Pray For Demons

У каждого из нас есть тёмная сторона. Кто-то предпочитает держать её под контролем, кто-то, наоборот, ею прикрывается, выбирая держать в секрете себя настоящего. Все наши страхи, вся наша боль, вся наша агрессия. Тугой, кровавый комок, шрам на шрам, на шрам — усмешка поверх. Эта история о Тайлере Джозефе, который выпустил своих внутренних демонов наружу. В смысле — в прямом смысле, ни разу не метафорически. Его зовут Клэнси, у него мрачный взгляд и чёрная шея — грязная, чем-то измазанная, как и его ладони. Никто из присутствующих в машине пока не спрашивал, чем. Они боятся. Они боятся его, Клэнси. Они понятия не имеют, чего от него ждать. Новая переменная, спутавшая все планы. Дитя случайности — без всяких порванных презервативов. Рождённый в любви и тоске. Терпения у Клэнси куда меньше, чем у его создателя, и речь, прости Господи, не о Господе. Речь о Тайлере, о котором Барри, Джимми и этот, дредастый, как его, — Рэй? — предпочитают не говорить. Сам Джош упомянул о нём лишь однажды, впервые, когда Клэнси распахнул глаза, обнаружив себя плотно прижимающимся к Джошу, устроившим голову на его плече. Тепло. Первое, что помнит Клэнси — ему было тепло и уютно, и ладонь Джоша легла на его бок, и Джош спросил: — Тайлер? Стеклянный замок пошёл трещинами и разбился, ещё до того, как кто-то успел его возвести. Ну, упс. Так случается в жизни. Клэнси поднял голову, проезжая губами по коже Джоша — такая горячая, такая сладкая на вкус, так хочется прикусить, прокусить, так хочется его целиком. Джош уже знал, что нихрена это не Тайлер — не тот Тайлер, ещё до того, как закончил произносить его имя. Клэнси видел это в его смеющихся глазах. Смешной. Как можно их перепутать, несмотря на то, что у них одно лицо на двоих? — Не совсем, — Клэнси улыбнулся одной из самых милых своих улыбок. Но даже в ней не было ни капли доброты. — Клэнси. Он с трудом удержался, чтобы не добавить — запомни это имя. Джош запомнит и так — о, такое не забывается. О, Клэнси сделает всё, чтобы Джош никогда его не забыл. Клэнси сделает всё, чтобы чувствовать это тепло и дальше. Что угодно — разве не этого требует наша тёмная сторона? В случае с Тайлером всё куда проще. У него никогда не было сил бороться. Слишком много сомнений, слишком много обвинений самого себя, слишком мало уверенности в себе. Недостаточно злости, чтобы подняться с колен. Всё, что у него, всё, что в нём было по-настоящему стоящего — теперь принадлежит Клэнси. Теперь это и есть Клэнси. Тайлера даже не нужно будет убивать, он отойдёт в сторону сам, подъеденный переживаниями, что Клэнси подходит Джошу больше, и уж у него-то, у Клэнси, хватит и сил, и возможностей для одной невозможной вещи: сделать Джоша счастливым. Обоих Джошей, если уж на то пошло. Извини, Тайлер. — Рой, — вслух произносит этот, дредастый. — Меня зовут Рой. Клэнси наплевать на его имя точно так же, как наплевать на имена сидящих впереди. Единственная проблема заключается в том, что они близки Джошу, они его друзья, они его команда — в противном случае, он бы не доверил возиться с ним. — А где Джош? — спрашивает Клэнси, пока они едут; просто стараясь отвлечься от этого раздражающего постукивания пальцами по рулю. — Занят тем, что трахает мою светлую сторону? Тот, которого зовут Барри, давится — Клэнси постарался дождаться момента, когда он сделает глоток из своего большого бумажного стаканчика. Кашель, мелкие капельки жидкости, Клэнси давит ухмылку, Клэнси давит смешок. Барри бьёт себя в грудь большим чёрным кулаком — не то чтобы это приносит особую пользу. — Ну, — Рой теребит язычок молнии на куртке Джоша. — В общем-то, что-то вроде того. Да. По крайней мере, этот, дредастый, не врёт ему. Не пытается приукрасить действительность. Смотрит на него с любопытством и некоторым опасением — о, этот Рой уже догадывается, что с Клэнси шутки плохи. — Сверни налево, — советует Барри. Джимми коротко качает светлой головой. — В пробку попадём. Клэнси почти уверен: пробка скоро материализуется в заднице Тайлера. Может, его и злит это, но тот факт, что Джош занят прямо сейчас, — технически, оба Джоша заняты, — даёт Клэнси прекрасную возможность. Развлечься. — Мне нравится твоя шапка, — говорит Клэнси. И тогда Джимми, не задумываясь, делает именно то, на что Клэнси и рассчитывал. Людям нравятся комплименты, а ещё — они жалостливые. И Клэнси точно знает, на какие эмоциональные точки нужно давить, чтобы получить желаемое. Кто из них знал, что из Тайлера мог бы выйти дьявольский манипулятор? Джимми не знал, а если бы знал, всё равно бы стащил с себя шапку, передавая её назад, Клэнси. Хотя бы на несколько секунд это адское надоедливое постукивание смолкает. Обычная шапка, красная, заметная, Клэнси натягивает её и крутит головой, пытаясь разглядеть себя в зеркале заднего вида, но видит только — вас всех. — Мне