prologue
1 мая 2024 г., 16:59
Драгоценный камень нельзя отполировать без трения
Конфуций
Спокойные лазурные волны могучего океана омывали берега величественной империи, насчитывающей уже множество сотен лет. Одинокая лодка рядом с пустой пристанью мягко покачивалась, подпрыгивая на особенно высоких волнах, по случайности забредших в Безмятежный Залив. Края деревянного судна мерно постукивали о пирс с характерным звуком, разлетающимся по округе, смешиваясь с негромким шумом ветра, играющего в кронах высоких деревьев, и голосами, исходящими из одного из домов, рассыпанных по заливу. В отличие от множества других домов, этот был на порядок выше и просторнее, украшен множеством резных узоров и единственный имел собственный пирс с одинокой лодкой. Сегодня вся территория Безмятежного Залива была охвачена хаосом и переполохом: девушки-служанки бегали повсюду, парни бесконечно таскали воду, переговариваясь друг с другом, но умолкая из-за очередного приказа лекаря. Все были взволнованы сегодняшним днём — никто не мог усидеть на месте, даже если бы появилась секунда на отдых. Этот день был знаменательнейшим событием во всей империи за последние десять лет со дня великой свадьбы императора! Сегодня на свет должен был появиться императорский первенец! — Ах, император с императрицей так долго ждали этого дня! — негромко воскликнула девушка, наблюдая за тем, как мимо неё пронеслась служанка. Девушка была элегантной и утончённой внешности: аккуратный, слегка заострённый подбородок, изящно изогнутые в лёгкой полуулыбке губы, прямой носик и не слишком большие глаза со слегка вздёрнутыми бровями, что придавало ей очаровательный и невинный вид. Её тёмные волосы были собраны в два пучка, а передние пряди, выпущенные из причёски, она накручивала на длинный палец с ухоженными ногтями. — Энергия Ян нашего императора всё же не подвела в этот раз, — с беззлобной усмешкой заметил парень, на вид не больше двадцати пяти или двадцати шести лет. — Чонгук! — возмутилась девушка, отвесив подзатыльник парню под его смех и несерьёзные попытки увернуться. — Он твой император, и ты должен относиться к нему подобающе! — очаровательно насупилась прелестная особа. — Чанми, я видел, как он под стол пешком ходил. Я не могу относиться к нему серьёзно, — усмехнулся Чонгук, наконец поймав руки девушки, обхватив её тонкие запястья своими большими ладонями, таящими в себе огромную мощь. — И всё же, — упиралась девушка, слабо стараясь вырваться из хватки, сжав руки в кулачки. — Сейчас он вырос и уже десять лет правит империей. Император заслуживает того, чтобы ты относился к нему с уважением, — наконец освободив руку из ослабшей хватки Чонгука, Чанми уже дёрнула второй, как парень потянул её на себя, без труда заваливая девушку себе на грудь. — Ты невыносим! — Но ты же меня любишь, — усмехнулся Чонгук, опираясь на циновку позади себя локтями, принимая полулежачее положение. — Это просто очередной императорский отпрыск. — Это будущий император, наследник и принц, — продолжала спорить Чанми, не поднимаясь с его груди, вслушиваясь в мерное биение сердца. — Это ещё одна головная боль, — парировал Чонгук, возводя глаза к небу. И лишь на секунду ему показалось, что в небе мелькнула яркая падающая звезда, но не оставила за собой даже мимолётного хвоста — лишь короткая вспышка, даже больше походившая на обычный отблеск бумажного фонаря. Вдалеке послышались громкие радостные возгласы. Слуги не смели приближаться к дальней комнате, а служанки боялись быть наказанными за излишнее любопытство, поэтому оставались на своих местах, прижав руки к сердцу. Лишь парень с девушкой поднялись с циновки и, взявшись за руки, неспешным шагом направились к стоящему поодаль императору. Но не успели они дойти, как радость в голосах сменилась страхом и паникой. Мужчина схватился за сердце, с тревогой во взгляде наблюдая за тем, как лекарь пытался привести в чувство его жену, а второй молодой паренёк, помощник лекаря, заворачивал новорождённого в пуховое одеяло, чтобы тот не замёрз. Император едва не свалился с ног, но подоспевший вовремя Чонгук подхватил его под руки, уводя к скамье, в то время как Чанми побежала к императрице. — Не переживайте, император Пак, — Чонгук попытался поддержать мужчину, но, очевидно, был слишком плох в этом и не находил нужных слов, потому лишь умолк и остался подле него, издалека наблюдая за тем, как Чанми держала императрицу за руку. Девушка обеспокоенно вглядывалась в лицо женщины, которое постепенно становилось всё более умиротворённым, а через пару минут наклонилась, выслушивая последний приказ императрицы. Как только рука женщины выскользнула из ладони Чанми, император шумно втянул воздух в лёгкие, сильнее сжимая накинутую на плечи мантию. Чонгук молча сжал плечо мужчины и склонил голову, выражая почтение покинувшей этот мир императрице. Он не находил слов, не смея даже поднять голову, вслушиваясь в надрывный плач приближённой к императрице прислуги и крики новорождённого ребёнка, едва появившегося на свет, но уже потерявшего свою мать.***
Ребёнок разрывался от криков, надрывая голосовые связки и заливаясь слезами. Его плач раздавался на весь дворец, выходя за его пределы и разлетаясь над всем Безмятежным Заливом, потерявшим с рождением принца свою тишину и спокойствие. Младенец размахивал руками, сжатыми в крохотные кулачки, и босыми ножками, стараясь привлечь к себе внимание. Солнце нещадно слепило его глаза; простынь, в которую он ранее был завёрнут, теперь сбилась в беспорядочный комок где-то под спиной ребёнка, а плетёная корзинка, в которой он лежал, раскачивалась из стороны в сторону из-за резких, истеричных движений младенца. — Кто додумался оставить ребёнка без присмотра? — с рычащими недовольными нотками пробурчал Чонгук. Он вот уже несколько минут расхаживал по дворцу в попытке найти спокойное и тихое место для чтения, но даже за пределами дворца, даже на пирсе этот плач всюду преследовал его, и он наконец сдался, отправившись на поиски нарушителя безмятежности этого места. Вот только Чонгук никак не ожидал увидеть императорского отпрыска одного. С ним должна была сидеть кормилица, ведь время как раз подходило к часу приёма пищи младенца, но вот он, ребёнок, одиноко лежал в корзинке. Едва заметив страшное тёмное и огромное пятно, нависшее над ним, услышав рычащий голос незнакомца, так отличающийся от нежного мелодичного голоса кормилицы или мягкого тона отца, ребёнок разрыдался ещё сильнее, размахивая руками и ногами с такой силой, что чуть не выпал из корзины. Они с Чонгуком ещё не сталкивались вот так — лицом к лицу, поэтому испугались оба. — И что с тобой делать, человеческое создание? — Чонгук отпрянул от корзины, когда на него оглушительным криком обрушился плач младенца. Парень поморщился и помассировал уши, недовольно осматривая надрывающегося ребёнка. — Эй, разве я такой страшный? Ты меня оскорбляешь своим плачем, — Чонгук вновь приблизился к корзинке, рассматривая никак не успокаивающегося ребёнка. — Пак Чимин, Вы же принц, а принцы не плачут, — нахмурился Чонгук. Принц продолжал плакать. Устало вздохнув, Чонгук плюхнулся на землю рядом с корзиной, не сводя глаз с младенца. Чимин всё надрывался, плакал и кричал, размахивал руками и ногами, силясь перевернуться или вовсе выпасть из корзины. Но он был слишком слаб, неповоротлив и неуклюж. Он всего лишь младенец без матери, ещё не умеющий даже говорить. Чонгук был растерян. Ему никогда не приходилось иметь дело с детьми, тем более с такими маленькими. Конечно, нынешний император, когда был ребёнком, подбегал к нему и тягал за хвост, но Чонгуку хватало одного лишь рыка, чтобы мальчик убежал в слезах к отцу или матери. Чанми часто смеялась над ним из-за его неумения обращаться с детьми, перед этим, конечно же, отругав своего мужа за такое неблагопристойное поведение по отношению к наследнику престола. Девушка всегда говорила, что у Чонгука каждый раз на лице возникало выражение крайней растерянности, стоило в его поле зрения появиться ребёнку младше шестнадцати лет. — Давай заключим сделку? Ты успокаиваешься, а я… — Чонгук замолчал. А что он мог предложить младенцу, даже не понимающему пока человеческую речь и вряд ли знающему хотя бы своё имя. — Ну что мне сделать, чтобы ты успокоился? Сплясать? — парень продолжал говорить сам с собой. Его уши уже закладывало от беспрерывного плача человеческого отпрыска. — Да ты же испугаешься и начнёшь плакать ещё сильнее, если я начну плясать, — Чонгук тяжело вздохнул, рассматривая покрасневшее от напряжения пухлое личико, розовые губы, влажные, слипшиеся