Клоак маргиналов

      Ацуши пробиралась кривыми закоулками, петляя меж домов, точно загнанный зверек. Улицы были наводнены людьми — до одури, до тошноты воняющей толпой. Ее чуткий нюх стал для нее истинным дерьмом: воздух, тяжелый и липкий, полнился раздражающей смесью дешевых пряных духов, застарелого пота, едкого лака для волос и… выпечка?       Кажется, она наконец дошла до последнего адреса из помятого объявления. В прочих местах брать ее наотрез отказались с той самой приторной, издевательской вежливостью, за которой скрывалось лишь холодное равнодушие: «Мы подыскали другого, более подходящего кандидата», «Оставьте номер, мы вам перезвоним» — и бла-бла прочее тупое, выхолощенное вранье.       Пекарня носила название «Усакипан». Рейтинг ее, судя по всем отзывам, едва ли поднимался выше сточной канавы, респектабельная публика обходила это заведение за версту. Накаджиме было ой как решительно все равно. Ей не претило быть кем угодно и где угодно, лишь бы зацепиться за деньги. Даже напротив — отсутствие богатых ее успокаивало: Ацуши ни имела ни малейшего понятия, как держать себя с богачами, да и сомнительная репутация места давала маленький шанс, что на ее несовершеннолетие и убогую одежду закроют глаза.       Дверь отворилась с жалобным, дребезжащим звоном колокольчика. Уличные сумерки уже дышали колючим холодом, от которого плечи невольно передернуло зябкой дрожью. Ацуши поспешно скользнула вглубь помещения, где за кассой обнаружила молодую женщину с лицом, на котором застыла печать вечного неудовольствия. В руках та сжимала обгрызенный карандаш, а под локтями ее грудились до ужаса неопрятные, измятые бумаги.       — Здравствуйте, я к вам по объявлению... — робко начала Ацуши, стараясь придать взгляду уверенности. — Еще ищете кого-то?       Глаза, несмотря на внутренний похуизм, приветственно оглядели занятую женщину. Она даже не подняла головы, лишь желчно и громко воскликнула, ткнув наманикюренным пальцем в свои записи:       — Вы что слепая? Не видите, что я кассу свожу?       Раздражение сочилось из нее, как гной из прыща. Опешив от столь дружелюбного приема, Ацуши лишь часто закивала, оставшись стоять на одном месте, не зная куда себя деть. Все всегда такие недовольные ворчуны. Наконец, не выдержав метаний девчонки, кассирша тотчас рявкнула:       — Да не стойте же над душой, господи! Сядьте вон там, — она небрежно махнула рукой в сторону самого дальнего столика у окна. Ацуши послушно побрела туда, неуютно садясь за столик, руками машинально разглаживая складки мятого пиджака, пока женщина не бросила через плечо.       — Сейчас все пересчитаю и поговорим.       — Хорошо, — шепнула Ацуши. Теперь ей стало ясно, почему рейтинг заведений был низкий. Если сюда заходить поесть, то аппетита и вовсе не останется. Но обида не находила отклика в ее душе, нет сил как-то злобно отвечать на выпады. Это ведь Ацуши больше всех нужно хоть как-то устроиться, а создавать себе проблемы на ровном месте не входило в ее планы. Она привыкла терпеть. Она стойко выносила несносный нрав Алекса, она, губкой впитывала гнев Мисато. Казалось, ей все было по плечу. Сегодня она должна получить эту гребанную работу, иначе никак.       Спустя пол часа томительных разглядываний интерьера и своих заусенцев на руках, женщина позвала Накаджиму к себе поближе, к прилавку.       — Смотрите, — начала женщина, вытирая стол. — Есть целых две вакансии: уборщица и официантка. Скажу честно… личико у вас, прямо скажем, не кукольное. Хорошего чая не ждите, по опыту знаю. А вот у уборщиц ставка хоть и пониже, зато стабильность. График пять через два, платим средне, премий не дождетесь, а в выходной можем и выдернуть… А, и перерыв у нас пол часа. Ну? Устраивает или как? Другого, увы, не предложу.       Ацуши все это время слушала, не прерывая, иногда кивая болванчиком, единственные слова, которые она тут же выцепила: средне платят и график.       — Меня все устраивает, — твердо произнесла она, сосредоточенно сведя брови. — Когда смогу выйти?       — Да хоть завтра, — кассирша вдруг хищно, но довольно, словно кот, улыбнулась. — Официально, сама понимаешь, не оформим, ты уж больно молоденькая. Но платить буду честно, лишние руки здесь в дефиците.       — Спасибо вам... я это очень ценю, — едва слышно прошептала Ацуши, ощущая, как внутри разгорается от радости. Она уже встала, направляясь к выходу.       — Завтра в семь утра быть как штык! — донеслось ей в спину.

