Pray For Demons

Каждый из нас переживал расставание, в той или иной версии. Иногда это оставляет только злость, но чаще — сердце оказывается разбито. После первой потери — неважно, друга или возлюбленного — мы никогда больше не будем прежними. Так случается: тебе хочется крушить, тебе хочется бить посуду, тебе хочется кричать; тебе хочется упасть на колени и остаться так навсегда. Тебе хочется, чтобы солнце перестало светить, а по кабельному перестали крутить дурацкие сериалы с идиотскими милыми парочками, которые смотрят друг на друга с такой любовью, что тошнота подступает к горлу. Или, возможно, последняя коробка шоколадных конфет была лишней. Конечно, ничего из этого Мэдди Джозеф себе не позволяет. Она сильная, возможно, сильнее всех в этой семье, и уж точно соображает лучше других. Ну, или, во всяком случае, ей известно больше, чем остальным. А ей нужно быть сильной, чтобы защитить их. Даже если технически Тайлер выше и старше на пару лет, иногда он кажется Мэдди совсем хрупким. А может, она просто уже была раз или два свидетельницей того, как сердце Тайлера разбивалось. Или чаще. В последний раз это случилось меньше полугода назад, и привело к появлению шрамов на предплечьях её старшего брата. Рубцы от локтей до запястий — иногда Мэдди всё ещё снятся кошмары про их возникновение. Это из-за них, из-за этих двух рубцов Тайлера Мэдди не доверяет Джошу Дану. Эта история всё ещё о Тайлере Джозефе, но, конечно, Мэдди не говорит никому о том, что её бросили, а её сердце разбито, совсем по другой причине. Ей не хочется лишнего внимания, она не хочет об этом говорить; о, поднимите руку, если считаете, что притвориться, что никакой проблемы вовсе не существует — одна из традиций семьи Джозеф. Мэдди стискивает зубы и делает вид, что она в порядке, что ничего не случилось, ничего не произошло, и Бен — её парень, бывший парень — просто занят. Она не говорит о нём, если не спрашивают. Она отлично знает, как это работает: чем меньше о чём-то или ком-то рассказываешь, тем быстрее об этом забывают. Главное — переключить внимание семьи на что-то другое. Вроде переезда Тайлера. Он объявил об этом два дня назад, а ещё пару дней до этого не появлялся дома, и мама сказала, что именно к тому всё и шло. Зак сказал, что она может сильно не скучать, если не планирует убирать из подвала барабанную установку и синтезатор, и делать ремонт в импровизированной студии звукозаписи и репетиционной. Зак фыркает с набитым ртом, пока говорит это, полфунта сарказма посыпано сверху, чтобы никто не понял, как он на самом деле рад за них обоих: за Джоша и за Тайлера. Зак купился на обаяние Джоша с первой же встречи, на эту дружелюбную улыбку и готовность поддержать почти любой разговор. Джей повёлся на обещание взятки в виде целой коробки, наполненной батарейками — с ними в последнее время в доме беда. Сердце Джея было окончательно продано, когда парой дней позже курьер притащил посылку: батареек там было, наверное, на целую сотню баксов. Мама прониклась тем, как Джош заботится о Тайлере, и тем, с какой нежностью смотрит на него, и тем, как Тайлер меняется рядом с ним. Мэдди так просто не обманешь: так уж вышло, что она знает больше остальных. И о том, что этот Джош — тот ещё засранец, она догадывалась ещё с их первой встречи. Точнее, даже раньше. В самом начале апреля, когда Джош написал ей на Фейсбуке. Тогда Бен ещё не бросил Мэдди; он, впрочем, и не собирался её бросать — вплоть до вчерашнего дня, когда Тайлер с Джошем приехали, чтобы забрать вещи Тайлера. Он написал, что принял решение расстаться с ней; бросил её по смс, прямо во время семейного ужина — мама не могла не устроить торжественный ужин по такому случаю. Ещё бы: Тайлер наконец-то улетает из семейного гнезда. Мэдди казалось, что она тоже улетает — камнем падает вниз. Её мир рухнул, и она рухнула вместе с ним, но всё равно поздравляла Тайлера. Тайлер всё ещё выглядел чертовски счастливым каждый раз, когда касался Джоша и когда Джош касался его, он светился этим внутренним светом каждый раз, когда смотрел на него. И Мэдди, конечно, была за него чертовски, дьявольски рада — но от очередной такой улыбки каждый осколок сердца Мэдди разбивался в свою очередь ещё на тысячу. А тот — ещё на тысячу, и Мэдди снова и снова думала, что дальше уже некуда, от её сердца не осталось ничего, кроме пыли — и улыбалась. А потом сказала: — Если ты ещё хотя бы раз сделаешь больно моему брату, тебе конец. Сказала, когда они с Джошем остались наедине, Мэдди ждала этого момента весь вечер. Она ждала этого момента с начала апреля; и вот, Зак утащил Джея на баскетбольную площадку, отец отправился за новой парой бутылок вина, а Тайлера мама позвала на кухню помочь ей. И Мэдди с Джошем остались наедине, и она сказала ему это. Если вы дочитали до этого момента и вам кажется, что вы что-то упустили, то вам не кажется; но эта история о Тайлере Джозефе — а вот рассказываю её я. Как хочу, так и рассказываю; с разных сторон и перескакивая с одного на другое, так, чтобы вам было интереснее, и чтобы каждый ебаный раз вас ждал какой-то сюрприз. Так что слушайте и не жалуйтесь, или читайте и не жалуйтесь, или просто наблюдайте за Тайлером. Точнее, в данный конкретный момент, за Мэдди, которая выплёвывает свою угрозу Джошу прямо в лицо. В ней скопилось столько отчаянной злости, столько обиды от несправедливости этого мира и столько непонимания, — почему Джош сделал то, что сделал, — что она говорит ему это прямо, хотя в