идёт, — говорит Клэнси. Это, разумеется, не вопрос; это Тайлер спросил бы, поломавшись несколько минут перед тем, как принять подарок и потратив ещё какое-то время на ненужные благодарности. Клэнси всю эту вежливую хуйню пропускает. Джимми говорит ровно то, что должен сказать: — Оставь себе. Губы Клэнси расплываются в ухмылке. Тёмная сторона есть даже у лучших из нас, что и говорить про команду Дьявола. Клэнси всё-таки говорит это, выдавливает из себя «Спасибо», со стороны больше похожее на язвительный смешок. К каждому из этой команды требуется индивидуальный подход. С Джимми проще всего — он плохо отслеживает нормальные человеческие социальные нормы. Умный, слишком умный, айкью зашкаливает, но это же делает его совершенно беспомощным в бытовых мелочах. Джимми испытывает сочувствие: Клэнси, которого Тайлер выдумал, Клэнси, которого Тайлер выпустил из себя наружу, оказался не у дел. Ненужен. Неважен. Клэнси оказался за бортом — на борту совсем другого корабля, нежели того, на котором хотел бы быть. Перетянуть на свою сторону Джимми кажется лёгкой задачей: он захочет помочь. С Роем сложнее лишь на самую капельку. Этому бродячему коту, находящемуся в данной реальности лишь одной ногой, придётся напомнить, что всё во вселенной происходит по какой-то причине. И Клэнси здесь появился тоже неслучайно. Возможно, внимание Роя придется переключить. Возможно, потребуется убедить его: у Роя здесь другие цели, другая миссия. Вроде как, эй, Рой, помнишь? Ты вообще-то не здесь, так что всё происходящее вообще не должно тебя ебать. У Джоша длинный язык, он очень много рассказывал. Клэнси слушал бы и слушал; он слушал, а Джош предпочитал разговоры поцелуям, так что ему пришлось отвечать на все расспросы Клэнси. Всё, что постеснялся узнать Тайлер: Барри работает охранником в клубе под названием «Персефона», и он же является его владельцем. Об этом знает меньше людей, чем пальцев на руке у незадачливого резчика по дереву. Джош проговорился — будто хотел, чтобы Клэнси узнал об этом. Или же его мысли были в тот момент точно так же не здесь, как сейчас — мысли Роя. Тем лучше для Клэнси, верно? Так вот, с Барри сложнее всего. Охранником он работает для души. По велению сердца. Что-то вроде призвания: выставлять незванных гостей и подозрительных личностей. И понадобится всё обаяние Тайлера, которое тоже досталось Клэнси, потому что Тайлер своим не пользовался, чтобы переманить Барри на свою сторону. Их сторону: Джоша, Клэнси и Джоша. Союз, который пока не сформирован. С одним из Джошей Клэнси ещё не знаком, но уже наслышан. Ему уже нравится всё, что он слышал, правда, глупую куклу придётся сжечь, но воображаемый Джош любит пожары. В конечном итоге, у каждого есть тёмная сторона, тем более — у личного Дьявола Тайлера. Кто ещё поймёт ту мрачную часть души Джоша, которую он предпочитает прятать от Тайлера? Клэнси растягивает губы в ухмылке, откидываясь на спинку сиденья. — Ладно, — говорит он. — «Персефона» так «Персефона». В момент, когда руки Джоша касаются обнаженной кожи Тайлера, — ощущается так же, как смотреть на кого-то, кто голыми руками трогает червей, копошащихся в трупе недельной давности, — Клэнси ловит вопросительно-подозрительный взгляд Барри и невозмутимо пожимает плечами. — Джош рассказывал, — поясняет Клэнси. — И я сразу захотел там побывать. Барри кивает, но подозрительность из его взгляда никуда не девается. Нужно время, чтобы убедить его принять верное решение. Со временем у Клэнси полный порядок: его светлая сторона позаботится о том, чтобы не отпускать Джоша как можно дольше. Технически — обоих Джошей. Технически — не выпускать из себя. Боже, фу. — Всё происходит так, как должно, — выдаёт Рой. Клэнси, конечно, согласно кивает; мол, ты даже не представляешь себе, Брендон, как именно оно должно произойти. Но в отличие от Тайлера, Клэнси обожает сюрпризы — просто именно он тот, кто устраивает их остальным. Клуб «Персефона» — небольшое двухэтажное здание, неоновая вывеска, буква «Р» периодически мигает: плохой контакт или просто дьявольское предзнаменование, так «Персефона» с паршивой периодичностью превращается в «Песефону». В клуб вообще-то очередь; очередное выступление ещё одной малоизвестной группы, из тех, что записываются в лист ожидания, чтобы поиграть перед студентами, которым нужен перерыв от зубрёжки, прожигателями жизни, старпёрами, которые пытаются склеить себе девушку помоложе и такими же неудачниками, которые ждут своей очереди на сцену. А, и ещё перед теми, кто пришел сюда просто повеселиться. И ещё теми, кому больше некуда идти — как Барри, Джимми и Рой. Себя Клэнси не относит ни к одной из этих категорий. У Клэнси есть чёткий план, что он должен сделать, и ему плевать, где именно. Место действия лишь вносит дополнительные незначительные поправки. Барри ведёт их к чёрному ходу, дверь под кодовым замком