ресницы и редкие светлые волосы. — Хорошо, мне спеть? — спросил сам у себя Чонгук, вспоминая колыбельную, которую много лет назад ему пела мать. Но ребёнок, едва услышав его завывания, разрыдался пуще прежнего. Чонгук готов был сам расплакаться от досады и безысходности ситуации. Он ничего не смыслил в уходе за детьми, и всё, что он о них знал, так это то, что они могут плакать, есть и справлять нужду. Впрочем, вряд ли они делали что-то ещё, кроме этого. Тут Чонгука осенило. Справлять нужду! Чонгук принюхался, поведя носом по ветру, но всё, что он почувствовал, — тонкий аромат благовоний и запах молока, исходящий от младенца. Значит, не то. Чонгук продолжил усиленно думать, да так сосредоточенно, что между его бровей пролегла глубокая складка. Он не задумывался над чем-то ещё столь же сильно, как сейчас, сидя рядом с рыдающим ребёнком, не в силах его успокоить. Даже управление императорской стражей не представлялось для него таким же сложным, как эта задача — успокоить младенца. В голове мелькала лишь ещё одна мысль, пришедшая вместе со «справлять нужду». Принц хотел есть. Но в таком случае он уже бессилен, а кормилица куда-то запропастилась. Чонгук вздохнул, смиряясь со своей участью, и уже собрался подняться, чтобы уйти, как остановился, так и не разогнув ноги из позы лотоса. Внезапно в его светлой голове возникла ещё одна идея. — Если и это не поможет, то я уйду, — словно пригрозил Чонгук, вновь устало вздохнув. Если бы кто-то стал подсчитывать, сколько раз из его груди вырывались вздохи за последние полчаса, то этот человек определённо сбился бы со счёта. Парень, слегка приподнявшись, сел на пятки и, в очередной раз испустив вздох, выпустил хвост, не обращаясь полностью. Пушистый чёрный волчий хвост тут же склонился над корзинкой. Младенец, сначала испугавшись, начал плакать ещё сильнее, но уже спустя несколько секунд его взгляд принялся непрерывно следить за странным предметом. Чонгук, услышав, как ребёнок начал затихать, слегка повилял кончиком хвоста перед ним, привлекая его внимание, наконец заполучив такую долгожданную тишину. Он готов был разрыдаться от счастья и благодарить всех своих предков за то, что те направили в его голову такие великие мысли, но его радость лопнула с громким «гя» от Чимина, а блаженная улыбка застыла на лице. Ребёнок, устав просто наблюдать, принялся что-то лепетать и потянулся к пушистому предмету, вцепившись в шерсть своими цепкими пальчиками и потянув хвост на себя. Чонгук не хотел поворачиваться, чувствуя подозрительную влагу на шерсти, но усилием воли заставил себя одеревенело повернуть голову. Казалось, можно было даже услышать скрип — с таким усилием он поворачивался к ребёнку. — Ну не-е-ет, — взвыл Чонгук, возведя глаза к небу. Затихший младенец теперь с упоением жевал пушистый хвост, слюнявя блестящую от чистоты шерсть, которую Чонгук всего пару часов назад с таким усилием вымывал. — Ты неплохо справился, — Чанми, заведя руки за спину, подошла к Чонгуку и плюхнулась на землю перед ним. На губах девушки была широкая улыбка, а в глазах плясали смешинки. — Если видела, то могла бы и помочь, — буркнул Чонгук и, упёршись локтем в колено, удручённо поставил подбородок на ладонь. — Где кормилица? — У неё закончилось молоко. Она побежала за второй и попросила меня проследить за принцем. Но ты меня опередил, — девушка перевела взгляд на ребёнка, что продолжал слюнявить хвост Чонгука, постепенно проваливаясь в сон. — У тебя и так много дел с гаремом императора. Почему на тебя вешают ещё и это человеческое создание? — Потому что только ограниченному количеству лиц дозволяется приближаться к принцу, — девушка щёлкнула Чонгука по носу и поднялась. — Ну, раз вы нашли общий язык, я пойду, — Чанми помахала ладошкой и скрылась с глаз быстрее, чем Чонгук успел что-то возразить. Парень вздохнул, перевёл взгляд на уснувшего ребёнка, не выпускающего его хвост изо рта, и вновь вздохнул. Если бы он знал, что расплатой за тишину станет его слюнявый хвост, то даже не приблизился бы к этому коридору.***
За столько месяцев Чонгук уже свыкся с мыслью о том, что теперь ему нигде не будет покоя, а пронзительный детский плач всюду донесётся до него и лишит желанной тишины. Прошёл почти год, как замок лишился привычной безмятежности, обретя капризного принца в своих стенах. Служанки вечно крутились вокруг ребёнка, стараясь сделать всё, что было в их силах; кормилицы больше не пропускали время кормления, а император, пусть и пытался уделять сыну достаточно внимания, не мог оставить дела империи, разрываясь между обязанностями отца и императора. Чимин, лишённый такой необходимой для ребёнка родительской теплоты и заботы, бесконечно плакал, успокаиваясь лишь на короткие часы сна либо минуты приёма пищи. Порой ребёнок плакал даже на руках у родного отца, не признавая в нём родителя: виделись слишком редко. Зато хвост «Гугу» он признавал всегда. С тех самых пор, когда Чонгуку впервые в жизни обслюнявили хвост, единственное, что помогало успокоить принца, — пушистый волчий хвост, обязательно чёрный и обязательно принадлежащий Чонгуку. Чанми, когда изредка её просили присмотреть за отпрыском императора, тоже пыталась унять его плач своим сероватым хвостом, но Чимин продолжал надрываться, пока не приходил Чонгук по зову своей жены и, бурча, не дёргал хвостом перед принцем. Только тогда Чимин затихал и, хватая хвост, отправлял его в рот, с упоением пуская слюни и засыпая. Весь дворец вздыхал с облегчением. И вот теперь Чимин снова разрывался от плача, разнося крики на весь дворец. Чонгук, до этого момента тренировавший дворцовую стражу, устало вздохнул, считая секунды, прежде чем прибежит служанка, слёзно умоляя помочь. Ни одна женщина во дворце не могла успокоить принца, как бы ни пыталась его развлекать. Кажется, все они уже пробовали и петь, и плясать, и просто говорить. Но лишь хвост его любимого «Гугу» останавливал потоки слёз. — Господин Чон, господин Чон! — воскликнула женщина, приподняв полы одеяний и выбегая на поле для тренировок. Чонгук махнул тренирующимся юношам, чтобы те продолжали без него, и подошёл к служанке. — Прошу прощения, что отвлекаю Вас, но принц Чимин требует Вас к себе. Чонгук едва не прыснул со смеху, лишь усилием воли сохранив бесстрастное выражение лица. Этот годовалый ребёнок ещё даже не научился ходить и едва смог выговорить свои первые слова, среди которых, несомненно, было «Гугу», а уже требовал и приказывал. Этого мальца ждало большое будущее. Чонгук, расправив плечи, важно вышагивал по дворцовым коридорам, безошибочно направляясь в сторону беспрерывного плача. Стоило отворить дверь в покои принца, как он увидел хлопочущих над малышом женщин и девушек. Те подсовывали ему погремушки-барабаны, мягкие игрушки; пели то колыбельные, то что-то зазывное, отчего хотелось пуститься в пляс; пригласили даже музыкантов, устроившихся в углу за гуцинем и флейтой, что разносили мелодичные звуки по всей комнате. Но ничто не могло успокоить ребёнка. — Принц Чимин, а Вы снова капризничаете, — без упрёка, неожиданно мягким для него тоном произнёс парень, делая шаг в покои принца. Ребёнок, едва заслышав знакомый голос, вдруг засмеялся, переводя взгляд на большую фигуру его любимого «Гугу». Девушки и женщины тут же расступились, наблюдая за тем, как малыш, недовольный промедлением Чонгука, перевернулся со спины на живот и пополз к нему. Чонгук негромко рассмеялся и присел на корточки, решив подождать и посмотреть, что предпримет малыш. Чимин, пыхтя, продолжил ползти к Чонгуку, как вдруг парень ловко перебрался к противоположной стене, минуя ребёнка. Малыш, проследив взглядом за ним, нелепо развернулся, сделав большую петлю, и пополз теперь в другую сторону, даже не думая хныкать и плакать, упорно преследуя Чонгука, который то и дело оказывался в другой части комнаты, заставляя принца ползать за ним. Девушки в сторонке тихо и умилённо хихикали, наблюдая за карапузом, желающим догнать своего «Гугу». Когда Чонгук в очередной раз оказался на другой стороне комнаты и остановился, решив всё же поднять малыша на руки — он не без труда и не без помощи Чанми научился это делать, — Чимин вдруг запыхтел пуще прежнего, надувая и без того полные щёчки, и всё же плюхнулся на циновку. Мальчик не собирался плакать, лишь принялся возиться на полу, пытаясь что-то сделать. Опираясь на стоящую рядом корзину, в которой его постоянно носили служанки, не смея взять на руки императорского сына, Чимин поднялся на ноги. Он уже делал это, даже не раз, поэтому Чонгук приготовился ловить ребёнка, как делал это всякий