начале апреля они заключили сделку, что Мэдди не вспомнит о том разговоре — никогда больше. Но она вспоминает, она просто не может смотреть на Тайлера и не думать, что ему разобьют сердце точно так же, как ей — а оно у него куда более хрупкое. Эта история о Тайлере Джозефе, помните? Хрупкое у него сердце или нет — не Мэдди судить, и, наверное, даже не мне. Вы когда-нибудь слышали, чтобы Дьявол осуждал кого-то, кроме Бога? О, нет; в этой истории я чертовски толерантен, хотя Боже здесь какой-то уж слишком, ну, вы понимаете... тряпка. Но давайте начнём по порядку. Хаос — тоже форма порядка. Давайте начнём с Тайлера. — Переехать? — переспрашивает Тайлер, три дня назад, на следующее утро после того, как проснулся в кровати между Джошем и Джошем, сразу после того, как Барри вернулся из «Персефоны», а Джимми — увёз Клэнси в свою лабораторию. Первым произносит это воображаемый Джош, так, словно это какой-то уже свершившийся факт, словно они уже всё обсудили ещё целую вечность назад. Воображаемый Джош упоминает об этом вскользь, пока Джош кусает Тайлера за бок, сдёрнув с него одеяло, и Тайлер смеётся, но не пытается отпихнуть Джоша или отстраниться. Отстраняться, впрочем, особо и некуда — разве что елозить по простыни, прижимаясь к воображаемому Джошу, крепко держащему Тайлера с другой стороны. Вот тогда воображаемый Джош и произносит это. — Когда переедешь, будем устраивать тебе такое каждое утро, чтобы ты проснулся. И каждый вечер затрахивать тебя так, чтобы ты отключался и не думал про всякую херню перед сном, — говорит воображаемый Джош воображаемо-поучительным тоном. Тайлер всё ещё смеётся — реальный Джош никак не унимается, легко прихватывая зубами кожу, дует на влажное, отчего Тайлер весь покрывается мурашками. Тайлер не сразу воспринимает воображаемые слова, не сразу осознаёт, не сразу соображает. Не сразу вникает в сказанное в самом начале фразы. Когда переедешь. Воображаемый Джош произносит это так, словно Тайлер вчера проспал этот разговор, но они-то с Джошем уже всё обсудили, обо всём договорились, назначили день и вызвали грузчиков. И реакция Джоша — он не удивляется, даже не смотрит на свою воображаемую копию, только продолжает со смехом кусать его бок, даже когда Тайлер заезжает ему по голове подушкой — говорит сама за себя. Он знает — конечно, этот всезнайка всё знает — и он согласен. И тогда Тайлер переспрашивает: — Переехать? — так, будто не расслышал с первого раза. — Вы двое, вы что, серьёзно? Слишком быстро, слишком поспешно, слишком сильно этого хочется. Джош замирает с открытым ртом, застывшее лицо и оскаленные зубы, словно кто-то нажал на кнопку моментального снимка. Тайлер первые пару секунд ещё давит желание засунуть палец ему в раскрытый рот, а потом вспоминает, что теперь можно. Теперь — можно всё. И пока воображаемый Джош отворачивается, почти булькая от смеха, напоминая звуки, которые издаёт работающий чайник или закипающая вода в кастрюльке, Тайлер тянет руку, проталкивая палец между губ Джоша. Тот машинально закрывает рот, цепляя зубами кончик пальца Тайлера — не больно, но ощутимо; чувствительно — и всё ещё осторожно. — У тебя такой удивлённый тон, как будто ты не хочешь этого, — замечает воображаемый Джош, пока реальный Джош, наконец, выпускает палец Тайлера изо рта. Подушечка слегка влажная от слюны, у Тайлера поднимается горячая волна внизу живота, когда он смотрит на это, как губы Джоша размыкаются и он отпускает мокрый палец, его самый кончик, как облизывается после и как смотрит на Тайлера. Хочет, конечно, тут и Дьяволом не надо быть, чтобы понять это. — Если это из-за Клэнси... — Тайлер начинает и осекается. Ему так сильно хочется сказать: не надо. Если это из-за него, то не надо за ним присматривать. Достаточно и того, что Барри, Джимми и Рой приглядывают за Клэнси. Достаточно того, что Тайлеру — и его придуманной тёмной копии — уделяется и без этого столько внимания. Ему так сильно хочется сказать очень много всего, что он теряется в словах. И ещё в том, как Джош смотрит на него. Тайлер осекается, спотыкается, и его накрывает волной этой заботы и нежности; во взгляде Джоша столько любви, что она заполняет лёгкие Тайлера вместо воздуха. И если бы можно было бы подавиться, захлебнуться любовью — именно это Тайлер и сделал бы. Но пока он просто осекается, машинально стискивая воображаемые пальцы воображаемого Джоша и не улавливая момент, когда он успел взять его за руку. — Это из-за Тайлера, — тон у Джоша, может, и мягкий, но уверенность всё та же — железобетонная, или прочнее, всё то, о чём пишут и рисуют в комиксах. Это будет покруче вибраниума и адамантия. Это же, в конце концов, Джош. И он говорит, что это из-за Тайлера. — Всё — из-за Тайлера, — со смешком поддакивает воображаемый Джош, его воображаемые пальцы обжигают, поглаживая ладонь Тайлера. — Давай не будем изменять традициям. Ты любишь думать, что всё из-за тебя, но только в плохом ключе. Давай хоть раз в хорошем, а? Глаза Джоша смеются, а воображаемый Джош открыто смеётся своим воображаемым ртом, и маленькое серебряное колечко в его нижней губе блестит. — Знаете, в чём главная проблема? — спрашивает Тайлер. Проблема в том, что может сказать мама: Тайлер, я не уверена, что это пойдёт тебе на пользу. Или такое: Тайлер, ты не так давно лежал в клинике. Или: Тайлер, ты совсем его не знаешь. Проблема в том, что поругавшись с мамой — Тайлер вовсе не хочет с ней ругаться — будет странно приходить репетировать в подвале. Будет