только для своих, возле которой он протягивает руку знакомому бармену. То, что он бармен, Клэнси понимает даже до того, как Барри представляет его: — Это Томми, наш бармен. У Томми татуировка с пауком на шее, паутина лезет на ключицы и грудь в вырезе рубашки. На предплечье, у самого запястья — бегущий в сторону локтя белый кролик. Прямо туда, к расставленной на коже чёрной паутине, и к пауку с алыми глазками-бусинами. У Томми типичный усталый и отстранённый взгляд всегда готового выслушать, и дымящаяся сигарета, зажатая между пальцами. — Выглядите, как ещё одна группа, выступающая в самом конце, — добродушно смеётся Томми. Его глаза при этом не улыбаются: комплимент ради комплимента. Глаза Клэнси тоже не улыбаются; шапка, натянутая до самых бровей, и протянутая Томми рука. — Однажды будем, — смеётся Клэнси. — Я — точно буду. Вот увидишь. На случай, если ты не видишь — я Клэнси. Впрочем, ты можешь звать меня и Тайлером тоже. Томми кивает, как умеют кивать все бармены, когда после очередной рюмки кто-то начинает изливать им душу. Сдержанное понимание, отстранённое участие. Главное — делать вид, что слушаешь, и не забывать подливать. Томми, не глядя, пожимает вымазанную чёрным ладонь. Весь его вид говорит о том, что таких, как Клэнси, — музыкантов с амбициями, — он видал на своём веку работника в этом баре сотнями. Если Томми и смотрит на Клэнси с чуть большим вниманием, то лишь потому, что его сопровождает Барри. — Сценический образ? — Томми кивает — то ли на красную шапку Клэнси, то ли на вымазанную чем-то чёрным шею, то ли на Клэнси целиком. Джимми неловко хлопает Томми по плечу: его способ поздороваться. Рой стоит с самым отрешённым видом, глядя в другую сторону; делает вид, что он не с ними, или опять одной ногой — одной лапой — где-то не здесь. — Внутренняя суть, — широко ухмыляется Клэнси. Джимми неловко приглаживает торчащие светлые волосы пятернёй, Барри негромко кашляет в кулак. Клэнси оглядывается на них всех; так себе команда поддержки. Приходится работать с тем, что есть — Клэнси не из тех, кто будет жаловаться или страдать, опускаясь на пол, лить слёзы или вскрывать вены из-за того, что люди оказались куда большим дерьмом, чем он рассчитывал. В этом плане Клэнси считает всех вокруг — дерьмом по умолчанию. По крайней мере, никаких неприятных сюрпризов. — Удачи тебе сегодня, — желает ему Томми. Клэнси чувствует это: уверенную ладонь Барри на своём плече, будто жест поддержки. Пальцы цепляются стальной хваткой, ещё немного, и ощущения будут болезненными. Жест: чёрта с два ты сбежишь. Жест: нам пора. Удача Клэнси ни к чему: он привык рассчитывать только на свои силы, не на божественные — или дьявольские — чудеса. В «Персефоне» грохочет музыка, биты бьют по ушам, вокалист надрывается — хрипы и крики. Судя по его голосу, это или предсмертная агония, или предоргазменное состояние. Сцену отсюда не видно — можно только гадать. Клэнси ставит на то, что в любом случае перешагнёт тело вокалиста на своём пути. В общем-то, любое тело. — Не отходи далеко, — советует Барри, склоняясь к его уху. Просто рекомендация, тон голоса — почти дружелюбный. Скрытая угроза, завёрнутая в хрустящий сверкающий фантик фальшивой заботы, напоминающая о призвании Барри — охранник. Напоминающая: я слежу за тобой. Напоминающая: веди себя прилично. Провоцирующая на ровно противоположное поведение. — Я иду на танцпол, — Клэнси пожимает плечами, оборачиваясь на Барри; он не спрашивает разрешения, он не предупреждает, он констатирует факт. В темноте радужка карих глаз Барри почти сливается с чернотой зрачка. Выглядит почти жутко, выглядит почти дьявольски. Барри смотрит на него с таким же мрачным, почти жутким взглядом — будто прикидывает, избавиться от тела Клэнси прямо сейчас или сделать это чуть позже. Хорошо, что «Персефона» сегодня забита людьми. Плохо, что в клубе наверняка есть укромные места и уголки, кабинеты и крохотные помещения, где можно уединиться. Поэтому Клэнси хочет на танцпол. В толпу. Не только поэтому — но это ещё одна причина к списку, почему ему нужно туда. — Всё нормально, — говорит кто-то позади Клэнси. — Я пойду с ним. Клэнси почти видит этот эффект, который оказывает на Барри короткое похлопывание ладонью по спине. Гора мускулов, спрятанная под обтягивающей футболкой. Джимми, это его жест и его голос. Его стиль. Его тактика — присмотреть за Клэнси. Только сейчас, спустя несколько секунд, — пауза достаточно продолжительная, чтобы дать Барри понять, с кем он имеет дело, — Клэнси разворачивается. Джимми, точно. Джимми и его рассеянная, слегка растерянная улыбка. — Только у меня плохо с танцами, — на сей раз Джимми почти кричит, чтобы Клэнси смог его услышать — басы бьют по ушам. Рой тоже всё ещё здесь, вернее сказать — всё ещё не здесь. По его виду — он остался на улице, стоять рядом с докуривающим барменом, как