раз, когда принц силился сделать свои первые шаги, но неизменно заваливался на пол, заливаясь слезами и заходясь в громком плаче. Уже вытянув вперёд руки, чтобы поймать малыша, Чонгук вдруг замер. Чимин, всё ещё опираясь на корзинку, которую придерживала одна из служанок с другой стороны, чтобы она не перевернулась, сделал первый несмелый шаг. Кажется почувствовав уверенность в себе, мальчик поднял голову и протянул руки к Чонгуку, отпуская корзинку и делая два дрожащих шага, но не успел переставить ногу в третий раз и начал заваливаться вперёд, так и не почувствовав боли от падения. Крепкие руки Чонгука подхватили его раньше, чем Чимин успел бы в который раз встретиться с полом. — Гугу! — радостно залепетал малыш, срываясь на беспорядочное гуление, удобнее устраиваясь в руках парня. Ресницы Чимина всё ещё были влажными от недавних слёз, глаза в уголках покраснели от трения крохотными кулачками, но на губах уже была счастливая детская улыбка без единого намёка на плач. Чонгук сам не мог скрыть улыбки, видя этого счастливого ребёнка, сделавшего свои первые шаги для того, чтобы догнать его и оказаться рядом. Чимин не тянулся так даже к родному отцу, пусть и признавал его как своего родителя, называя папой, но Гугу, кажется, был для него роднее и ближе. Ради него Чимин готов был упасть множество раз в попытке сделать первый шаг, но всё же догнать и оказаться в тёплых и крепких руках, ощупывая выпущенные для него ушки и пожёвывая чёрный хвост.***
— Гугу! — воскликнул мальчик, только завидев Чонгука на другом конце длинного коридора. Трёхлетний Чимин выглядывал в небольшую щёлочку, открыв дверь лишь на ширину ладони и просунув туда голову. Его белокурые волосы растрепались в беспорядке, а на губах играла счастливая и задорная улыбка, словно мальчишка придумал какую-то пакость. — Ты ещё не спишь? Хочешь, чтобы страшный демон пришёл и забрал тебя? — опустив голос до зловещего шёпота, Чонгук приподнял плечи, как бы изображая этого страшного демона. Охрана, стоявшая у покоев принца, лишь заулыбалась. Они привыкли к тому, что их подопечный не мог уснуть без Чонгука, поэтому парень каждый раз, едва закончив обход, спешил к принцу. — Ты защитишь, — мальчик шире распахнул дверь своих покоев, пропуская парня внутрь. — Ох, ты в самом деле так уверен в этом? — Чонгук хитро ухмыльнулся и в два шага преодолел расстояние между ними, подхватывая не успевшего убежать мальчика на руки. — Я же самый опасный демон, ар-р-р! — шутливо скалясь, произнёс Чонгук, вызывая этим далеко не страх, а заливистый смех ребёнка. Чимин, не выжидая больше ни секунды, крепко обнял своего любимого «Гугу» за шею, удобнее устраиваясь у него на руках. Чонгук, крепче подхватив мальчика под ягодицами, легко придерживал его одной рукой, пока второй пошире отворял дверь, чтобы случайно не задеть ребёнка. Но, зайдя в покои, Чонгук никак не ожидал увидеть там ещё одного человека. Он удивлённо застыл на входе и неприлично уставился на императора, сидящего на стуле подле кровати своего сына. — Добрый вечер, господин Пак, — учтиво склонив голову, Чонгук не мог поклониться как подобает из-за ребёнка на руках. — Прошу прощения, я сейчас же покину покои принца. — В этом нет необходимости, — помахал рукой император с добродушной улыбкой на губах. — Чимин не обрадуется, если я прогоню тебя. — Не отпущу! — тут же воскликнул Чимин, крепче прижимаясь к шее Чонгука, уткнувшись в неё носом. Парень, неловко посмеиваясь, всё же прошёл в покои и попытался опустить ребёнка в кровать, но тот вцепился в него так сильно, что у Чонгука мало что вышло. Император с тихими смешками наблюдал за тем, как принц, словно маленькая обезьянка, обхватил парня руками и ногами. Это совсем не подобало их статусу, но мужчина не спешил прерывать своего сына, не желая лишать его такой маленькой радости. — Чимин, мне уже пора идти, — негромко произнёс Чонгук, по привычке обращаясь к мальчику на «ты». Будь на его месте кто-либо другой, даже наложница из императорского гарема, тот уже подвергся бы наказанию, а может, и вовсе казни. Но то был Чонгук, вырастивший не только нынешнего императора, но также его отца и деда. Может быть, Чонгук не был столь уважаемым по своему статусу, тем не менее люди при дворе, даже император, уважали его из-за возраста. — Не хочу, не отпущу! — принялся капризничать мальчик, ещё крепче цепляясь за одежду парня. Чонгук, может быть, и хотел бы надавить, поругать принца за его капризы, но не мог вымолвить и слова, почувствовав влагу у себя на шее, куда так отчаянно прижимался ребёнок, стараясь удержать рядом с собой того, с кем чувствовал себя комфортно и в безопасности. — Останься, — мягко попросил император Пак, и лишь после этих слов Чимин затих, подсознательно чувствуя, что Чонгук не смог бы ослушаться просьбы императора. Парень, тихо вздохнув, послушно уселся на кровать принца и придвинулся к изголовью, предварительно подложив под спину подушку. Чимин, всё ещё тихо всхлипывая, теперь не прижимался к Чонгуку так сильно, утирая солёные крохотные капельки слёз, льющиеся из глаз. Он смотрел на находящихся в комнате сквозь влажную пелену, застилавшую его глаза, и никак не мог справиться со своими эмоциями, продолжая хлюпать носом и утирать слёзы. — И зачем же надо было так плакать, молодой господин? Я бы ведь не навсегда ушёл, а лишь на ночь. Утром мы с Вами в любом случае встретились бы, — Чонгук мягко покачал головой, специально переходя на уважительную речь лишь для того, чтобы успокоить и развеселить мальчика. Чимин каждый раз прыскал от смеха, только заслышав, как большой и страшный Чонгук обращался к нему с уважением, а прикосновения его тем временем не были лишены нежности и внимания. Так случилось и сейчас. На губах Чимина появилась слабая, но по-детски искренняя улыбка. Такая, которой могли улыбаться лишь дети, бесхитростные и наивные, ещё не познавшие предательств и не вкусившие лжи на собственном языке. Чонгук аккуратно утирал слёзы с нежной кожи щёк принца большими пальцами. Его руки были грубыми и мозолистыми от бесконечных тренировок, и казалось, что эти пальцы, знающие лишь, как обращаться с оружием, не могли касаться столь ласково, как делали это сейчас. Мальчик наслаждался порой грубоватыми и неловкими прикосновениями, но именно это и отличало Чонгука от всех служанок, окружавших принца. Прикосновения прислуги были мягкими, аккуратными, как взмах крыла бабочки, и едва касались кожи Чимина. Служанки боялись прикоснуться к ребёнку, боялись оставить неосторожным нажатием след на светлой коже принца, а Чонгук не боялся. В его руках Чимин чувствовал силу. Ту самую силу, которая способна защитить его, на которую ребёнок мог положиться. — Хвост, — засиял мальчик, когда перед его лицом замелькала чёрная шерсть. Чимин схватился за мягкий волчий хвост, с детским восторгом в который раз изучая эту часть тела Чонгука, стараясь не сильно дёргать, чтобы не сделать больно. Оба мужчины лишь покачали головами, смиряясь с тем, что Чонгук ещё три года назад стал кем-то невероятно важным в жизни маленького принца, и вряд ли это когда-либо изменится. Мальчик тянулся к нему, но никто не был против: парень был просто очарован его белокурыми волосами, широкой детской улыбкой и заливистым смехом, а император был спокоен за своего сына, которому придётся провести не один десяток лет рядом с Чонгуком. — Ты точно не уйдёшь? — забавно сощурив глазки, спросил Чимин. — Точно, — кивнул Чонгук. — Пообещай, — насупился мальчик, словно простое обещание заставит Чонгука обязательно быть верным своим словам. — Обещаю, — со всей серьёзностью кивнул парень. Даже если бы он не хотел, он обязан был всегда оставаться с Чимином, защищать его и исполнять любые приказы, какие мальчику только придут в голову. Но на счастье Чонгука, он был рад оставаться рядом с этим мальчиком столько, сколько того потребует судьба. И принц, искренне поверив словам Чонгука, принялся лепетать о чём-то своём, детском. Чимин болтал обо всём, что приходило ему в голову, делясь с Чонгуком новыми впечатлениями и радуясь искреннему интересу к своему рассказу. Мальчик всецело отдавался эмоциональной истории, да так, что не заметил ухода своего отца из покоев, совсем позабыв о том важном разговоре, который хотел провести с ним мужчина не только как родитель, но и как предводитель целой империи. Пока не время. Чимин ещё слишком юн и чувствителен. Всё на свете могло вызвать его слёзы или привести в неописуемый восторг. Принц должен подрасти, научиться управлять своими эмоциями, и лишь тогда император обязательно поведает сыну о произошедшем много сотен лет назад и влияющем на их настоящее. Просто ещё не время. А Чимин тем временем уже уснул на руках Чонгука, обхватив его мощную шею и пуская слюни на крепкое плечо, убаюканный негромким бархатным голосом мужчины, что переговаривался с заглянувшей к ним Чанми. Чонгук вряд ли смог бы сейчас уйти, не потревожив сон принца, поэтому просил девушку идти спать одной, мягко поглаживая ребёнка по спине.***