странно вообще всё. Чёртов прыжок в неизвестность. Проблема в том, что Джош живёт не один, и он понятия не имеет, что скажут Барри и Джимми, и, уж тем более, что скажет Рой. Да, они дружелюбно ведут себя с Тайлером, но это не значит, что они готовы с ним жить, а из этого вытекает, что придётся искать другую квартиру. Там, где на двери не будет надписи: шестьдесят шесть Б, возможно, не на шестом этаже, и возможно, в районе, где Тайлер будет хоть как-то ориентироваться. Возможно, им придется работать куда больше, чтобы суметь оплачивать аренду, и тогда времени и сил на музыку будет оставаться всё меньше. Проблема в том, что Тайлеру страшно; Тайлер же тот, кто всегда всё портит — испортит наверняка и в этот раз. Проблема в том, что... — Ну? — не выдерживает воображаемый Джош. С таким воображаемым видом, будто не знает, что Тайлер сейчас скажет. — Я понятия не имею, как выбрать, кого из вас поцеловать сейчас первым, — признаётся Тайлер. И слёзы подступают к глазам от того, как Джош продолжает на него смотреть. Он словно укрывает его, обнимает его одним своим взглядом. Как будто весь мир снова застывает, замирает, замороженный, заворожённый. Движется только Джош — и, конечно, ещё его воображаемая копия. Они синхронно поднимают правые ладони, сжатые в кулаки, руки согнуты в локтях, и Тайлер первые пару секунд не может поверить в происходящее. Джош и воображаемый Джош встряхивают кулаками, синхронно произносят своё: — Раз-два-три. А потом оба выбрасывают два пальца, средний и указательный, чёртовы ножницы; так разводил в Тайлере вчера пальцы Джош. Вот блядь. — Ещё раз, — замечает воображаемый Джош. И они повторяют, они играют в чёртовы, ебаные камень-ножницы-бумага, чтобы решить, кого из них Тайлер поцелует первым. Тайлер знает по себе: воображаемый Джош точно знает, что выкинет Джош, а Джош точно знает, что выкинет воображаемый Джош. Игра в поддавки, игра на выёживание. Цель игры: заставить Тайлера улыбнуться. Рассмеяться. Снова и снова, они выбрасывают синхронно: бумагу, снова ножницы, камень, снова ножницы и снова бумагу — трижды подряд, пока Тайлер не тянет к себе их обоих. Ему хочется сказать: вы ненормальные. Ему хочется сказать: вы невозможные. Но всё, что выдыхает Тайлер: — Чёртовы всезнайки, и как вы рассчитывали наебать самих себя? Выдыхает, всё ещё смеётся; целует Джоша и целует Джоша, и снова Джоша; обжигающе горячие губы что у одного, что у второго, только у одного из них маленькое серебряное колечко в воображаемой нижней губе. — Не наебать, а выебать, — невозмутимо пожимает плечами воображаемый Джош. — И не себя, а тебя. Отличное начало дня, я считаю. Тайлер лишь фыркает, кусая его за воображаемое ухо; прихватывает зубами мочку чуть выше тоннеля. Обжечь язык — проще простого. — Так ты согласен? — спрашивает Джош. Про выебать. Про переезд. Про всё остальное, что они ещё не спросили, про всё то, на что Тайлер согласился заранее. Тайлер кусает воображаемого Джоша за ухом и тянется к тому Джошу, который невообразимый. Медлит с ответом — просто ухмыляется и дышит ему на губы, купается в этой его любви и тонет в ней, захлёбывается ею и только ею, и дышит. Кусает за губы и не даёт себя поцеловать, улыбается и всё ещё крепко сжимает воображаемые пальцы своими. — Скажи ему, — воображаемый Джош уже говорил это однажды; в этот раз это звучит вовсе не отчаянно, скорее, насмешливо. И ещё — очень тепло. Конечно, Тайлер соглашается; выдыхает своё «Да» прямо в поцелуй, сначала целуя одного Джоша, а потом другого. Конечно, Тайлер соглашается — слишком привлекательное предложение, чтобы Тайлер мог от него отказаться. Конечно, Тайлер соглашается — так он хотя бы будет знать, что Клэнси не ночует сегодня у Джоша и с Джошем, так он не будет об этом думать, так он не будет гадать: то, что показывает ему Клэнси — реальность или его фантазия? Тайлер чувствует его злость, Тайлер чувствует его обиду, Тайлер чувствует его боль. Тайлер слышит голос Барри: — У тебя в лаборатории хотя бы клетки есть? Тайлер слышит, как Джимми терпеливо разъясняет, что они не проводят опыты на животных. Их опыты — скорее, теоретические. Очень много вычислений. Тайлер помнит: двадцать минут назад Джимми спросил у Барри, есть ли у него наручники. Барри буркнул, что он всего лишь охранник, а не коп. Тайлер видит, как Рой поднимает голову; смотрит сквозь Клэнси — прямо на него, прямо сквозь на него, прямо на меня, на вас, на всех; подмигивает и улыбается. Клэнси надёжно заперт в одной из комнат. Там нормально — есть диван и отдельная ванная, есть окно — ручка, впрочем, выкручена. Есть микроволновка и чайник. Там можно жить, просто это место напоминает Тайлеру психушку. Барри с Джимми долго спорили; даже не на повышенных тонах, шёпотом, но это не помешало Клэнси отчётливо слышать каждое слово, а раз слышит Клэнси — всё это известно и Тайлеру. И наоборот, похоже, тоже. Тайлер думает: позже надо будет уточнить у Джоша, у одного из, любого; обоих. Барри ворчал, что это ненадёжное место, Джимми пожимал плечами и говорил, что у него нет идей лучше. Рой в этом споре не принимал участия, к тому моменту он скрылся из виду и был, как обычно — не здесь. Лучшей идеи не находится ни у кого другого, хотя они долго ищут. Заключённым положены прогулки — эта фраза так и просится на язык Клэнси, Тайлер это знает, потому что Клэнси является его частью, пусть и выбравшейся наружу — и теперь действующей самостоятельно. Клэнси соглашается на всё с молчаливой ухмылкой, свидетельствующей, что