там его? Томми, точно. По выражению лица Роя можно с уверенностью заявить: мысленно он даже не вышел из старого Фольксвагена. Мысленно он вообще не в этой реальности. Удивительный контраст: Клэнси сюда дорогу прогрызал, Рой хочет отсюда уйти. — Ничего, — Клэнси смотрит на Джимми, протягивая ему руку; его план работает в точности так, как он его построил, и улыбка на его лице — почти искренняя. Ещё чуть-чуть, и можно было бы спутать. — У меня тоже! Пальцы цепляются за пальцы, и Клэнси тянет Джимми за собой, туда, в толпу, в сотню других прыгающих потных тел, большая часть из которых — пьяная. В девяноста процентах случаев вина за это лежит на бармене, Томми, ещё десять процентов пьяны просто от восторга. Ладонь Джимми — горячая, немного влажная, Клэнси крепко сжимает её, мол, видишь, я не собираюсь никуда сбегать. — Поосторожнее, — кричит им вслед Барри. — Иногда здесь случается всякое, с месяц назад кто-то протащил на танцпол нож. Клэнси делает вид, что не слышит этого — шуршащий фантик фальшивой заботы разворачивается. Едва прикрытая угроза, как едва прикрывается одеялом Тайлер, лёжа между Джошем реальным и Джошем таким же воображаемым, как сам Клэнси. Угроза — её Клэнси игнорирует. Просто слова, обыкновенный пиздёж, во всяком случае, просто пока. Барри, охранник, хоть и владелец клуба, но всего лишь сторожевой пёс. Шавка. Цербер при Аиде. Он не кинется на Клэнси, пока Джош не скомандует своё: «взять». Прямо сейчас рот Джоша занят тем, чтобы взять член Тайлера почти по основание; Джошу немного не до того, чтобы отдавать команды. Значит, у Клэнси ещё есть время — и он не собирается его терять. Басы бьют, прожекторы, люди; Клэнси запрокидывает голову и заливисто смеётся. Тайлер всегда чувствовал себя плохо в толпе — Клэнси от этой толпы в восторге. У Джимми и правда хреново с танцами, не списать даже на то, что песня неподходящая — он прыгает не в такт, скорее, неловко переминается с ноги на ногу. Его рука всё ещё в руке Клэнси — он не собирается никуда сбегать. Джимми танцует, как танцевал Тайлер на публике, когда ему было тринадцать. Клэнси помнит, как это было — как над ним смеялись Крис и Ник, и Тайлер принимался танцевать ещё более неловко, как будто в этих идиотских телодвижениях и был весь смысл: выглядеть максимально нелепо. С этой точки зрения было бы лучше взять с собой Роя. С другой стороны — повлиять на Джимми проще. Клэнси смеётся, притягивая к себе Джимми ближе, — они дрыгаются, они дёргаются, они прыгают, — Джимми смеётся вместе с ним. Вокалист кричит в микрофон что-то о тонущем в святой воде, что вызывает у Клэнси новый приступ смеха. Руки Клэнси обвивают шею Джимми. Пальцы Тайлера цепляются за волосы воображаемого Джоша, он стонет ему в рот, пока реальный Джош сосёт ему. Клэнси закусывает нижнюю губу, вжимаясь в тело Джимми. Это похоже на то, как кто-то зовёт тебя — из твоей же могилы. Клэнси должен быть на месте Тайлера, терпеть боль от проталкивающихся внутрь скользких, обжигающе горячих пальцев. Из них двоих Клэнси легче переносит боль — он целиком и полностью её побочный продукт. Однажды Клэнси будет на месте Тайлера — цепляться сразу за обоих и скулить, не зная, куда подаваться — насаживаться на крепкий член или толкаться глубже в горячий рот. А пока — Клэнси вжимается в тело Джимми, прикусывая губу почти до крови. — Всё в порядке? — спрашивает Джимми, выкрикивает ему на ухо, пока они прыгают. Надо же. Заметил. Или — почувствовал стояк Клэнси. Это нетрудно, когда прижимаешься специально для этой цели. Джимми и его неловкие социальные навыки, Джимми, который спрашивает, всё ли у тебя в порядке, когда у тебя встаёт. Клэнси готов расхохотаться, и чтобы подавить этот порыв веселья, ему приходится прикусить нижнюю губу сильнее. Почти так же сильно, как Тайлеру нижнюю губу прикусывает Джош. Сука. — В порядке, — Клэнси улыбается, почти что весело, поднимая голову, поднимая взгляд на Джимми. — Просто они трахаются прямо сейчас, и я это ощущаю. Джимми никогда не был на месте Клэнси даже близко; у него нет воображаемой копии, вылезшей в реальность, его партнёр не трахался с кем-то, пока Джимми торчал в другом месте — Клэнси считывает это по его лицу. Единственная беда Джимми, помимо неловкости — сочувствие. Однажды это погубит его. Начало уже положено — Клэнси чувствует на себе его руки, чувствует, как Джимми обнимает его. — Я могу что-то для тебя сделать? — фраза явно выучена, фразу эту Джимми произносит, запинаясь на каждом слове; он понятия не имеет, как вести себя в таких ситуациях. Клэнси обнимает его крепче, его руки на шее Джимми, ладони чёрные, как ночь, как вся его сущность, измазанные грязью, будто Клэнси ими рыл для себя могилу. Или — для той, другой части себя, светлой. Той, которая сейчас кончает в рот Джошу, захлёбываясь собственным стоном, пока Джош дотрахивает его. Сука. — Потанцуй