Чимину пять, и он проказливый, капризный ребёнок. Император почти никогда не ругал его, Чонгука обезоруживали слёзы мальчика, а служанки боялись сказать хоть слово наперекор принцу: сразу побежит жаловаться отцу или Гугу с громким криком и слезами. А может, сразу обоим, и тогда выдворение из дворца было бы наилучшим исходом из всех возможных. Однажды, гуляя вместе с отцом в их императорском декоративном саду, Чимин расспрашивал садовника о цветах и растениях, произрастающих вокруг. Мальчик был до ужаса любопытным. Ему было интересно разузнать как можно больше, рассматривая журавлей в небольшом пруду и вглядываясь в японских карпов, плавающих под мостиком. Именно тогда Чимин увидел в отражении едва колыхающейся воды Чонгука, ведущего под руку незнакомую мальчику девушку. Принц незамедлительно поднял голову, всё ещё упираясь обеими руками в перила, наполовину перегнувшись через них. Чонгук не замечал его, продолжая вести разговор с девушкой, вызывая её заливистый смех и яркую улыбку, обнажающую клычки дамы. Чимин был поражён. Император в этот момент как раз отвернулся, переговариваясь с садовником о каких-то мелочах, поэтому не сразу понял, что произошло, услышав громкий всплеск. Лишь обернувшись, мужчина испуганно охнул, не обнаружив сына на прежнем месте, и в мгновение подлетел к перилам, увидев мальчика уже в глубоком пруду под мостом. Чимин размахивал руками и ногами, судорожно пытаясь глотнуть воздуха, но не успевал наполнить лёгкие кислородом, как уходил под воду. — Гу…гу! — выкрикнул мальчик, потратив весь воздух в лёгких на зов того, кто обязательно придёт, спасёт и успокоит. Чонгук приходил каждый раз, слышал Чимина всюду и никогда его не подводил. Так случилось и в этот раз. Чонгук заметил Чимина ещё в тот момент, когда мальчик едва слышно охнул, переваливаясь через перила и не чувствуя больше опоры под ногами. Чимин ещё не успел долететь до воды, как Чонгук уже сорвался с места. Прыгнув в воду в одежде, он обхватил уже успевшего наглотаться воды мальчика поперёк груди, выплывая с ним ближе к берегу. Чимин зашёлся в приступе кашля, пытаясь схватить ртом воздух, но постоянно срываясь на новые позывы, стараясь откашлять всю воду. Чонгук притянул мальчика ближе и без особых усилий перекинул его через руку, ударяя по спине, помогая откашляться и наконец вдохнуть спасительный кислород, наполнивший лёгкие. — А-Мин! Как ты? — обеспокоенно спросил император, успевший спуститься за то время, пока Чимин пытался откашляться. — Я… Мне… Я не мог… Воздух, — мальчик начал судорожно произносить обрывки фраз, подняв испуганные, полные слёз глаза на старших. А как только перевёл взгляд на Чонгука, тут же кинулся ему на шею. — Я так испугался! — взвыл Чимин, ещё крепче обнимая Чонгука, сотрясаясь от громких рыданий и отчаянно прижимаясь к крепкому телу. — Молодой господин, принцы не плачут, — негромко сказал Чонгук, приобнимая Чимина и поднимаясь с ним на ноги. С них обоих капала вода. Чимин заходился в рыданиях, а у Чонгука подрагивали руки при том, что на улице было лето и знойное солнце неприятно слепило глаза. Он тоже испугался, едва не расставшись с душой в тот момент, когда увидел падающего в пруд мальчика. — Чонгук, давай его скорее сюда, — взволнованно сказала Чанми, подбегая к мужу и принцу с полотенцами. Но Чимин, мимолётно взглянув на неё, ещё крепче вжался в шею Чонгука и яростно замотал головой. — Уйди! Уйди отсюда! Он мой! — кричал мальчик. — Не отдам! Мой! — Чимин, может быть, сказал бы что-то ещё, но его грудь сдавило от подступающей истерики, а после из него неконтролируемо вырывались громкие и надрывные рыдания, прерываемые лишь отчаянными «мой». — Чанми, иди в наши покои, я тут сам, — негромко произнёс Чонгук, забирая у жены полотенца и накидывая одно на голову мальчика, а во второе пытаясь его закутать, чтобы принц не простудился от лёгкого ветерка, гуляющего в саду. Император засуетился рядом, силясь успокоить сына, но Чимин был неутешен, заходясь в рыданиях уже непонятно от чего: от страха или из-за незнакомой девушки, недавно сопровождавшей Чонгука. — Неси его скорее во дворец! Он же простынет! — обеспокоенно забегал вокруг император, взволнованно сжимая мантию на груди. Чонгук, не медля ни секунды, отправился во дворец, всю дорогу безуспешно пытаясь успокоить маленького принца на своих руках. Император тревожно вздыхал рядом, выражая опасения по поводу возможной болезни ребёнка или боязни воды в будущем. Чонгук словно оглох к словам мужчины, полностью сосредоточив всё внимание на маленьком дрожащем тельце, отчаянно жмущемся к нему. Чонгук даже не пытался поставить Чимина на ноги в его покоях, продолжая придерживать его одной рукой, а второй стараясь просушить волосы ребёнка, что было крайне неудобно делать, пока тот прятал макушку у него на шее. Он постарался дозваться до принца, просил его слезть и хотя бы переодеться, но Чимин продолжал плакать, заливая и так мокрое плечо парня слезами. Неожиданно перед лицом принца замелькал чёрный кончик хвоста. Чимин сначала не замечал его, жмурясь от бесконечных слёз, но уже вскоре его нос начала щекотать пушистая шерсть, привлекая внимание. Мальчик, всхлипывая, но уже не завывая, потянул руки к хвосту, пропуская между пальцами чёрные волоски, заворожённо наблюдая за тем, как лоснящаяся угольного цвета шерсть мягко пружинила у него под ладошками. Ребёнка так захватило это невероятное зрелище, виденное им уже не одну сотню раз, что вскоре всхлипы затихли. На смену им пришла икота, заставляя Чимина забавно вздрагивать в сильных руках взрослого. Чонгук наконец выдохнул. Этот мальчик стал для него удивительно родным и кем-то чрезвычайно важным за столь короткий промежуток времени. Всего пять лет Чимин присутствовал в его жизни, но уже сейчас Чонгук вряд ли смог бы представить себя без этого плаксивого сорванца. Может быть, Чонгук слишком много позволял ребёнку, может быть, слишком баловал, но стоило ему только увидеть слёзы на пухлых детских щёчках, услышать всхлипы и такое трогательное «Гугу», как он готов был сражаться со всем миром, лишь бы на губах этого человеческого создания вновь появилась улыбка. Как только Чимин окончательно успокоился, Чонгук поставил его на пол, переодел в сухую и чистую одежду, принесённую служанками, и попросил одежду для себя. Чимин тем временем уже вовсю гонялся за виляющим хвостом, найдя себе занимательное развлечение, даже не догадываясь, что Чонгук уже давно заприметил то, что принц готов сколько угодно бегать за его хвостом, и решил отвлечь мальчика, чтобы тот пока не лез к нему на руки. Дверь открылась, и на пороге появилась служанка, несмело протягивая Чонгуку его одежду. Парень кивнул в знак благодарности и стянул с себя верхние и нижние одеяния, сменяя их на сухие чёрные с проблесками красного, виднеющимися в разрезах верхних одеяний. Его одежда была столь лёгкой, что от каждого движения лоскуты ткани изящно подхватывались ветром. — Чимин, ты… — Чонгук развернулся к мальчику, но все мысли вылетели у него из головы, когда он наткнулся на пустые покои принца. Его не было там, где всё ещё безостановочно вилял хвост. Принц пропал. От этой мысли Чонгука словно холодной водой окатило, а сердце уже во второй раз за день ухнуло вниз. Именно в этот момент в комнату зашёл император, держа в руках большой кусок арбуза, так горячо любимого Чимином. Оба взрослых переглянулись, за долю секунды осознавая произошедшее. Если Чимина не было рядом с Чонгуком, а император пришёл один, то мальчик вряд ли мог пойти с кем-то другим по своей воле! Чонгук спохватился первым. Он выбежал из покоев принца, судорожно осматривая коридор и замечая странную тень в конце, где только что кто-то скрылся. Чонгук сорвался с места, в несколько широких шагов достигая поворота, но обнаружил лишь пояс на полу, который недавно сам повязал на одеяниях принца. Не мешкая больше ни секунды, Чонгук рванул к единственному проходу — выходу из дворца в Безмятежный Залив. Только оказавшись на улице, Чонгук на мгновение сощурился от яркого слепящего солнца, но даже так пытался отыскать хоть что-то, даже малейшую зацепку, сквозь боль в глазах всматриваясь в пространство