он что-то задумал. Тайлер никак не может отделаться от мысли, что они — все они — правы в том, чтобы держать Клэнси под замком, надёжно запертым; всё та же клетка, разве что, размер побольше и условия получше. Всё та же тюрьма, всё та же психушка: всё внутри Тайлера протестует насчёт этого. Внутри него или внутри Клэнси? Тайлер путается, путается в своих мыслях и розовых волосах воображаемого Джоша, который устраивает голову на его плече, кажется, лишь с той целью, чтобы Тайлеру было чем занять руки. — Не думай об этом, — советует ему Джош. — Думай обо мне. О нас. С остальным мы разберёмся. Тайлер не спрашивает, как они планируют с этим разбираться. Он сомневается, что услышит план, который включает в себя лопату и чёрные мешки для мусора. Возможно, это тот самый редкий случай, когда всезнайка сказал бы: «Понятия не имею». Клэнси — внезапная переменная, переполох, дитя стресса, агрессии, детских страхов. Порождение хаоса. Вносит смуту в их и без того беспорядочную жизнь. Но он правда старается. В смысле: не думать. В смысле: думать о чём-то другом. Занять свою дурную голову чем угодно ещё, кроме мыслей о Клэнси. С подготовкой к переезду это проще, хотя всё и происходит куда проще и лучше, чем он ожидал. Барри, кажется, искренне радуется; он продолжает считать Тайлера единственным нормальным человеком в адской квартире шестьдесят шесть Б, помимо самого Барри. Джимми, когда Джош говорит ему, что Тайлер теперь будет жить с ними, смаргивает и недоумённо долго смотрит на Тайлера, а потом уточняет, было ли это когда-то иначе. Тайлер начинает смеяться от этих слов, пока не утыкается носом в красную ткань спортивной кофты, в которой сегодня рассекает воображаемый Джош, пока не прижимается к нему, пытаясь подавить приступ безудержного смеха; у Тайлера дрожат плечи, даже когда их касаются воображаемые ладони, гладят снова и снова. Это больше тянет на истерику — но до неё не дотягивает. Рой пропадает — после той ночи с Барри, Джимми и Клэнси в клубе «Персефона» с мигающей неоновой буквой «р», никто так его и не видел. — Не бери в голову, — советует Тайлеру Джош. — Это бродячий кот, он вечно исчезает без предупреждения. Вернётся в самый подходящий момент, вот увидишь. О Рое остаётся в напоминание резинка на запястье — которой Тайлер щёлкает, пытаясь напомнить себе, в какой он реальности. Это помогает, чтобы разграничить себя и Клэнси. С мамой тоже всё проходит проще; Тайлер говорит ей, что они хотят попробовать. Может, Келли Джозеф и выглядит взволнованной, но она смотрит на Тайлера так, словно по-настоящему гордится им — не впервые, конечно, но таких моментов было не так уж и много в жизни Тайлера. Она говорит ему это два дня спустя, во время торжественного ужина, и, хотя Тайлер конечно пытался сказать ей, мол, мам, не надо, правда, если уж Келли что-то решила, то у детей нет права голоса. Она говорит ему это на кухне, позвав за собой, чтобы он помог ей; достать и разрезать лимонный пирог, притащить тарелки и сказать, что это всё ещё дом Тайлера — это всегда будет дом Тайлера, и он может вернуться сюда, если что-то пойдет не так. Судя по улыбке Келли, — как только может улыбаться человек с огромным ножом в руке, — она сомневается, что что-то может пойти не так, и всё же считает, что должна вселить уверенность в Тайлера. Он нужен и он любим, и он всегда желанен здесь — и, конечно, он может приезжать репетировать вместе с Джошем. Так, по крайней мере, Келли Джозеф будет уверена, что они питаются нормально, хотя бы во время репетиций. — Мам, — улыбается Тайлер. — Я люблю тебя. Фраза, которую Тайлер не очень-то часто говорил за всю свою жизнь, но говорит сейчас. В улыбке Келли читается то спокойствие, которое только может считаться в улыбке человека, разрезающего лимонный пирог на части; использующего нож, разумеется, только для этих целей. В смысле — на кухне, в смысле — для еды. — Я тоже люблю тебя, милый, — смеётся Келли. В гостиной Джош примерно то же самое говорит Мэдди, пока Тайлер занят тем самым серьёзным и важным разговором с матерью. — Я люблю его, — спокойно и очень уверенно отвечает Джош. — И поверь, я сам себе откручу голову, если когда-нибудь сделаю ему больно. Там, в гостиной — чистота и порядок, Мэдди вместе с Джеем и Заком, который то и дело пытался сбежать, весь день занимались уборкой. Вычищали и драили, пылесосили и протирали, но каждый раз Келли ухитрялась находить какое-то пятнышко, так, что Зак даже выразил опасение, что именно она их и ставит с другого конца комнаты. Мэддисон — единственная, кто не жаловался весь этот день. Ей надо было чем-то занять себя, ей надо было что-то делать, и тряпка в руках вполне отвечала её требованиям. Будь у неё в руках тряпка прямо сейчас, она запустила бы её в спокойную физиономию Джоша, чьи глаза продолжают смеяться; над ней, над Тайлером или над мирозданием в целом. Мэдди на грани — она не спала всю ночь, пересматривая фотографии в Фейсбуке, она перечитывала сообщения — её переписку с Беном, её теперь уже бывшим парнем. Она старательно удаляла каждое сообщение, позволяя себе обливаться слезами, пока все спят и пока её никто не видит в комнате, освещённой лишь светом ноутбука; разве что Тейлор Свифт с плаката на стене смотрела сочувственно и понимающе. Мэдди стирала каждое признание в любви, вычеркивала из сети — и из памяти — каждую мелочь, все эти милые слова, все эти нежности, пока не дошла до самого первого: «Привет, я Бен, может, как-нибудь прогуляемся