со мной ещё, — просит Клэнси. Эту песню и следующую, и несколько песен той группы, что будет выступать после. И так — до самого закрытия «Персефоны», пока здесь не останется только бармен, Томми, протирать стойку, да ещё пара охранников. И ещё — Барри. И ещё Рой, который — Клэнси видит из-за плеча Джимми — что-то говорит Барри на ухо. Их взгляды, Барри и Клэнси, встречаются. В этот момент Клэнси благодарен ему, во всяком случае, за идею с ножом. *** Тайлеру снится «Персефона». Клуб, в котором он уже был однажды, и ещё, может, несколько раз в другой жизни, до Джоша. Та тонкая грань между сном и реальностью, когда сначала ты представляешь образы, а уже через секунду — эти образы представляют тебя. Главное не пропустить, не упустить её — но ты всегда упускаешь. Дыхание становится глубже. Дыхание становится чаще. Тайлер подпрыгивает, там, на танцполе, опираясь на плечи Джимми, Тайлер заливисто смеётся. Тайлер опирается ладонями на грудь Джоша, рывком насаживаясь на его член, с хриплым, коротким стоном; голова запрокинута, подставленная шея измазана чёрным. Сука. Не Тайлер. — Клэнси, — говорит тот Джош, что лежит слева от Тайлера. Кончики его пальцев скользят по груди Тайлера, обжигающе горячие подушечки задевают сосок. Тайлер не просыпается, не выныривает на поверхность реальности, Тайлер продолжает спать: запертый в своём сне и в том, что происходит в голове его точной копии, той, что с тёмной шеей и тёмными ладонями, перепачканными то ли землёй, то ли краской, то ли собственной душой, выплеснувшейся наружу. Там, на танцполе, биты и басы, крики и смех, брызги алкоголя и Джимми, крепко держащий Тайлера и хохочущий ему на ухо. Ой, точно, упс. — Он сказал как-то, что в детстве у него был воображаемый друг, — говорит тот Джош, который лежит справа от Тайлера; тот, что из его фантазий, тот, которого Тайлер зовёт воображаемым. — И что его звали Клэнси. А потом Тайлер вырос — и, очевидно, перестал в него верить. Они говорят шёпотом, так, что их голоса — одинаковые, просто раздающиеся с разных сторон — едва различимы сквозь грохот музыки в голове Тайлера. И всё же он слышит их — сквозь сон, сквозь фантазии, сквозь реальность, переданную глазами Клэнси. Их голоса вплетаются в его сон, который вовсе и не сон: так, происходящее где-то в другой реальности. Там, где второй Джош давит ладонью на его лопатки, вынуждая наклониться, почти лечь на другого Джоша. Там, где Тайлер — о, нет, конечно же, Клэнси — хрипит и просит уже, сделать, наконец, это. Там, где Клэнси даже добавляет: «Пожалуйста». Тайлер — в этот раз именно Тайлер, честно — не понимает до последнего момента, не догоняет, пока головка члена другого Джоша не упирается между его ягодиц. Господи. О, нет, Тайлер, попробуй снова, ладно? Боже в этой истории, ну, знаешь... слегка тряпочный. — Почему Клэнси выглядит как сам Тайлер? — пальцы Джоша, который слева, того, который с колечком в левом же крыле носа, поглаживают затылок Тайлера; он спрашивает это, продолжая вглядываться в лицо Тайлера, будто интересуется именно у него. Такая себе викторина, дьявольская, где не бывает двух победителей. Ну, за исключением того момента, когда тот, другой Джош, толкается; член к члену, слишком тесно, слишком узко, невозможно больно, но Клэнси любит боль. «Принимай», — шепчет Джош в его правое ухо. «Ты же хочешь нас обоих», — шепчет Джош в его левое ухо. Клэнси отвечает стоном, больше тянущим на протяжный скулеж. — Детство, — пожимает плечами тот Джош, который воображаемый, который в голове Тайлера в фантазиях Клэнси сейчас проталкивает свой член вдобавок к члену Джоша, до упора, через «не могу», через боль, через «боже-я-не-выдержу». — У него не было в тот момент настоящих друзей. Вообще, каких-либо друзей. Ник появился позже, Крис — тем более. Единственный, кого Тайлер мог представить, это самого себя, только более сильную версию. Более тёмную. Более смелую, более наглую, ту, которой всё по плечу, ту, которая справится со всем происходящим. Клэнси справляется даже с тем, чтобы принять в себя обоих Джошей, что уж говорить о каких-то жизненных трудностях. Тайлер видит это его глазами, его сознанием, как Клэнси фантазирует, пока яростно, жёстко отдрачивает себе в кабинке туалета клуба «Персефона», там, где у Тайлера случилась паническая атака. Здесь Тайлер в роли стороннего наблюдателя, не участника событий, но паника снова подступает к горлу. Горячие губы касаются его виска. — Он представил себя там, со мной, в микроавтобусе, — признаётся Джош. — Ему понадобился одна ночь, чтобы собраться, разобраться и выяснить, как быть видимым для других людей. Утром Тим уже разговаривал с ним: спрашивал, когда же Тайлер успел приехать. И он сказал, что просто очень сильно хотел быть со мной рядом. О, Клэнси хочет этого и прямо сейчас, яростно двигая бёдрами, насаживаясь на них