вокруг, заполненное небольшими домиками слуг, большим зданием библиотеки вдалеке и садом, откуда они только пришли. Внимательный взгляд Чонгука зацепился за бело-золотистое крохотное пятно, а до ушей донёсся заливистый детский смех. — Чимин! — прогрохотал Чонгук, направляясь грозовой тучей на веселящегося мальчика. Чимин испугался лишь на мгновение, впервые увидев парня таким, но уже вскоре засмеялся ещё громче, показывая язык и убегая в императорский сад. Ведь это был его Гугу, его защитник, который никогда не причинит боли и не отругает. А у Чонгука никак не получалось продолжать злиться на это маленькое солнышко, чьи волосы словно сияли в ярких лучах небесного светила. — Не догонишь! — крикнул Чимин, несясь со всех ног по дорожкам сада, придерживая края своей одежды. Пояс развязался ещё в замке из-за нелепого узла, который Чимин завязал перед тем, как рвануть из комнаты. Он, играясь с хвостом, случайно потянул за края пояса и, опасливо косясь на занятого Чонгука, неумело затянул подобие узла, после чего со всех ног пустился по коридорам, ожидая, что Чонгук побежит за ним. — Ах так? Не догоню, думаешь? Ну держись! — воскликнул Чонгук, специально переходя на быстрый шаг, чтобы дать ребёнку возможность убежать, а самому непременно оказаться рядом в считанные секунды, если Чимин вдруг споткнётся или случится ещё какая-то беда. А император, наблюдая за тем, как сын, заливисто хохоча, убегал от такого же по-детски радостного Чонгука, вновь думал о том, что ещё слишком рано.***
Чимину всего семь лет. Он был ещё совсем ребёнком, ужасно капризным и своенравным. Мальчик с самого рождения знал о том, что он не обычный человек, как его слуги. Он был принцем огромной империи, наследником трона. И именно это было одновременно даром и тяжёлой ношей для столь юного создания, с самого рождения познавшего безнаказанность и особое отношение к себе. С одной стороны, ему нравилась эта вседозволенность. Он понимал, что даже если кто-то и посмел бы сказать ему хоть слово против, запретить то, чего он желал, то стоило ему позвать своего отца или Гугу, все сразу принимались спешно извиняться, в страхе косясь на коридор, где в любую минуту мог появиться тот, кого звал принц. Чимин уже в семь лет осознавал своё положение и потому пользовался этим, считая это скорее чем-то забавным, чем плохим. Ведь отец никогда не объяснял ему, что так делать нельзя, а стоило Чонгуку начать говорить о подобном, как на глазах мальчика появлялись слёзы, и парень замолкал с тихим вздохом. Они оба позволяли Чимину слишком много. Но, с другой стороны, он ненавидел неожиданно свалившиеся на него обязанности в таком раннем возрасте. Ещё недавно он думал, что быть принцем — самое лёгкое дело, что только может быть в этом мире. Наблюдая за тяжело трудящимися служанками, мальчик радовался, что он уважаемый принц, которому никогда не придётся заниматься изнурительным трудом, а лишь играться да кататься на Чонгуке. Вот только всё изменилось, стоило императору зайти в его покои не в одиночестве, а в сопровождении ранее неизвестной Чимину женщины. Она была облачена в светлые, нежно-розовые одеяния, плавно развевающиеся от лёгкого ветерка, гуляющего в комнате благодаря открытым окнам. Пусть на её лице уже проступили кое-где морщины, но это, однако, не лишало её внешности изящества, лишь придавало более добродушный вид, чем мог бы быть, не будь на её лице и тени морщин. — А-Мин, познакомься, это твоя учительница по арифметике, — император жестом пригласил женщину пройти внутрь, сам оставаясь у входа. — Сегодня ваше первое занятие, — и с этими словами удалился, дав понять, что, может, это занятие было первым, но далеко не последним. Чимин ошарашенно уставился на женщину, которая уже раскладывала на невысоком столике в его покоях письменные принадлежности: чернильницу, кисть из нефрита и рисовую бумагу. До этого момента Чимин никак не мог взять в толк, зачем ему этот стол в комнате, и считал, что на нём он может отобедать, если случится так, что он изъявит желание не выходить ко всем. Но теперь, когда женщина уселась на циновке с одной стороны стола, он вдруг понял: вторая циновка предназначалась ему. — Приступим, Ваше Высочество, — почтительно произнесла учительница, слегка склоняя голову в знак уважения к принцу. Чимин, всё ещё не придя в себя от шока, на деревянных негнущихся ногах прошествовал к столу, встав прямо перед ним, но не спешил садиться. — Ваше Высочество, наше время ограничено. После арифметики Вы должны будете приступить к каллиграфии. Чимин готов был взвыть. Принц сел на это проклятое место лишь потому, что был слишком ошеломлён такой внезапной новостью и не мог даже подумать о том, к чему это всё приведёт. Теперь же Чимину хотелось громко заплакать, кричать и отбиваться, закрыв уши руками, лишь бы не слышать основ арифметики, не держать в руках кисть, выводя на рисовой бумаге неуклюжие иероглифы, и не слышать великих трудов какого-то там поэта. — «Песнь о Великом Императоре Белом Журавле», — торжественно провозгласила уже другая женщина, пришедшая ещё час назад для обучения принца поэзии. Весь этот час она не прерываясь знакомила Чимина с великими произведениями их многовековой империи, и мальчик всё дивился: как она ещё не осипла, говоря беспрерывно столь долго? Но все эти мысли мигом улетучились, стоило Чимину только услышать о том, что предыдущее произведение было ещё не концом, а дальше его ждало наверняка длинное, долгое и неинтересное повествование. Чимин уже успел понять, что «песнь» в понимании этой странной женщины — это не развлечение и что-то мелодичное, а нечто утончённое, как сказала сама учительница. — Нет! Не хочу! — всё же вскрикнул Чимин, подорвавшись с места. Он и так долго терпел это издевательство, выслушивая глупую и непонятную информацию о том, как слагать числа, как держать кисть и правильно выводить иероглифы, какие великие эти поэты со своими странными стихами. Теперь его терпение кончилось подобно тому, как догорает палочка благовоний, с одним лишь отличием — взрывом в конце. — Не нужны мне эти глупые поэты, иероглифы и числа! — в сердцах крикнул Чимин, уже видя, как женщина открыла рот, чтобы успокоить его. — Нет! — вновь выкрикнул мальчик, сломя голову выбегая из своих покоев, чтобы больше не видеть опостылевших письменных принадлежностей. Чимин бежал что есть силы, слыша крики за спиной, но даже не собирался останавливаться. Кажется, за ним бежали служанки и охрана. Первые кричали о том, что молодому господину стоит вернуться на урок, а последние просили остановиться, чтобы ненароком не пораниться от такого весьма быстрого бега. Но Чимин был глух ко всем просьбам. Он вылетел из дворца и бросился в сад, теряясь среди деревьев и растений, прячась в кустах. Служанки охали и ахали, зовя мальчика, охрана поспешила доложить Чонгуку о сбежавшем принце. Пришёл даже император, взволнованно всматриваясь в каждый кустик, лишь бы не пропустить своего сына. Принц понимал, что долго в кустах он не просидит, поэтому тихими перебежками направился к высокому раскидистому дереву, стоящему вдали от всех. Его крона скрывала толстые ветви, на которых Чимин смог бы с лёгкостью уместиться, если бы долез. Мальчик, глядя на высокие ветви, уже хотел побежать искать себе другое место, как вдруг услышал звонкий голос учительницы, что недавно так долго пытала его поэзией. От одной лишь мысли о том, что это продолжится, у Чимина по спине пробежали мурашки, и он, не медля больше ни секунды, схватился за ближайшие выступы и кое-как подтянулся на руках, упираясь ногами в кору. Его руки горели от царапин, мышцы дрожали от напряжения, никогда до этого не знавшие тяжести собственного тела, а одежда наверняка порвалась в некоторых местах, судя по характерному звуку, когда он зацепился мантией за ветку. Но мальчик, не жалея сил, продолжал взбираться всё выше с одним лишь желанием — больше никогда не видеть лиц тех женщин, что хотели обучить его странным искусствам, непонятным для детского разума. Чимин в очередной раз подтянулся и уже схватился за ветку, к которой так упорно лез, но пальцы, получившие достаточно нагрузки, сами собой разжались, стоило ему попытаться взобраться выше. Мальчик, громко и испуганно вскрикнув, проскользил ногой по коре, стараясь уцепиться хоть за что-то, сдирая руки и колени в кровь. Он только смог ухватиться за тоненькую веточку рядом, как та с хрустом сломалась, царапая щёку и отправляя его в полёт. — Гугу! — выкрикнул Чимин изо всех сил, зажмуриваясь. Всё внутри него замерло от страха скорого падения и неминуемой боли от удара о