два пальца в рот и разворачивает желудок наружу, мрачно смотря на пол заплаканными глазами.       В этот раз она досчитала до двенадцати.