обоих. Его взгляд — Тайлер видит своё отражение с чёрной шеей на дне зрачков Джоша — одно сплошное безумие. Клэнси скалится. «Не смей со мной церемониться», — ухмыляется Клэнси. — «Трахни меня так, как никогда бы не посмел трахнуть его. Так, как всегда хотел». Волна тошнотворной паники подступает к горлу Тайлера, он шевелится, дёргается, там, сквозь сон, под шёпот Джоша и Джоша, пока Клэнси дёргается в такт битам, пока рука на его члене двигается очень быстро. Пальцы сжимаются, Джош легко тянет пряди волос Тайлера, пропуская их между пальцами. Громкая музыка, вспышки света, запах пота, смешанный с парами алкоголя. Клэнси отдавливает кому-то ноги и смеётся, Клэнси врезается в чьё-то плечо и смеётся, Клэнси крепко сжимает пальцы Джимми — о, тот смеётся тоже. Тайлеру кажется, что они потешаются над ним — сторонним наблюдателем. — И что мы будем с ним делать? — простой вопрос, который Джош задаёт самому себе, своей точной копии, их пальцы встречаются на животе Тайлера — посередине одного из шрамов, тонкой светлой линии. Клэнси помнит его историю — ту, которую Тайлер предпочитает не вспоминать; это было под Рождество, когда Тайлеру уже исполнилось четырнадцать, и его отпустили на вечеринку. Ну, ту, на которую его не позвали — и о которой он соврал Крису и Нику, о том, что он под домашним арестом. Длинный и глубокий порез бритвенным лезвием выше пупка, рассечённая кожа, ныне — один из многих шрамов на теле Тайлера. Клэнси в этом плане — чище, но, разумеется, только в этом. Тайлер наблюдает, как пальцы Клэнси сжимаются на его члене, как пальцы Клэнси сжимаются на плечах Джоша, как Клэнси кончает — в своих фантазиях и в грязном туалете клуба «Персефона». Дверь трясётся от того, с какой силой кто-то колотит по ней снаружи. «Клэнси?» Тайлер узнаёт голос Джимми. «Ты в порядке?» Это было бы смешно, если бы не было так жутко и так отвратительно; Клэнси из тех, кто любит всё жуткое и отвратительное. Порождение тьмы, побочное дитя боли и подавленной агрессии. Клэнси со смехом отвечает, что да, и что будет ещё лучше. С ним всё будет хорошо. — С Клэнси? — уточняет Джош. Их пальцы — Джоша и Джоша — переплетаются на животе Тайлера. На плече Клэнси. Джош смотрит на Джоша, как на полного идиота; так они смотрят друг на друга, так Джош пожимает плечами, так они переводят взгляд на Тайлера. Его ресницы подрагивают, его сознание спутано. Клэнси прыгает, там, на танцполе, Клэнси подпевает: «Give me a life that I can't resist». Тайлеру кажется, что его сейчас вывернет; вырвет, он захлебнётся в собственной рвоте, освобождая путь своей мрачной тёмной копии с измазанной чёрным шеей. «Не представляю, что с ним случится, если он узнает правду», — говорит Барри; это всё ещё слишком далеко от танцпола, даже чтобы Клэнси смог прочесть по губам; просто он знает, что может сейчас сказать Барри. Чей это сон: Клэнси или Тайлера, чья реальность? Рой переводит на него взгляд, на Барри. Куртка Роя — куртка Джоша — распахнута, на шее справа и слева, в зеркальном отражении, вытатуировано: «Fear». Страх. Чуть ниже дописано кривым почерком, его собственные маленькие прыгающие буквы: «functions like a prayer in reverse», справа и слева, зеркально повторяющие друг друга татуировки. Как в случае с Клэнси и... «С Тайлером?» Уголки губ Роя вздрагивают. — С Тайлером, — уточняет Джош, легко царапая низ его живота ногтями. — Долго ты ещё будешь делать вид, что спишь? И, пока Клэнси прыгает, опираясь на плечи Джимми, Тайлер распахивает глаза. Оба Джоша смотрят прямо на него. Маленькое серебряное колечко в левом крыле носа у одного и точно такое же посередине в нижней губе у другого. Глаза одного смеются, второй вечно придуривается. Иногда Тайлеру кажется, что один из них придумал себя сам. — Я спал, — оправдывается Тайлер. — Ну. Большую часть вашего разговора. Это, конечно, не значит, что Тайлер не услышал каждое слово. Это значит, что Тайлер точно уловил общий смысл. Клэнси вернулся — много лет спустя, как в очень плохом сиквеле. Клэнси пролез в эту реальность с помощью Тайлера. Клэнси — его точная копия, только злее и агрессивнее. Клэнси может дать Джошу — обоим Джошам — то, чего никогда не сможет дать Тайлер. — И думать забудь, — мотает головой Джош. — Тайлер, слушай... Они опять читают его мысли. По крайней мере, один из них. — Я знаю, — обрывает его Тайлер и не может содержаться от слабой, но всё-таки ухмылки. — Как же давно я хотел сказать это: я знаю. Знаю. Джош и Джош переглядываются, их пальцы всё ещё сплетены, всё ещё на животе Тайлера. Это немного щекотно, это немного удерживает в реальности. Во всяком случае, в этой, в той, в которой Тайлер предпочитает быть. — Тогда знай, что ты — наш, — Джош склоняется, чтобы поцеловать его в уголок губ; вся нежность, на которую он способен, вся нежность, на которую его сейчас хватит. Это Тайлер знает: он принадлежит