твёрдую землю. Ему показалось, что он падал слишком долго для той высоты, на которую залез. За это время он уже множество раз успел пожалеть о своём решении, обещая себе, что больше никогда не заберётся куда-либо выше своего роста, если останется цел и невредим в этот раз. Но боли не последовало. Его обхватили сильные и крепкие руки, прижимая к часто вздымающейся от бега груди. Чимин не раскрыл глаз, всё так же плотно сомкнув веки, тем не менее безошибочно определил того, кто его поймал. Чонгук. Он никогда не подводил его, всегда был рядом и всегда спасал. Чимин мог на него положиться, мог быть уверен, что он всегда придёт, стоило только позвать. — Чимин, тебе не стоило совершать столь опасные действия, — совершенно серьёзно произнёс Чонгук, уже открывая рот, чтобы отругать принца, как замер, увидев солёные капельки на его щеках. Чимин тут же принялся утирать их грязными руками, размазывая по щекам пыль и кровь, продолжая заливаться слезами, не в силах успокоиться. — Молодой господин, ну что же Вы снова плачете? — без прежней строгости в голосе спросил Чонгук, крепче прижимая к себе ребёнка и направляясь в его покои. По дороге он успел дать знак страже прекратить поиски и велел служанкам привести лекаря в покои принца. Император, завидев их издалека, испуганно вздрогнул и едва не потерял сознание от вида окровавленных коленок и ладоней своего сына. — Я так испугался! — сквозь рыдания воскликнул Чимин, прижавшись ближе к Чонгуку и спрятав лицо в его одеждах, пачкая их кровью, грязью и слезами. Чонгук поглаживал мальчика по спине, стараясь его успокоить, уже собираясь предпринять крайние меры, которые работали всегда и безотказно, как вдруг Чимин затих сам по себе, лишь тихо всхлипывая и сжимая его одеяния. — Ты в порядке? — спросил парень, заходя в покои принца и усаживая его на кровать, всматриваясь в непривычно грязное лицо ребёнка. — Больно, — всхлипнул Чимин, отрицательно качнув головой и выставив вперёд изодранные ладони, уложив их рядом с такими же окровавленными коленками. Губы мальчика дрожали, брови сведены вместе, а взгляд выражал такое горе, словно Чимин не упал с дерева, а взглянул в глаза смерти. — Сейчас придёт лекарь, и всё перестанет болеть, — Чонгук потрепал мальчика по волосам и стёр со щеки кровь, рассматривая царапину. — Ты зачем вообще туда лез? — всё же решил спросить парень. — И почему сбежал? — Надо мной издевались! — вдруг в сердцах крикнул Чимин, да так громко, что Чонгук вздрогнул. — Они не отпускали меня поиграть! — мальчик гневно ткнул пальцем в сторону разложенных на столе письменных принадлежностей. Он, сидя на кровати, не мог их увидеть, поскольку они находились за ширмой, разграничивавшей комнату на две части. Но Чонгук, сидящий перед кроватью на корточках, смог слегка отклониться и увидеть причину злости маленького принца. — У тебя началось обучение? — уточнил Чонгук и получил короткий кивок насупившегося мальчика. — Чимин, ты должен учиться, чтобы в будущем стать разумным и великим императором. Все эти знания пригодятся тебе в дальнейшем. — Но как мне пригодятся эти глупые стихи?! — Это привнесёт в твою душу гармонию и просветление, — мягко пояснил Чонгук, присаживаясь чуть поодаль, когда в покои зашёл лекарь, тут же принявшийся промывать раны принца и накладывать заживляющую мазь. — Зачем это нужно? — надулся Чимин, так захваченный разговором с Чонгуком, что даже не замечал боли в обрабатываемых конечностях. — Разве я не могу просто стать императором и говорить людям, что делать? — Конечно не можешь. Как ты будешь знать, что приказывать людям, если будешь неграмотен и невежественен? Ты должен сейчас тщательно изучить всё, чему тебя пытаются обучить, чтобы в будущем тобой гордилась не только страна, но и я, — Чонгук, понимая, что Чимин снова может начать капризничать, решил пойти другим путём, нежели просто объяснять необходимость обучения. — Ты будешь мной гордиться, если я буду хорошо учиться? — с надеждой в голосе спросил мальчик. — Конечно. Ты будешь рассказывать мне о своих успехах, а я буду гордиться тем, что ты вырос таким умным, — кивнул Чонгук. Чимин, едва лекарь закончил обрабатывать его раны, подорвался с места и молнией оказался за столом, стараясь усесться так, чтобы не тревожить содранные коленки. Чонгук не смог сдержать смеха. — Я готов учиться! — На сегодня хватит. Для одного дня ты получил достаточно знаний, — Чонгук подошёл к принцу ближе и потрепал его по волосам, пропуская светлые пряди сквозь пальцы, погружаясь в думы о чём-то своём. Чимин, решив не отвлекать Чонгука, завозился с кистью и чернилами и принялся выводить линии на рисовой бумаге, занявшись более интересным делом, чем каллиграфия, — живописью.***
На улице стоял приятный весенний день, когда солнце ещё не слепило так нещадно, как летом, но в воздухе уже чувствовалось ненавязчивое тепло. И пусть в их регионе не было сильных морозов, как в более северных местах империи, Чимин, однако, всё равно любил весну и лето, когда он мог снять тяжёлые тёплые мантии и гулять в саду часами, не беспокоясь о том, что рискует простыть. Вот и сегодня была та самая любимая Чимином погода, когда в воздухе витало лёгкое благоухание цветов, распустившихся в императорском саду, наполнявших его всеми видами растений, какие только могли произрастать в этой местности. Чимин мог провести в этом саду целые часы и всё равно, придя сюда вновь, восторгаться как в первый раз, рассматривая карпов кои, плавающих в пруду, журавлей, летающих от одного водоёма к другому, и всю красоту цветущего сада. Но, несмотря на прекрасную погоду, в этот день Чимин не мог насладиться всей красотой сияющего от выглянувшего солнца сада. Он уже который час привычно недовольно сопел над рисовой бумагой, выводя на ней сложные и витиеватые иероглифы, постоянно где-то ошибаясь и из-за этого начиная всё заново. Чимин едва ли не выл от однообразия столь скучного занятия, бесконечно вздыхая. — Я устал, — пожаловался Чимин, надув губы. Ему было уже десять лет. Он выучил множество иероглифов за три года обучения, уже написал несколько собственных стихов и даже начал обучаться другим видам искусства, перешёл на новую ступень в изучении арифметики и делал значительные успехи во всём, за что брался. Все дивились такому прогрессу, считая принца неусидчивым и гиперактивным, а ещё ужасно капризным, из-за чего заставить его сидеть на одном месте и заниматься чем-то однообразным было практически невозможно. Но вот он, Чимин, часами сидел в своих покоях, иногда занимаясь даже после ухода учительниц, разбираясь в материале самостоятельно. А причиной тому был не кто иной, как Чонгук. Именно из-за него Чимин усмирял свою гиперактивность и плаксивость, прекратил так часто закатывать истерики по поводу и без, вместо этого чинно и благородно сидя за книгами и заучивая массу информации. И всё это было лишь для того, чтобы потом, разобрав новое произведение или выучив простенькую мелодию на гуцине, непременно найти Чонгука и похвастаться своими успехами, получив в ответ похвалу. В такие моменты Чимин сиял от радости и готов был просидеть ещё хоть несколько дней без перерыва за учёбой, лишь бы увидеть в тёмных глазах напротив гордость за него. — Нам стоит сделать перерыв? — поинтересовалась учительница, строго следящая за правильностью выводимых иероглифов. — На сегодня хватит, — махнул рукой десятилетний мальчик, сидя за столом с идеальной осанкой. Но стоило ему произнести эти слова, как его спина сгорбилась, и он страдальчески простонал, рухнув на пол и растянувшись звездой. Чимин хотел проваляться так ещё как минимум несколько часов, но услышал крик журавля, доносящийся из их императорского сада. Со временем звук стал нарастать, сливаясь в знакомую Чимину с детства мелодию. Мальчишка, едва заслышав первый крик, тут же подорвался с циновки и рванул в сад, случайно чуть не сбивая на ходу служанку с корзиной белья, но даже не думая извиняться. Учительница, как раз собравшая письменные принадлежности, оставленные принцем, и вышедшая вслед за ним, лишь покачала головой, помогая пожилой женщине собрать разбросанные вещи. Чимин только оказался среди растений, в окружении благоухающих цветов, и тут же понёсся к своему любимому дереву, на которое забирался как минимум раз в день в тёплое время года и пару раз в неделю в более холодные дни. Здесь он проводил время, сокрытый от чужих глаз раскидистой кроной, наблюдая за работающими слугами и иногда подсматривая за прогуливающимся по саду отцом или тренирующим дворцовую стражу Чонгуком. С этого дерева, что находилось на небольшом