вместе?» Конечно, же, Мэдди удалила и его. Было слишком рано, чтобы вставать, слишком поздно, чтобы ложиться, было не по себе удалять фотографии — у людей не должно возникать вопросов, в порядке ли она. Мэдди листала другие переписки, сообщения друзьям, подругам, приятелям из школы, пока не наткнулась на сообщение от Джоша, полученное тогда, в начале апреля. Всю свою злость, всю свою обиду она выплёскивает на него именно сейчас; если бы можно было бы поджечь взглядом, она бы это сделала. — Я тебе не верю, — чеканит Мэдди. — Ты знал тогда, что Тайлер собирается сделать. Тогда, в апреле, Джош написал: «Тебе нужно сегодня вернуться домой раньше. Ты не знаешь меня, но тебе придётся поверить мне на слово. Я могу отвезти тебя, или ты можешь попросить кого-то ещё, но ты должна мне поверить. Пожалуйста». Тогда Мэдди тоже ему не поверила — но просьба была несложная. Можно было бы попросить Бена — но у них с Джошем были общие друзья на Фейсбуке, и он тоже играл в группе, и был ровесником Тайлера, судя по всей этой информации в его профиле, и Мэдди решила, что раз уж это его просьба, то ему и отдуваться. Она скинула ссылку на него подругам — она написала, чтобы он забрал её с занятий в школе, и пусть сам придумывает, как. И Джош придумал. Мэдди понятия не имеет, что он наплел директрисе, но её отпустили, и она села к нему в машину. Конечно, она спросила у него, в чём дело и что за срочность, но Джош ничего толком не ответил там, в машине, но сказал, что это её решение в конечном итоге спасёт много жизней. Джош, конечно, не уточнил, чьих именно, а Мэдди решила, что он окончательно выжил из ума — только взмолилась про себя, чтобы он довёз её именно домой, а не в глухой лес. С её стороны, конечно, было глупо садиться к нему в машину — но она подумала об этом уже позже, ёрзая на кожаном сиденье в салоне, где пахло пиццей и самим Джошем — раскалённым калифорнийским солнцем. Достоверно неизвестно, кто именно услышал её молитвы — но в тот день, в начале апреля, Джош привёз её точно к дому Джозефов. И попросил поторопиться. И ещё — никому не говорить, что Джош вообще о чём-то её просил, если не считать тех, кому она об этом уже сказала. Мэдди подумала, что он сумасшедший, а потом — что он конченный мудак, когда нашла Тайлера со вскрытыми венами на полу в ванной на втором этаже. Так много крови на кафельном полу — как в субтильном Тайлере вообще помещалось столько? Мэдди казалось: она вытекла вся, Мэдди казалось, в самом Тайлере ничего не осталось, а оператор службы девять-один-один всё твердил, что помощь в пути и скорая помощь едет. В тот момент Мэдди не думала о Джоше, но подумала о нём позже, в больнице, пока Тайлеру зашивали его руки, завершая рождение двух уродливых близнецов — рубцов на его предплечьях, правом и левом. Мэдди, конечно, подумала, что раз Джош знал, то Тайлер это всё… из-за него. И, конечно, она возненавидела его в ту же минуту. Так она ему и написала, позже, день или два спустя, когда добралась до Фейсбука и смогла видеть буквы, а они перестали расплываться перед глазами от её слез. Что ненавидит его. И он ответил ей, что знает об этом — и больше не писал ничего, и не объяснял ничего, даже не читал её сообщений. Мэдди злилась на него, но, в конечном итоге, с Тайлером было всё в порядке. Его выписали из клиники, и он был жив — может, и далёк от настоящего порядка, но уж точно лучше лежащего в луже крови на кафельном полу в ванной. Мэдди считает себя достаточно взрослой, чтобы прощать, и считает, что не имеет права решать за Тайлера. Мэдди с ним даже об этом не говорила, о том, что это Джош попросил её вернуться раньше — сначала было не до того, а позже — уже Тайлер не хотел ничего знать и ни о чём говорить. Мэдди убедила себя молчать — Тайлер выглядел таким счастливым, когда привёл Джоша на завтрак, и выглядит счастливым сегодня, на ужине. Но Мэдди так просто не обманешь. Мэдди душит обида и душит злость, у Мэдди перед глазами строчки сообщения лучшей подруги: «Говорят, до Бена дошли слухи, что ты спала с каким-то Джошем». Мэдди, на самом деле, понятия не имеет, о каком именно Джоше речь, и кто распустил эти грязные сплетни. Старшая школа такой же Ад, как и средняя; ничего не изменилось и не изменится в ближайшие сотню лет. Мэдди ненавидит всех сплетников и всех парней в мире, которым не посчастливилось иметь имя Джош, и она переносит всю свою ненависть на одного конкретного. Того, который стоит сейчас прямо перед ней. Мэдди кажется, что она кричит: — Я тебя ненавижу! Но на деле произносит это едва ли громче шёпота. А Джош просто смотрит на неё, и даже не говорит ничего о сожалении, не извиняется даже для проформы. Джош смотрит так, словно берёт всю вину и все грехи на себя — и ему с этим нормально. — Ненавидь, — кивает Джош. — Но я не сделаю ничего, что ранит его. Никогда. Мэдди очень-очень сильно хочется ему верить хотя бы в этом, поэтому, когда их обрывают, когда в гостиную возвращаются Келли и Тайлер с огромным блюдом с лимонным пирогом, Мэдди давит из себя улыбку. — А я как раз говорю Джошу, как ему повезло с тобой, — говорит Мэдди. Сарказма в её голосе Тайлер не улавливает, зато этот самый сарказм улавливает, ну, вы знаете. Клэнси. Давайте, поздоровайтесь. Скажите: «Привет, Клэнси, давно не виделись!» Клэнси давно уже не видел никого вживую, за исключением, пожалуй, Джимми. Те, кого он видит глазами Тайлера — не считаются. Всё, что он видит глазами Тайлера — не в счёт, это как смотреть кино, но даже