***

      Адская это херня — работа! Встаешь каждый день в шесть утра, а возвращаешься в темень, в глухую ночь. Начальник тебя пилит, кормя обещаниями, а коллеги смотрят глазами по пять копеек, не прощая ни молодости, ни успеха. Ацуши не понимала, как Мисато добровольно отдалась в путы рабства, надрываясь в поте лица не только для себя, но и для их общего, убогого быта. Но столь же непонятен ей был и павлин Алекс, который в свои восемнадцать мог бы пойти устроиться администратором в магазин, а не крышевать местных малолеток.       Там, в загнивающей, пропахшей зловонием коммуне, доме, она поделилась новостью о работе только с Мисато, и то неохотно, со скрипом. Это был маленький, но только ее, секрет. Хоть Алекс уже и одобрил это, а иначе было нельзя, она все равно скрывала это. Он ее просто изобьет, пока не начнет забирать всю полученную зарплату. Но Ацуши тоже ведь не полная дура. Наученная горьким опытом приюта, она решила откладывать каждую иену в тайник.       Теперь каждый ее день стартует одинаково: подъем в пять утра, мытье под холодной водой, корка хлеба, опрятные вещи, которые не мнутся, и час ходьбы до булочной, чтобы даже копейки не тратить на проезд, Ацуши лучше сохранит их. Нельзя сказать, что она не привыкла вставать так рано: блядский приют и в этом внес свои корректировки.       — Доброе утро, Юрико-сан! — Ацуши отвесила шустрый, почтительный поклон.       Юрико пекла булочки вместе с помощницей и тут же обсчитывала клиентов, иногда приносила заказы к столику, если клиенты были, скажем, зажиточными. Начальник у них любил экономить, иначе было не заработать на этом месте.       Однажды Ацуши выносила мусор после смены, а за углом стояла Юрико с помощницей. Они щебетали обо всем, да ни о чем, но тут речь зашла о начальстве, и Ацуши решила затихнуть и подслушать, это она умела еще с детства.       — И что, когда будет выплата зарплаты? — помощница слегка нервно прикурила сигарету; ее пальцы на свету лампы слегка блестели жиром, она плохо вытерла их полотенцем. — Два дня задержки!       Юрико тоже щелкнула зажигалкой, выпуская облачко дыма. Уголки ее губ слегка приподнялись в такой легкой и горьковатой усмешке.       — Наш начальник, ну Макото, — уточнила она, — недавно занес крупный конвертик портовцам. Я это уже не раз замечаю. Ну а что ему делать? Сейчас многие так. Крышу надо же иметь, иначе закроется эта шарашкина контора.       — И часто он так заносит? — пытливо спросила помощница, покручивая в руках сигарету и вновь глядя на Юрико.       — Меньше знаешь, крепче спишь, дорогая.       Помощница хмыкнула, туша сигарету, и Накаджима не спеша ретировалась.       Все знали о портовой мафии. Сначала это был беспредел и хаос: ежедневные убийства, изнасилования, грабежи и разруха. Затем, спустя годы, политика изменилась — беспорядки пропали с улиц, а для бизнеса все осталось прежним, как и для нищих, к которым относилась Ацуши. Если бы она контролировала тигра, возможно, ее сила, как эспера, пригодилась бы мафии, и тогда у нее было бы много денег. Она знала, что таких, как она, немного в мире, но также знала, как с ними обращаются благодаря приюту. Память услужливо подкинула образы:       Закрытая белая комната, бледный мужчина с длинными белыми волосами и крики. Они эхом отскакивают от стеночек воспоминаний, ударяя в голову мигренью. Что-то яркое, почти хрустально-хрупкое вырывается из груди, а затем темнота. Сплошное ничего.       Это не то, что хочется вспоминать. Но это то, что говорит ей: нельзя. Выпускать. Тигра.       Вечером, после работы, Ацуши прогуливается в торговом районе. Он стал ее любимым, ведь здесь всегда так красочно, пусть и многолюдно. Тут пахнет вкусно, чем-то почти сахарным. Она зашла в магазин и купила себе книгу «Цветы для Элджернона». Эта книга стала ее первой собственной покупкой: почему-то хотелось купить не еду, не тряпки, а что-то, что будет напоминать, зачем она устроилась на работу.       Глаза сияют в бликах вечерней Йокогамы. Люди идут домой, и ей тоже уже пора. Она спускается по лестнице и идет туннелями между зданий, пока по сторонам не становится все больше дешевых пристроек, шумных пивнух и мусорных дорогах. Ацуши, наконец, дома.       — Где тебя черти носили? — Алекс тут как тут, встретив ее в дверях. Глаз у него подбитый, видимо, малышня тоже умеет давать сдачи, да и у голос у него тяжелый, стальной. Он зол. Она радостная.       — Работала, — спокойно, даже с ноткой гордости, ответила Накаджима, очищая кроссовки на завтра, пряча за пиджаком купленную в тоненьком бумажном переплете книгу.       — Ты ведь сам мне разрешил, — добавила она, напоминая об их сделке. — Возьми пакет, пожалуйста.              — Разрешил, — кивнул он, забирая пакет и возвращая взгляд на девушку. — А у нас что-то меняется в доме, когда ты стала работать?       — Загляни в пакет.       И Алекс заглянул. В пакете было пятнадцать упаковок лапши быстрого приготовления. Ацуши про себя тихо улыбнулась: она знала, что он начнет что-то требовать с нее. Он имеет на это право, пусть забирает все, но, пожалуй, только не ее деньги. Больше у нее своего здесь ничего не было.       — По скидке продавались, вот я и купила.       — Ну хоть какая-то польза от тебя есть.              Алекс взял пакет и ушел. Ацуши облегченно выдохнула, замечая, что свет в дома есть, а значит, и горячая вода — Мисато пришла зарплата. Этот день не мог быть еще лучше, но он был.       Глубокой ночью кто-то кричал, а затем послышались выстрелы. Ацуши встрепенулась, нехотя пряча книгу под подушку. Алекс прижал руку к ее спине, обняв еще сильнее, и сонно прошептал:       — Спи.       Ацуши послушалась. Она ждала ровно пять минут, а затем, отодвинув руку мужчины, встала с кровати и не спеша направилась к выходу из дома. Глаза в темноте сверкнули ярко- желтым. Что-то вело ее, чья-то до ужаса когтистая рука охватила шею, сжав кольцом в тиски. Она выглянула из-за угла дома, видя потасовку между двумя мужчинами.       Выстрел. С глаз спала пелена, возвращая в реальность. Мужчина, истекая кровью, сползал по стене, оставляя за собой багряный след. Другой, выругавшись, тут же бросил на землю пистолет и убежал. Накаджима застыла от терпкого ужаса, но даже липкий страх не остановил ее подойти поближе к раненому. Опустилась на корточки; ночная рубаха задралась. Рука легко коснулась холодного металла, в тени луны он заблестел, и Ацуши, как ворона, тут же запрятала его за резинку шорт.       — Сука… — хрипло пробормотал мужчина. Его взгляд стянулся на фигуре девушки, рука потянулась к ней, но так и не достигла своей цели, рухнув на землю. Ацуши, вздрогнув, отступила назад и быстро убежала обратно в дом.       Завтра его тело закопают где-то во дворе, а след крови смоется дождем, оставив едва видимые пятна. Только один пистолет в руках девушки был свидетелем кровавой ночи. Ацуши сама не понимала, на кой черт ее дернуло спуститься к истекающему кровью мужчине и забрать гребанный пистолет. Но, живя в таком районе, он действительно был не лишним, она уверена, что у Алекса где-то запрятан такой же.       Наутро появился новый труп. Умер Кадзи. Он снова напился, но в это раз превысил лимит. Алекс нашел его с пеной у рта, метался по всему дому, ища таблетки и стакан воды, но не успел. Кадзи похоронили рядом с тем мужчиной, которого застрелили вчера.       — Давайте выпьем в честь него, — сказала Мисато, наливая всем по чарке. Ради приличия она надела белую футболку.       — У меня завтра работа, — попыталась открестилась Ацуши, совсем не желая пить. Не то чтобы ей было все равно на смерть их соседа, она проста привыкла так относиться к смерти. Кадзи даже не был ее близким человеком: он просто появился два года назад и Алекс за ним ухаживал, видимо, за должок.       — Пей. — Приказал Алекс, нахмурившись. — Этот человек помог мне, когда мать убили, так что не смей отказываться.       Мисато и Ацуши переглянулись от такой откровенности, подняли рюмки и тут же опрокинули их, поморщившись. По стенках желудка стекает магма, казалось, она вот-вот прожжет дыру в животе, а закусить было нечем.       Алекс выпил не моргнув, потом встал и ушел спать на матрас. Он этого не показывал: как бы он ни материл Ацуши, ни давал нагоняи Мисато, он все равно по своему неуклюже любил их. У него больше никого и не было, о ком можно было заботиться. Поэтому, когда на пороге появилась побитая десятилетняя бледная девчушка, он забрал ее к себе вместе с Мисато, видя в ней себя. Но Ацуши была сыта по горло этой любовью. Сыта еще в приюте, когда ее избивали «братья» и «сестры», сыта пытками от «отца»-директора. Когда она сбежала с приюта, у нее не было выхода, кроме как принять любовь Алекса. Вот только теперь Ацуши знала, что тоже хочет заслужить любовь настоящую — ту, что не калечит душу, а лечит.       И когда она вышла на работу, она поняла, что потихоньку стала брать бразды правления своей жизнью. Она отращивает крылья, чтобы улететь из этого гадюшника, в поисках новой себя.