пригорке, была видна большая часть Безмятежного Залива и уж точно открывался прекрасный вид на тренировочное поле, где Чонгук проводил долгие часы. Усевшись на толстой ветке, Чимин метнул взгляд в сторону тренировочного поля, но не увидел среди тренирующихся того, кого так желал увидеть. Поэтому он невольно надулся и оторвал от дерева небольшую веточку, кидая её куда-то в сторону. Ему так сильно хотелось понаблюдать за тренировкой! Неожиданно откуда-то снизу, куда Чимин кинул ветку, раздалось «ой», и принц, опустив взгляд, увидел своего отца, держащегося за голову. Тот как раз очень удачно проходил под деревом, и веточка, брошенная Чимином, ударилась прямо ему в затылок. Мужчина тут же начал оглядываться по сторонам в попытках найти причину такого удара и взглядом зацепился за играющих неподалёку мальчика и девочку, бросающих друг в друга небольшие камешки. Они были младше Чимина на пару лет и совсем не замечали никого вокруг. — Что вы здесь делаете? — прогрохотал император, и Чимин на дереве вздрогнул от его строгого голоса. Дети испуганно покосились на мужчину. — Почему дети слуг разгуливают в этом саду? — М-мы не знали, что сюда нельзя, — заикаясь от страха, пробормотал мальчик, делая шаг вперёд и заслоняя собой девочку. Кажется, это были брат и сестра. — И поэтому вы решили кинуть в меня камень? Чимин остолбенел. Он не думал, что отец так разозлится из-за этого лёгкого удара, ведь веточка явно была недостаточно большой, чтобы причинить боль. — Мы этого не делали, — тут же ответил мальчик, окончательно пряча сестру за спиной. Девочка дрожала от страха, на её глазах появились слёзы. Несомненно, они знали, кто стоял перед ними. — Разве ты видишь здесь кого-то ещё? — император не мог даже подумать, что то, что упало на него, было чем-то с дерева, ведь он его уже миновал, а ветра не было. Чимин кинул её под таким углом, что та свалилась мужчине не на макушку, а ударилась в затылок. — Прекрати лгать и извинись как подобает. — Но это на самом деле не мы! — воскликнул мальчик, как вдруг его взгляд зацепился за Чимина на дереве. Принц вздрогнул, сильнее вцепившись в ветку, и отрицательно мотнул головой. Мальчик поражённо выдохнул. Они оба знали, что, пусть это были и дети, император всё равно мог наказать их как подобает, как взрослых. Он мог даже убить их, если ему вдруг так вздумается. Но Чимину он не сделал бы ничего. Быть может, только отругал бы за то, что принц вновь залез на это дерево, куда он запретил ему забираться ещё три года назад, после того как мальчик свалился с него. Но Чимин не хотел, чтобы его ругали. Ему было страшно вновь услышать строгий тон отца, и ему не хотелось, чтобы тот узнал, что всё это время он втайне лазил на это дерево, скрываясь ото всех и чувствуя себя уютно в уединении, сокрытый от чужих глаз зелёной листвой. Мальчик открыл рот, собираясь что-то сказать. Его рука взметнулась вверх, и Чимин, быстро сообразив, что тот намеревался сделать, ловко перепрыгнул с ветки на ветку, скрываясь за достаточно толстым стволом, полностью укрывшим его от глаз отца. До Чимина донеслись слова мальчика о том, что на дереве сидел принц, но император даже не думал, что сын посмел его ослушаться. Поэтому он не стал проверять и обходить дерево с другой стороны. Вместо этого он позвал стражу. Чимин дрожал всем телом, вцепившись в ветку над головой, чтобы не упасть из-за ослабевших ног. Он вслушивался в крики мальчика и плач девочки, постепенно удаляющихся всё дальше и дальше, но так и не проронил ни слова, обессиленно сев на ветку и облокотившись о неё спиной, выдыхая лишь тогда, когда все ушли достаточно далеко, чтобы ни один звук не донёсся до его ушей. Через неделю после этого события Чимин играл с Чонгуком в прятки, заставив его быть водой, а сам убежал прятаться во всём огромном дворце, не выходя за его пределы, как они и обусловились перед игрой. Время на поиск убежища уже почти закончилось, и Чонгук наверняка скоро должен был пойти его искать. Поэтому Чимин, так и не найдя наилучшего места, юркнул в какую-то комнату, которая оказалась кухней, и спрятался в одном из шкафчиков. Сейчас был уже поздний вечер, поэтому кухня пустовала и точно должна была остаться такой до раннего утра. В ней даже потушили все фонари, и теперь всё небольшое помещение освещалось лишь лунным светом, льющимся из окон, но Чимин не видел даже этого, закрыв дверцы шкафчика и беззвучно хихикая от осознания того, как долго Чонгук будет его искать. Вот только сквозь небольшую щель между дверцами шкафчика Чимин увидел странный мерцающий свет, словно кто-то открыл, а после закрыл дверь в коридор. Мальчик тут же затих, даже задержав дыхание. Неужели Чонгук нашёл его так быстро?! — Ну не плачь, А-Цинь, — негромко произнесла женщина, судя по голосу, уже преклонных лет. — Это всего лишь палец. Он ещё легко отделался. — Палец правой руки! Он же мальчик, Шулан! Как он будет поля возделывать? Как ему семью содержать? — девушка была намного младше первой, но не настолько, чтобы их можно было назвать мамой и дочерью. Скорее всего, это были либо близкие подруги, либо сёстры. А-Цинь громко всхлипнула, заходясь в плаче. — А-Цинь, я уверена, этот палец не помешает ему. Мы должны радоваться, что император помиловал его и не стал отрубать кисть целиком, как хотел изначально. Ты ведь знаешь… — Не хочу даже думать об этом! — воскликнула девушка. — Это был всего-навсего небольшой камешек, а мой малыш ещё совсем ребёнок! К тому же А-Лун утверждал, что он на самом деле не кидал этот камень, — последнюю фразу А-Цинь произнесла тихо, словно боялась, что это услышит кто-то ещё, хотя в комнате, как она думала, находились лишь они вдвоём. Следующие слова девушка и вовсе прошептала, но Чимин, сидящий в шкафчике, услышал каждый звук. — Это был принц Пак. — А-Цинь! — воскликнула женщина, шикая на младшую. — Как ты смеешь такое говорить? — она взволнованно зашептала. — Но это ведь на самом деле звучит как правда, — всё так же тихо говорила девушка. Сердце Чимина забилось быстрее. — Принц ужасно избалован. Император и Чонгук никогда не наказывают его, а стоит им повысить голос, как принц тут же принимается плакать! Они слишком много ему позволяют, — девушка вновь всхлипнула, но голос её теперь был наполнен злобой и ненавистью. Она нашла, кого винить в беде, случившейся в её семье. — Если принц останется таким же, то быть беде. Он разрушит всю империю! — А-Цинь, замолчи! — вновь шикнула женщина. — Пойдём отсюда скорее, пока никто не пришёл, — засуетилась Шулан. Послышались торопливые шаги двух пар ног, и девушки покинули кухню, оставляя мальчика одного в тёмном шкафу в комнате, освещаемой лишь тусклым светом луны. Чимин тихо всхлипнул и поджал губы, упираясь лбом в коленки и обхватывая их руками. Из глаз невольно потекли слёзы, и Чимину было неясно, отчего он плакал. Он никогда не слышал таких обидных и осуждающих слов в свой адрес, а уж тем более никогда не мог даже представить, что в голосе у людей может быть столько ненависти и злобы, направленных лишь на него одного. Чимину было всего десять, и пусть его уже нельзя было назвать ничего не понимающим ребёнком, тем не менее его никогда не ругали и не осуждали, что бы он ни сделал. Единственные разы, когда отец говорил с ним строго, были те моменты, когда он подвергал себя опасности. Но даже тогда вся строгость родителя была вызвана волнением и любовью к своему чаду, а никак не ненавистью. Принц не знал, сколько так просидел, сжимаясь в тесном шкафчике на тёмной кухне, тихо всхлипывая и подрагивая от рыданий, пока дверцы не открылись. Секундная заминка — и Чимин почувствовал, как его аккуратно подняли на руки, прижимая к груди и вынося из темноты, шагая по коридору в его покои. Чимин жался ближе, давя в себе всхлипы, пачкая слезами плечо того, кто всегда приходил в те моменты, когда мальчик так нуждался в нём. — Кто тебя обидел? — еле слышно спросил Чонгук, заходя в комнату принца и опускаясь на кровать вместе с ним. — Кого мне разорвать на части? Чимин замотал головой, отказываясь произносить хоть слово и не позволяя отстранить себя от груди, в которую он уткнулся. — Я... — всхлипнул мальчик, сжимая в кулачках одежду Чонгука. — Я избалованный? — дрожащим голосом спросил Чимин. Чонгук замер, ожидая чего угодно, но только не того, что сорвалось с губ принца. — Я в самом деле такой избалованный, что заслуживаю ненависти? — Кто тебе такое сказал? — серьёзно спросил Чонгук, напрягаясь. Если кто-то посмел сказать подобное принцу, то меньшее, чего он заслуживал, — отрубленного языка. И Чонгук будет первым, кто позаботится об этом. Чимин вновь замотал головой, отказываясь рассказывать хоть крупицу подробностей, продолжая тихо всхлипывать на груди у Чонгука. Парень, еле слышно вздохнув, опустил руку на голову мальчика, мягко поглаживая его и перебирая светлые пряди, выправившиеся из тугого хвоста, перетянутого лентой на затылке. Чимин был упёртым, и если он не хотел о чём-то говорить, то даже Чонгук вряд ли смог бы заставить его это сделать. Поэтому единственное, чем он мог помочь Чимину, — быть рядом и дать ощутить поддержку кого-то родного.***