им. Но вот на всё прочее Тайлеру уже не хватает концентрации и уверенности. У Клэнси и с этим лучше, он знает куда больше. Сердце Тайлера сжимается. Может, он прав. Может, он действительно подходит для них обоих больше. — Ай! Тайлер вздрагивает; воображаемый Джош прикусывает тонкую кожу на шее, чуть ниже уха. Ощутимо, чувствительно, болезненно. Сообщение считывается в лёгкую: не смей так думать. — И мы тебя не отпустим, — припечатывает воображаемый Джош, проходясь воображаемым языком по месту укуса. Тайлер тянет руки к ним обоим; обнимает их обоих, привлекая их к себе ещё ближе. В голову лезет дурное: что это их последний раз, когда они лежат вот так вместе. Единственный; первый и последний. Тайлер не говорит этого вслух, но думает достаточно громко, чтобы заставить воображаемого Джоша ущипнуть его воображаемыми пальцами за сосок. Тайлер думает достаточно чётко, чтобы заставить ухмылку Клэнси, там, на танцполе, расползтись по лицу ещё шире. Больше похоже на оскал хищника. — Я люблю тебя, — шепчет Тайлер, потому что это единственное, в чём он уверен сейчас. — Вас обоих. Тайлер знает, потому что Клэнси знает: иногда одной любви просто недостаточно. Иногда на ней одной далеко не уедешь, и Тайлер держится за Джоша; за обоих Джошей. — Когда ты видел его в последний раз? — тихо спрашивает Джош. Не надо быть гением, чтобы догадаться: речь идёт о Клэнси. Красная шапка, надвинутая почти до самых глаз, чёрная перепачканная шея, такие же измазанные ладони. Он выглядит счастливым, там, рядом с Джимми, на танцполе; Клэнси выглядит так, словно наслаждается жизнью, так, как Тайлер никогда не умел — во всяком случае, до встречи с Джошем. Тайлер пожимает плечами, он хмурится, тщетно пытаясь припомнить. Это было давно, больше пятнадцати лет назад — воспоминания накладываются одно на другое, путаются, смешиваются. — Не помню, — честно признаётся он. — Ещё до школы, кажется. До того, как мы подружились, ну... с Ником. А потом с Крисом. Очень и очень давно. Несколько вечностей назад. В другой жизни. Тайлер облизывает губы. Он правда не помнит, когда в последний раз видел Клэнси — до того, как представил его в микроавтобусе Джоша. Но точно помнит, когда увидел его впервые, когда придумал его, представил его себе. Джош смотрит на него очень внимательно; воображаемый Джош чертит свободной рукой какой-то узор на его боку, отчего уголки губ Тайлера невольно приподнимаются снова. Щекотно. Смешно. Они пытаются его поддержать, и ни один из них не спрашивает. Да ладно, это же Джош; оба Джоша. Наверняка они оба уже знают. — Я придумал его себе в подвале дома моих родителей, — тихо произносит Тайлер. — Тогда мне ещё было запрещено туда заходить. Слишком высокая лестница, слишком крутая, слишком ненадёжная. Там ещё не было барабанной установки и синтезатора, не было ничего, что заинтересовало бы меня сейчас. Но тогда я полез туда, потому что было нельзя. Дверь захлопнулась — там ещё был тот дурацкий замок, который запирается с внешней стороны сам собой, если нечаянно захлопнешь дверь. Так и случилось. Там было темно и холодно, и я... Не знаю, я был маленьким. Нашёл фонарик и полез искать сокровища, но нашёл лишь банку с краской. Разбил пару каких-то штук, я даже не помню, каких именно. Смешно. Тайлер переводит дух; воображаемый Джош укладывается, укладывает свою воображаемую дурную голову ему на грудь. Тайлер сглатывает; они оба смотрят на него и ждут продолжения, слушают. — И что случилось дальше? — Джош нарушает тишину первым. Он уже знает, но раз Тайлер начал говорить, он хочет дать ему высказаться. Поговорить обо всём, что он хочет сказать. — Я застрял там до самого вечера, — фыркает Тайлер. — И мне было, ну... страшно. Одиноко. Не знаю, чего я боялся больше: того, что я останусь там навсегда, или того, что мама вернётся и накажет меня. Она, конечно, и наказала, хотя то, как она отмывала мне ладони и шею, было самим по себе достаточным наказанием. Как и бананы на десерт. И я представил его себе. Клэнси, которому ни капельки не страшно. Его ладони так и остались чёрными, потому что некому было их отмывать. Ему это было не нужно. Ему нравилось ходить... так. До сих пор нравится. Джош хмурится, приподнимаясь на локте, а затем садясь на постели. Он буравит взглядом лицо Тайлера, пытаясь вчитаться, пытаясь считать. Как будто хоть чего-то он ещё не знает, этот всезнайка, оба всезнайки. — Ты... чувствуешь его? — спрашивает Джош. — Знаешь, что он делает? Знаешь, о чём думает? Тайлер пытается представить, как это должно выглядеть для всезнайки Джоша. Как слепое пятно, как место, куда не доходит обзор всевидящих камер. Неизвестная переменная. Ошибка мироздания. Рождённый из всех негативных качеств Тайлера Клэнси. Придуманный им. — Я знаю даже, о чём он фантазирует, — выдыхает Тайлер и надеется, что Джош — ни один из Джошей — не попросит