Клоак маргиналов

      Ацуши встала рано утром. За деревянными ставнями с облезлой зеленой краской кто-то вырыгал рассвет солнца. Руки теребили ношенный кем-то пиджак и подтертые штаны. От них пахнет дряхлой пылью, но их хотя бы не ела моль. Сносно? Сносно. Лучше, чем облезлый свитер и кровавая футболка с шортами. Накаджима прислоняет голову к рукам, ужасно нервничая.       Она, наконец-то, идет на работу.       Идет — это вяло. Ищет — вот тут то и оно. У нее в трусах скомкано три объявления с того времени, как она, горбатясь, собирала бутылки. Все-таки, она не настолько тупая пробка как думал Алекс, а может и тупая раз оказалась в этой полной яме дерьма.       Она семенит к кухне, видя, как на двух скамейках лежит, растекаясь ручейком, Мисато. Еще чуть-чуть и она бы свалилась, но каким-то хуем все еще балансирует. Глаза бездумно направлены в потолок, если бы не тело, Ацуши подумала, что Мисато умерла и это ее сильно бы расстроило. Денег и так не было, а тут минус мясной финансовый актив. Но дело не только в этом, Накаджиме, правда, было бы грустно, если Мисато, бедная, скончалась бы тут, в этом месте, ведь для Ацуши, Мисато, пожалуй, один единственный адекватный человек в бараке.       — Чего лежишь тут? — хрипло спросила Ацуши, решив, наконец-то, подать голосочек.       Мисато лениво поворачивает голову к ней.       — Тебя ебет?       Накаджима, обидчиво скуксилась, мотая головой. Ну или почти адекватная.       — Ты такая колкая с утра, — цокнула она, решив сделать Мисато замечание. — Колкая до противного, нет бы, блять, пожелать доброго утра?       Ацуши выжидающе уставилась на девушку, подняв одну бровь, в глазах искрилось напускное, нежели реально, небольшое раздражение.       — Зайка, — вяло протягивает Мисато, — тебе сладенький сон приснился? Походу да, раз ты вот так с нехера решила, что все должны по твоей хотелке быть улыбчивыми жополизами утром. Мне таких придуроков, поверь, по горло хватает на работе.       На последнем слове Мисато делает пальцами выстрел в череп, тут же вспыхнув как спичка, начиная бурно высказывать:       — «Доброе утро, Мисато-сан! Вы опять без обеда, Мисато-сан? Ой, вы не можете скинуть денег на охрану? Вы ведь уборщица, маленькая ЗП, мы все прекрасно понимаем», — кривляет она фразы коллег по работе, делая в конце вердикт, почты выплевывая, — Тупые мрази, что родились удачно, нихуя вы про нас не понимаете.       Ацуши хлопает глазами, а затем слегка усмехается, у нее взгляд на долю секунды потеплел.       — Я, порой, забываю, что ты с утра без настроения.       Мисато пожимает плечами, отвечая нехотя:       — Для кого утро, для кого ночь. Я еще даже не ложилась, жду когда включат воду.       Накаджима тут же встрепенулась.       — А ты заплатила за счета? У нас будет горячая? — протараторила она, мысленно желая на все ее вопросы получить ответ «да».       Мисата посмотрела на нее тупым взглядом, поворачивая голову назад, впиваясь в нерадивый и неказистый потолок, слегка сузив непроизвольно глаза, когда на лицо попало солнце.       — Болеешь? Моей зарплаты, твоими бутылками и темками Алекса — мы все равно едва концы с концами сводим, а тут вода горячая. Радуйся, что она вообще есть.       Обе девушки вымученно вздохнули.       — А ты чего так рано встала? Из-за Алек… — начала было Мисато, как Ацуши ее тут же резко перебила.       — Мы не поднимаем тему меня и Алекса, ты будто бы сама не знаешь, не слышишь и не понимаешь, хватит, — процедила она сквозь зубы. Ацуши идет на работу, поиски ее, не важно, ей в любом случае не нужно каждый божий день напоминать про Алекса.       Мисато цокнула, тихо шепча себе что-то под нос. Между девушками повисло на миг неловкое молчание.       — Я иду искать работу, — призналась Накаджима спустя минуту, переминаясь на одном месте, рукой расчесывая бедро.       Мисато встала со стула и протяжно, почти долго глядела девушке в глаза, от чего забегали мурашки по коже, но скорей от холода. Сердце тотчас бурно застучало, почти тараня кости грудной клетки, когда Мисато по своятски, как мама, грустно улыбнулась Накаджиме.       — Прости, Ацуши. Я временами забываю, что ты еще та малышка, — прошептала тихо она, нежно взяв за руку Накаджиму. — Ты попала сюда, когда тебя было десять и вот ты уже пятнадцатилетняя девчушка.       Ацуши подняла брови в удивлении, будто на мгновенье забыла сколько ей лет. Она тут же подошла поближе к соседке и крепко схватилась за нее, утащив в крепкие объятия. Глаза обрели маслянистый блеск, будто вместо трупных червей, заменив хрусталик, светило яркое солнце. Но солнце — звезда. Ацуши — звезда мертвая, рано сорванный цветок, слезы по щекам разбитым стеклом и все она сплошная рухлядь и свалка, штопанная из кусочков насилия и редких элементов нежности.       Мисато наклоняется к ее уху и шипит как кошка.       — Делай все, как считаешь нужным, пошел он нахуй.       Ацуши вжимается ближе, жадно тянется к чужому теплу, ноздрями вдыхая аромат невиданной мягкости и поддержки, которая смешалась с нужной заботой и гневом. Ее глаза расширены, зрачки опасно сузились, они вертикальные, похожие на глаза дикого зверя.       Корни цепляются давно за Алекса и подпитываются ее падалью и кровью. Тигр внутри давно бушует. Он хочет разорвать каждого ненавистного ей человека, разорвать в клочья вены, как обрезанные провода на столбах после грозы, съесть тухлые яйца, поганое сердце и насладиться до чего отвратительно тупым мозгом Алекса. Ацуши страшно. Она не такая. Она — не тигр. Она неуверенная, слабая и закомплексованная идиотка, ни бе, ни ме, реветь и зашить рот. Но иногда Ацуши огрызается, стукает зубами, материт Алекса и сейчас идет против его желаний. Она жутко и запредельно быстро меняется, тигр внутри орет, вопит диким криком и царапает потроха когтями. Чем старше Ацуши, тем слабее клетка, что была заперта пять лет назад.       Тигр скоро будет свободен.       А она тоже будет свободна? Нет. Она либо будет мертвечиной, остатками еды между зубов, пойди да и подковыряй зубочисткой, либо останется шлюхой Алекса, трахни, кончи и накричи. Сплошная, блять, веселуха.       Накаджима сглатывает гнев, вновь запирая ржавую клетку внутри себя. Она ослабила хватку, отодвигаясь, кидая взгляд на двадцатилетний сундучок жизненного опыта перед ней, не отрываясь, разглядывая карий цвет глаз, угрюмое с отеками и мелкими морщинками лицо.       Мисато вертит кончиками пальцем сеченные кончики вороньих волос, о чем-то задумавшись. Затем она кинула взгляд на Ацуши, быстро схватив ту за руку, весело щебеча:       — Пойдем! Я тебя подстригу, моя дорогая. Ведь на работу нужно идти в новом уверенном образе, правду ведь говорю? — Мисато слегка улыбаясь повернулась к Ацуши, на что та смущенно кивнула. Бледный розовый румянец испортил пятнами серые худые щеки.       — Я не… — начала была Ацуши, как Мисато ее перебила:       — Идем, — протягивает слово, тащит еще натужнее.       Ацуши, смирившись, тяжело вздыхая, покорно кивает. Она знала, что Мисато хотела стать парикмахером, но для этого нужен опыт, а ее пока не берут в таких заведения.       — Веди мой капитан.

***

      Весеннее теплое утро. Улицы портового городка забиты тухлой консервной из людей и разноцветными машинками, будто килька в томате, не иначе. За переулком курят какие-то малолетки, прогулявши уроки, угорая с тупой херни. Студенты рубятся в интернет клубах, задротя в перерывах между сессиями и перекурами. Ацуши стоит перед витриной ошеломленно трогая себя за жиденькие волосы. Серебряные пряди ровно спускались ниже подбородка, пиджак красиво сел на костлявую талию, а черные штаны хоть и отличались по тону, но хитро и умело подходили к сероватым кроссам, что были чищены слюной хозяйки.       Ацуши, внимание, успела заскочить даже в ледяной душ, чтобы быть, как они, чувствовать, как они. Быть нормальной, быть как проходящие мимо люди, которые совсем не бояться унизительных взглядов и холодной брезгливости. Самое главное, что…       Все хорошо, пока она жива.