Этот день мог быть таким же, как все предыдущие. Чимин бы встал, как обычно разбуженный прислугой, побурчал на столь ранний подъём, позавтракал и принял долгую ванну. После этого он, по обыкновению, принялся бы усердно учиться, а закончив с этим скучным занятием, побежал бы к Чонгуку и точно упросил бы его погулять вместе в саду. Может быть, после этого они поиграли бы в прятки или догонялки, а может, Чимин принялся бы рассказывать о недавно прочитанном произведении, и у них с Чонгуком завязалась бы беседа. Этот день мог быть таким же счастливым, каким был вчерашний, неделю назад и даже год назад. Но сегодняшний день отличался от всех остальных. Сегодня был день, когда четырнадцать лет назад Чимин появился в этом мире. Сегодня был день его рождения. Чимин не спал вот уже час, в нетерпении дожидаясь Чонгука, который каждый день рождения принца приходил будить его самостоятельно, вместо прислуги. Чимин всей душой любил такие моменты, когда первое, что он видел, — это лицо Чонгука, его улыбка и мягкий голос, извещающий о начале нового дня. В такие дни Чонгук первым поздравлял Чимина с днём рождения и говорил что-то о том, как важен этот день, какой он солнечный или, если шёл дождь или было пасмурно, что принц заменял солнце. Только заслышав шум из коридора, Чимин вдруг подорвался с кровати и как можно быстрее накинул одеяло на подушку, чтобы можно было подумать, что он всё ещё спит, а сам юркнул под кровать, успевая как раз к тому моменту, когда дверь его комнаты распахнулась. Чимин насилу сдержал смешки, прикрыв рот ладошкой и вслушиваясь в неожиданно лёгкие для Чонгука шаги. Принц нахмурился. — Его нет? — раздался удивлённый голос служанки, которая каждое утро на пару со своей сестрой приходила будить принца. Чимин замер. Он не мог ошибиться: сегодня точно был его день рождения. Об этом говорили весь месяц до этого дня, и даже вчера вечером перед сном отец напомнил об этом и сказал, что расскажет о чём-то важном. Но сейчас к нему пришли почему-то служанки, а не Чонгук. — Ты же знаешь принца, он наверняка побежал к Чонгуку, — расхохоталась старшая из сестёр, считая это очаровательным — такую любовь мальчика к своему защитнику. — Как бы не было беды, — вдруг произнесла первая, принявшись заправлять постель принца. — Чонгук ведь этим утром не просто так остался со своей женой. — Принц уже достаточно вырос, чтобы понимать, что у Чонгука тоже есть семья, — старшая принялась приводить комнату в порядок, распахивая створки окна, чтобы проветрить помещение после сна. — Ах, их детки наверняка будут такими очаровательными! — восторженно охнула женщина. — Никогда не видела маленьких ланши. — Теперь Чонгуку придётся смотреть не только за императором, но и за своей беременной женой, — закивала младшая. Воздух замер у Чимина в горле. Беременная жена? Внимание Чонгука? Чимин почувствовал, как внутри него что-то начало неприятно шевелиться и через пару секунд вспыхнуло целым пожаром, охватившим его грудь. Чимин не мог поверить в услышанное, бесконечное множество раз прокручивая это в голове в попытке осознать такие простые слова, которые он никак не мог взять в толк. Нет, он знал, что такое беременность. Может быть, не знал, что приводит к ней, но он знал, что итог беременности — появление новой жизни на свет и что благодаря этому в семье появляются дети. В семье. Чимин вдруг понял, что не мог сделать новый вдох. Лёгкие сдавило, и воздух теперь казался раскалённым до предела, отчего малейшее движение груди грозило опалить всё горло и лёгкие, причинить травмы, несовместимые с жизнью. Чимина накрыла паника, и он судорожно пытался вновь начать дышать, но подступающие к горлу слёзы ещё сильнее усложняли задачу. Нет, Чонгук не мог так с ним поступить. Чонгук должен быть его и только его. Всю жизнь. Ведь именно об этом ему постоянно твердил отец: когда Чимин вырастет, Чонгук будет только его, он будет его защищать и постоянно будет рядом. Чонгук не мог принадлежать кому-то другому. Он не мог защищать кого-то другого. Он ведь должен всегда защищать только императорскую семью, только Чимина. Так почему же сейчас он посмел защищать кого-то ещё? Жену? Чимин лишь раз видел Чонгука с девушкой, но после тот ни разу не выражал ни к кому симпатии. Чонгук же не мог втайне от Чимина построить семью: такое просто было невозможным. Чимин — его хозяин, и Чонгук не мог так с ним поступить. Но поступил. Все чувства закипели внутри Чимина неудержимой бурей, смешались в бурлящем водовороте. Обида, непонимание, предательство, боль, паника — всё это кипело внутри него, выплёскиваясь наружу крупными слезами, скатывающимися по его щекам. Чимин больше не мог терпеть: этих эмоций для него было слишком много. Подросток вылетел из-под кровати, пугая служанок, и что есть силы пустился в покои Чонгука, где был всего пару раз в далёком детстве, но навсегда запомнил, где они. Чимин не видел дорогу перед собой, даже не старался утереть слёзы, которые бесконечным потоком лились из его глаз. Он спотыкался и падал, но вновь поднимался и продолжал бежать, даже не зная, зачем бежал и что собирался сделать. Он ничего не понимал: чувства затмили его разум. — Чонгук! — Чимин с грохотом открыл дверь, пугая находящуюся в комнате пару. Чонгук лениво одевался, так и застыв с поясом в руках, а девушка лежала на расправленной кровати в ворохе одеял, неосознанно накрыв увеличившийся животик. Чимин впился в неё глазами, даже сквозь слёзы различая представшую перед взором картину. — Ты… — Чимин, что ты здесь делаешь? — нахмурился Чонгук и застыл как вкопанный, когда увидел слёзы на глазах у подростка. — Что случилось? — парень сделал шаг к принцу, протянув руку, чтобы стереть слёзы, но Чимин отшатнулся так, словно прикоснись к нему Чонгук — и на его коже останется болезненный след. — Ты предатель! — срывая голос, кричал Чимин. — Я ненавижу тебя! — принц с силой толкнул дверь, с громким хлопком закрывая её прямо перед носом Чонгука, и что есть силы пустился из замка, пробегая мимо удивлённого и встревоженного отца. Чимин не желал никого видеть, расталкивая прислугу и заливаясь слезами, вылетая в сад, чтобы забраться туда, где он всегда мог побыть в одиночестве и где его никто не нашёл бы, ведь ни один из живущих в замке даже не догадывался о тайном месте принца. Чимин залез выше, чем обычно, подтянул ноги к груди и уткнулся лицом в колени, отчаянно зарываясь пальцами в волосы, оттягивая их, не в силах справиться с внезапно навалившимися на него эмоциями. Будь эмоции хоть немного слабее, он бы ни за что в жизни не произнёс те слова, он бы никогда не сказал, что ненавидит Чонгука. Но он ещё никогда не сталкивался с чем-то столь шокирующим и выбивающим из колеи. Чимин едва ли мог справиться с этим сам. — Чимин, слезай, — позвал Чонгук. Чимин замер и тут же яростно замотал головой, громко всхлипывая. Он был уверен, что почти не издавал звуков, чтобы его не заметили, а Чонгук не побежал за ним с самого начала из-за того, что его остановил отец. Чонгук не мог найти его так быстро, если изначально не знал, куда идти. — Чимин, давай поговорим. — Проваливай! Больше никогда не приближайся ко мне, понял?! — что есть силы кричал Чимин, срывая голос. Его крик испугал небольшую стаю птиц, что взметнулась ввысь. — Оставайся со своей женой, но меня больше не трогай! Я ненавижу тебя! — Чимин сорвал какую-то ветку и кинул её в сторону Чонгука, стараясь его прогнать. Парень без проблем увернулся от ветки. — Чимин, успокойся, давай обсудим это. Из-за чего ты плачешь? — спросил Чонгук, но ответом ему послужила ещё одна ветка. Парень тихо вздохнул. — Это мой приказ, слышишь?! Проваливай и больше никогда ко мне не приближайся! Видеть тебя не хочу! — кричал Чимин. Слова так легко слетали с языка непрерывным потоком, и Чимин больше не контролировал то, что говорил. Он просто говорил и говорил, не осознавая, что именно произносил. Он кричал так громко и долго, что в конце концов осип, не в силах произнести что-то громче шёпота. Но в этом больше не было нужды: Чимин остался один. Чонгук ушёл.