подробностей. — Блядь, — шепчет Джош, реальный Джош, склоняясь ближе к Тайлеру. — Да чтоб тебя... Тайлер. Джош выглядит так, словно хочет попросить за что-то прощения. Извиниться. Сказать, что ему очень жаль. Это он, во всяком случае, видит, об этом он знает. Тайлер путается, Тайлер спутался с Дьяволом. Горячие воображаемые пальцы касаются шеи Тайлера, проводят обжигающую горизонтальную черту — поперёк, словно воображаемый Джош пытается этим осторожным, нежным прикосновением перерезать ему глотку. Тайлер сглатывает, кадык дёргается под подушечками воображаемых пальцев. Воображаемый Джош знает, по крайней мере, об этом. Догадался. Или просто знает, потому что он тоже был создан в голове Тайлера, из его фантазий. Знает, потому что он всё тот же Джош: всезнайка и его личный Дьявол. Знает, потому что зная Тайлера — это так очевидно. И он не спрашивает; воображаемый Джош не произносит ни звука, пока поглаживает шею Тайлера. Слёзы — непрошенные, ненужные, незванные — снова жгут глаза, Тайлер смаргивает. — Да, — Тайлер выдыхает почти неслышно, отвечая на вопрос, который так и не прозвучал вслух. — Не думаю, что это можно считать попыткой. Но, наверное, сойдёт за намерение. У него есть оправдание, честно; ну, сколько ему было? Четыре года, пять? В этом возрасте ещё не знаешь, что свернуть шею самому себе невозможно. Тайлер помнит, как вздрогнула мама, когда позже он спросил её, почему человек не может задушить сам себя. По крайней мере, у него ничего не вышло; он снова расплакался, и тогда выдумал себе Клэнси. С такой же чёрной, как у него, шеей, и такими же чёрными, как у него, ладонями. Тогда Клэнси сказал, что может помочь ему. Исполнить его желание. Это самого себя — нельзя, а других — можно. Сколько Тайлеру было? Он и сам точно не помнит; зато помнит, что почуял тогда подвох. И всё равно согласился. Тайлеру повезло — или не повезло — зависит от того, сверху смотреть, с облаков, или же снизу, из адской бездны. Мама всё-таки вернулась с работы и не нашла Тайлера у себя в комнате; непродолжительные поиски привели её в подвал, как раз тогда, когда ладони Клэнси сомкнулись на шее Тайлера. Счастливая случайность. Дьявольское предзнаменование. Несколько лет спустя Тайлер перестал вспоминать о Клэнси — четыре детских психолога спустя, уже в школе. И только сейчас он появился снова. Снова готовый помочь, даже если Тайлер больше не хочет умирать. Джош целует его — первым, просто накрывает его губы своими, тёплые — горячими. Воображаемый Джош лезет целоваться сразу после Джоша; затем снова тянется Джош; Тайлер с готовностью отвечает на все поцелуи, подставляется под их руки, Тайлер тянет их ближе сам. Из дурной головы Тайлера никак не идут слова Клэнси; его хриплый голос: «Не смей со мной церемониться». — Захочешь пожёстче, мы это обсудим, — обещает воображаемый Джош Тайлеру на ухо, пока Джош снова целует его. Моментально краснеющее ухо; хорошо, что Иисус этого не слышит, Тайлер думает, тряпочные уши Боже этого бы не выдержали. Они целуют его по очереди, снова и снова, сцеловывают, слизывают, скусывают с его губ эту историю из прошлого. Историю появления Клэнси. Глупая выдумка — вот как это называется. Вот только Клэнси какой угодно, но точно не глупый. — Я думаю, нам надо с ним поговорить, — предлагает Тайлер целую вечность спустя. Там, на танцполе остаются прыгать только Джимми и Клэнси, как будто под экстази, как будто ночь для них всё никак не может закончиться; музыка из живой превратилась в звучащие из динамиков записанные заранее куски мегабайтов — это слегка приглушило веселье, но Клэнси всё ещё смеётся. У Барри теперь лучший обзор на него; Барри пьёт из своей кружки со свисающим наружу бумажным ярлычком чайного пакетика. Рой сидит прямо на полу, у него в ногах; за эту ночь он тоже успел отпрыгать, оттанцевать своё, ему надоело. Джимми путается в ногах чаще обычного. — Нам? — не веря своим ушам, переспрашивает Джош. И по его тону сразу становится понятно, что он против этой затеи. — Мне, — качает головой Тайлер. — Мне нужно с ним поговорить. Но вы ведь не оставите меня одного. Это даже не вопрос. Это констатация факта; самое время порадоваться, что до Тайлера наконец-то дошло — он больше не останется один. Или, по крайней мере, он научился делать вид, что до него это дошло. — И не надейся, — хмыкает воображаемый Джош; как всегда, он отвечает на всё и сразу, позволяя трактовать его ответ как угодно. В этом разница между ними: Тайлер будет гадать и допытываться, что именно он имел в виду, а Клэнси воспримет лишь ту версию, которая ему удобна. «С Тайлером всё будет в порядке», — Рой отвечает на вопрос Барри несколько часов спустя; время в Аду течёт немного иначе, а для Роя и вовсе — запутано. — «У него хорошие попутчики». Может, Рой одной ногой и не здесь, но эмоционально — он здесь сильнее, чем кто бы то ни было.