близко не принимать во всём этом участие. Беспомощно пялиться в экран без всякой возможности принимать во всём этом участие. Клэнси это бесит — разглядывать и наблюдать за тем, как Тайлер милуется с Джошем; или того хуже — с обоими Джошами. Кабельное в этом плане проще: каналы можно переключить, или и вовсе — вырубить. Видеоряд из головы Тайлера Клэнси видит постоянно. Знает то, что знает Тайлер: прямой эфир с места событий. Клэнси знает точно так же то, что Тайлер видит ровно то же, что видит он. Сознание немного путается, раздваивается. Клэнси видит, как Тайлер говорит с матерью, и не может понять, у кого из них двоих дрожат пальцы. Клэнси кажется, что это он сам срывает голос в подвале дома Джозефов, когда Тайлер и Джош впервые репетируют вместе, а воображаемый Джош отплясывает, подкидывая то и дело в воздух тряпочного Иисуса. Клэнси ощущает вкус пасты болоньезе, когда Келли Джозеф кормит их ужином. В общем, была бы возможность у Клэнси отменить — или хотя бы не продлевать — подписку, он сделал бы это, не задумываясь. Но в этом весь Клэнси, и о нём вам стоит напомнить две вещи: во-первых, он — порождение страхов, подавленной агрессии и внутренней боли Тайлера, а во-вторых, ему смертельно скучно. Здесь нет простыней, есть только старый колючий плед, под которым Клэнси лежит, разглядывая потолок и лицо Джоша глазами Тайлера. Посторонние шумы не могут заглушить воображаемый смех. Колечко в носу, колечко в губе — сквозь трещинки на сером потолке. Здесь всё серое, включая чайник и старую микроволновку, где еду надо греть не меньше получаса, чтобы она стала хоть немного тёплой. Клэнси вообще-то не жалуется, и уж тем более не ноет Джимми, который единственный навещает его все эти дни. О, если вы запутались во временных рамках — распутывайтесь. Время в Аду течёт всегда немного иначе, помните? Джимми приносит ему еду и сообщает последние новости; не те, которые Клэнси хотел бы слышать, конечно. Всё, о чём говорит Джимми: бесконечные колонки цифр, за которыми скрывается очередная звезда, или целая система звёзд. Белые карлики и чёрные дыры, вот о чём рассказывает Джимми. Две чёрные дыры — зрачки Джоша, когда он смотрит на Тайлера, и Клэнси чертовски хочется, чтобы Джош посмотрел так на него. Но Джош не навещает Клэнси — даже воображаемый; а Клэнси слишком зол, чтобы выдумывать себе своего. Впрочем, все эти дни Клэнси ведёт себя паинькой, он твердит Джимми, что всё нормально, что он в порядке, и развлекает себя тем, что забивает эфир Тайлера фантазиями о сексе втроём. Тайлеру не по себе от этого; Клэнси этим наслаждается. Так Тайлера имеют по несколько раз на дню; так Тайлера имеют постоянно, так он вынужден наблюдать снова и снова, как Клэнси трахает Джоша. Грубо, беспощадно вколачивается в него или имеет его рот, крепко держа за волосы — до выступивших в уголках глаз слёз. Так Тайлер вынужден слышать стоны Джоша сутками напролет, даже сквозь его реальные стоны. Воображаемый Джош из фантазий Тайлера подсказывает Клэнси на ухо не стесняться и быть ещё жестче; Тайлер вынужден смотреть на то, насколько сильно Джошу это нравится. Тайлер больше не говорит об этом Джошу; ни одному из Джошей — слишком стыдно, слишком слишком, он просто молча наблюдает за этим нескончаемым потоком порнографии в своей голове. Клэнси знает, потому что это знает Тайлер — в глубине души, на самом её дне, в тёмном осадке, из которого родился Клэнси — ему нравится на это смотреть. Джош выдыхает ему в ухо: «Тайлер». Тайлер вздрагивает. Клэнси вздрагивает — от звука поворачивающегося ключа в двери. Джимми. Джимми в белом халате, с торчащими светлыми волосами и виноватым выражением лица. И ещё — с бумажным пакетом из Тако Белл. По крайней мере, он приносит Клэнси еду, как минимум раз в день. Возможно, у него стоит напоминалка на телефоне: «Покормить Клэнси!», будто насыпать корма аквариумной рыбке. Клэнси давит желания распахнуть рот и плавно его захлопнуть; открывать и закрывать на манер этой самой рыбки. Ну, если бы у Клэнси были бы жабры, он был бы, по меньшей мере, пираньей. — Привет, Клэнси. Как настроение? — спрашивает Джимми. У него чёткий алгоритм, он каждый раз, каждый день, иногда — два раза в день, спрашивает у Клэнси, как его дела, или как настроение, или как самочувствие; одно из трёх в рандомном порядке — и никогда дважды подряд. Выученные вопросы, вызубренные в попытке вписаться в социальные нормы. Клэнси ебал это всё, но сейчас он широко улыбается — и вовсе не потому что не хочет обижать Джимми. — Думал, как чертовски сильно хочу в Тако, — признаётся Клэнси, протягивая руку к пакету. Вот вам правда: Клэнси хочет куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Вон из четырех стен, прочь из клетки со старой микроволновкой, колючим пледом и ковром, от которого пахнет так, словно на него кто-то блевал. Бесить Тайлера начинает надоедать, хотя он до сих пор каждый раз очень забавно дёргается, представляя, как член Джоша толкается ему — или ему — или им — глубоко в глотку. Клэнси думает, что ещё пару дней, и он дойдет до фантазий с удушением, порезами и поркой. Клэнси, не глядя, достаёт из бумажного пакета кесадилью, завернутую в обёртку. Ещё немного тёплая. Всё могло бы быть хуже. Чем шире улыбка Клэнси, тем более виноватый вид у Джимми. Ещё пару дней — и сочувствие его окончательно доконает. Клэнси вгрызается зубами в кесадилью с острой начинкой, свободной рукой хлопая рядом с собой по дивану, давай, мол, посиди со мной. Клэнси ненавидит эти минуты, пока Джимми рассказывает ему последние новости о колонках цифр, чуточку меньше, чем все остальные. В этот раз выражение лица Джимми становится ещё более виноватым: опущенные уголки губ, взгляд, опущенный в пол. Клэнси понимает, что он не останется, ещё до того, как Джимми размыкает сухие, потрескавшиеся губы. — Извини, я... Я правда сегодня не могу, — выдавливает из себя Джимми. — Много работы. Ложь. Клэнси из тех, кто прекрасно умеет врать, и поэтому так же прекрасно распознаёт чужую ложь, даже искусную. Джимми врать не умеет. У Джимми сразу краснеют кончики ушей, он чуть-чуть запинается, слегка застревая на согласных буквах, будто ему требуется через них перепрыгнуть. Спроси Клэнси, что у него за работа, и его лоб покроется испариной, и он начнёт говорить в пару раз быстрее, на полтона громче и отводя взгляд. Это они уже проходили. Скучно. К тому же, Клэнси знает, куда он: к Джошу, Джошу, Барри и Тайлеру — устраивают ужин для семьи Джозеф, очень уж интересно Келли — да и остальным тоже — посмотреть, как они обустроились. Там будут все, возможно, даже Рой вернётся из своего загула. Все, кроме Клэнси. Впрочем, он туда и не рвётся. И уж точно — не спрашивает, что там за дополнительная работа такая у Джимми, только кивает и советует ему не утруждаться слишком уж сильно и не перерабатывать слишком уж много. И даже почти без всякого сарказма в голосе. Нет, правда: почти. Джимми съедают чувство вины и сочувствие, жалость к Клэнси и желание изменить мир к лучшему. Ему нравится Тайлер, правда, нравится, Клэнси его за это не винит, потому что людям свойственно любить всякое дерьмо, но Клэнси он сочувствует по-настоящему. Всё дело в сочувствии — или же в рассеянности, потому что Джимми забывает его запереть, когда уходит. Захлопывает дверь, у него звонит телефон — Клэнси слышит противную трель, Джимми торопливо говорит «Алло?» в трубку и Клэнси слышит его удаляющиеся шаги. И никакого лязга ключа в замке. Клэнси неторопливо дожёвывает кесадилью, облизывает пальцы, перепачканные соусом, а затем поправляет красную шапку Джимми и идёт к двери. Прощай, обоссанный ковёр, прощай, старая микроволновка, прощай, плед, от которого всё равно никакого толку. Клэнси растягивает губы в ухмылке, когда его пальцы обхватывают дверную ручку, а она поворачивается. И дверь открывается, без всякого зловещего скрипа. Всё, о чём думает Клэнси: как Джош целует Джоша перед глазами связанного Тайлера, и как тот способен лишь наблюдать, пока воображаемый Джош спускается губами по животу реального Джоша. Ну, или наоборот. Дорогу сюда Клэнси помнит так себе; было бы, где ориентироваться — длинный коридор и множество комнат. Все, которые на пути Клэнси, заперты, он дёргает за ручку каждой, в надежде выбраться отсюда к чёртовой матери. Заперто, заперто, заперто; обычные замки и электронные, те, где-то надо прикладывать карточку, и ещё те, где надо вводить код. Клэнси прикидывает: степень секретности. Или — лени. Клэнси слышит шаги — тяжелые, точно не Джимми — и почти бегом устремляется навстречу, поворачивая налево по ответвлению коридора. — Извините, — выпаливает он. — Вы не могли бы мне помочь? Я ищу Джимми. Обладатель тяжелых ботинок, бычьей шеи и массивной спины оборачивается; крупный, пузатый, бородатый и на вид такой же рассеянный, как и Джимми. Пятно на футболке возле пупка, джинсы стоило постирать ещё с месяц назад. Клэнси задерживает дыхание и улыбается. — А, — мясистый указательный палец пузатого бородача устремляется вверх. — Ты должно быть К... Кэлвин, да? Брови Клэнси взлетают к краю шапки, но он только кивает. — Ага. — Спуки, в смысле, Джим, просто здесь все зовут его Спуки, он говорил, что у тебя эти... проблемы. И что ты поживешь здесь! А ты ищешь его? Он где-то... — бородач озирается и чешет затылок. — Если честно, я и не знаю, где. Всё, о чём старательно думает Клэнси: как Джош нагибает его над столом, а затем втрахивает в столешницу. Его, Клэнси, или его — Тайлера; пока воображаемый Джош вцепляется пальцами в его подбородок, заставляя разжать челюсти и открыть рот. Клэнси терпеливо выдыхает. Медленный вдох через нос, выдох через рот. Тайлер в его фантазиях давится, когда головка члена упирается в его горло. — Может, вы мне поможете? Мне очень срочно нужно заехать к одному другу, но я без машины, так уж вышло, — Клэнси жмёт плечами и думает, заметит ли бородач вымазанную чёрной краской шею. Даже если и заметит — не обратит внимания. Джимми здесь среди своих. — Ох, нет, чувак, извини, у меня ещё много работы, — качает головой бородач, и Клэнси уже успевает проклясть всех этих трудоголиков, однако тут он продолжает, — но есть идея получше. Закажу тебе Убер. Только назови адрес, куда тебе, введу в приложении. Адрес: языком по ягодицам, скользнуть между половинок, пощекотать самым кончиком, вынуждая Тайлера сжаться, выгнуться, исскулиться, сдаться; расслабиться за секунду до того, как язык толкнётся внутрь. «Господи, прекрати, я сижу рядом с мамой», — вот о чём думает Тайлер, сдавливая пальцы воображаемого Джоша. А язык проталкивается глубже, горячий, безумно горячий, упругий и влажный, и... — Идёт, — кивает Клэнси и называет единственный адрес, который помнит наизусть. Водителя зовут Стив, он без умолку трещит всю дорогу, так, что песню по радио почти не слышно, он рассуждает о пробках, правительстве, мировом заговоре, а в конце, у самого дома, советует Клэнси предохраняться — и вручает ему презерватив. Клэнси испытывает смутное чувство дежавю, а потом вспоминает, что однажды этот водитель уже вез его, только не его, а Тайлера, и не домой, а в «Персефону». Джош потом назвал его дядей. Джош вылизывает Тайлера так старательно, что ещё немного, и Тайлер кончит от языка в своей заднице. Проблема в том, что ключей от дома у Клэнси при себе нет — но это ничего, он знает, что всегда открыто окно на втором этаже в комнате Зака, и знает, как забраться на этот второй этаж, даже если ни разу так не делал. Зак рассказывал, что у него получалось. Врал в большей части случаев, но Клэнси прикидывает, что это вполне реально. Кончить только от этого — вполне реально. — Тайлер? Клэнси оборачивается. Распахнутая дверь, обеспокоенное лицо, она цепляется пальцами за рукава старого бомбера своего парня. Как его зовут? Как-то на Б... Брэд? Бред. Кто в наши дни нарекает ребёнка Брэдом? Точно не Брэндон, он такой один. — Тайлер, что, чёрт возьми, ты тут делаешь, ты должен быть... ты должен быть с Джошем. Мэдди произносит имя Джоша как ругательство. У Мэдди заплаканные, красные глаза, у Мэдди дрожащие губы и такой вид, словно она на грани. И это она должна быть там, с Джошем и Тайлером, но по какой-то причине осталась дома. Клэнси пожимает плечами, мол, да неважно, я уже здесь, какая разница. Мэдди плакала — вот какая разница. Вот в чём всё дело. Билли? Бобби? Бэмби? Нет, это из мультика. — Ты поссорился с ним? — напирает Мэдди, она скрещивает руки на груди и шагает в сторону. — Заходи. Рассказывай. Её голос звучит как мольба: скажи мне, что я не одна с разбитым сердцем. Заходи, мол, рассказывай, что с твоей шеей и что с ладонями, но, пожалуйста, не спрашивай меня ни о чём. Мэдди — всего лишь сестра Тайлера. Его сестра. — Ты рассказывай, — говорит Клэнси, едва заходит в дом; к себе домой, к Тайлеру домой, в их грёбаный дом, семьи Джозеф. — В чём дело? Мэдди, что случилось? Мэдди качает головой, мол, ничего; и её губы дрожат так сильно, что, кажется, скажи она ещё хоть слово — и сорвётся. Его сестра. Тайлера. Клэнси ненавидит Тайлера. — Всё хорошо, — Мэдди мотает головой, мелко, быстро, судорожно; она продолжает твердить, что всё хорошо, и что она в порядке. — Почему ты здесь? Что... Что сделал Джош? В отличие от Тайлера, у Клэнси нет шрамов на предплечьях, но есть свитшот с длинными рукавами, за которые сейчас Мэдди тянет Тайлера-Клэнси к себе. — Ничего, — Клэнси растягивает губы в улыбке. — Мэдди, я пришёл узнать, почему ты не вместе со всеми. Отмазки не принимаются. Ты плакала. Что случилось? Ничего. Джош не сделал Клэнси ничего, кроме того, что бросил его — оставив Джимми за надсмотрщика. Даже не Барри, охранника. Дался ей этот Джош. Она всего лишь сестра Тайлера, даже не его сестра, не Клэнси. Дело ведь вовсе не в Джоше, верно? Не только в Джоше. В Джоше, который... — Бен не поверил мне, — выпаливает Мэдди, а потом всё-таки всхлипывает; так прорывает плотину. — Не поверил. Он думает, что я спала с Джошем. Она его сестра. И Клэнси её обнимает, крепко, до хруста рёбер; Клэнси гладит ладонями её спину и позволяет ей выплакаться, уткнуться в его измазанную чёрной краской шею. Мэдди дрожит в его руках, всхлипывая, трясётся всем телом, она плачет, как ребёнок. Его младшая сестра. Не Клэнси. Не Клэнси. Он об этом помнит. До тех пор, пока не забывает. Пока не упускает это из виду, продолжая гладить её спину, затылок; повторяя, что всё будет хорошо, и этот Бен — точно, блядь, Бенни — полный мудак. — Джош, можно тебя на секунду? — Тайлер крадёт Джоша — технически, обоих Джошей, хотя всё семейство Джозеф продолжает видеть только одного — прямо посреди ужина. Ненадолго. Тайлеру нужна всего минута или две, Тайлеру нужно кое-что прояснить. Кое-что очень и очень важное. Кое-что, что может спасти ему жизнь. Или — не ему. Джош кивает — конечно, да, всегда да, что захочешь — да; и Тайлер просто крадёт его, уводит за руку, туда, в его комнату, теперь — в их комнату, в квартире шестьдесят шесть Б. — Скажите, Барри, а как звучит ваше полное имя? — интересуется Келли Джозеф, чтобы заполнить молчание; она немного нервничает. — Барбатос, — широко улыбается Барри перед тем, как отпить чай из своей кружки. Там, в комнате, Джош крепко сжимает его плечи в ладонях, призывая успокоиться. На Тайлере нет лица, Тайлер выглядит насмерть перепуганным. Тайлер выглядит растерянным. Тайлер выглядит, как будто облажался. — В чём дело? — выдыхает Джош, пока воображаемый Джош обнимает Тайлера со спины. Тайлер мнётся, медлит ещё пару секунд, он помнит, что обещал не спрашивать, но это касается его сестры. Это касается Мэдди. Потому что Клэнси, перестав засорять эфир, показал ему, где он, и с кем он, и... — Однажды я спросил у него, — Тайлер оборачивается, подаваясь назад, к воображаемой груди. — У тебя, я спросил у тебя, знает ли о тебе Джош, и он, ты... чёрт, ты сказал, что Джош за тебя заплатил. Я помню, я обещал ничего не спрашивать, я знаю, но мне нужно знать. Я должен знать. Какую цену? Взгляд Тайлера снова обращается к Джошу; маленькое серебряное колечко в левом крыле носа, смеющиеся глаза. Джош хмурится, непонимающе глядя на свою воображаемую копию. Заплатил. — Когда? — уточняет сзади воображаемый Джош и вдруг фыркает, мол, прикинь, Боже, это было ещё до тебя, но только послушай-ка, что он несёт. — А, это! Кофе. Я имел в виду: он оплатил мне кофе. Я стянул десятку из его бумажника. Мэдди всё ещё всхлипывает, вцепляясь в Клэнси так, как цеплялась за Тайлера, когда думала, что он умирает.