Lath peth Silmarillion

            Курумо был априори тем, кто свои ошибки или мгновенно исправляет, или скрывает под страхом смерти или не признает своими. Всё это у него получалось мастерски, как еще одна грань его мастерства в тех или иных делах, руководимых праведной рукой Эру. Если ошибок нет, то существо и не ошибается, так ведь? Логично, до определенного момента и взгляда со стороны.       Тано не говорил ему, что он ошибся. Точнее, он не говорил это столь резко и больно, как говорят обычно в кузницах Аулэ, или как Эру карает за ошибки… Тано просто грустно посмотрел. Курумо не помнил слов, но он понимал, насколько же разочаровал его. Единственного — Великого — Тано Илуватара.       Курумо ушел. Но боль ошибки, которую он совершил, признал, повинился — нет, этого он не умел, просто признал и выжег себя изнутри стыдом и отчаянием бесконечной вины. Почти перестал чувствовать.       Вернувшись в Валинор, он был лучшим, несмотря на то что поначалу его признавали предателем и никем больше. Ныне — информатором, что проник в гнездо врага, рискнул собой, претерпел муки и выбрался, чтобы раскрыть тайны, поднести информацию… Чтобы разорить гнездо       Врага             Тано Илуватара.       «Я убил его,» — шептал Курумо по ночам, когда был в одиночестве.       «Я бросил его к вашим ногам, как обещал,» — при айнур заявлял он.       «Лучше бы я умер, чем он сейчас сидел в темнице Мандоса, — также думал Курумо, — Я слышу его отчаяние. Но, что хуже всего — его отчаяние за эллери, — а не за себя. И не могу этого понять. Я хочу спасти его — но пусть в огне сгорят эти глупцы, эти дети, эти его… что он в них нашел?!»       Курумо рад был бы выжечь из себя воспоминания о Лаан Гэлломэ, ничто, как перековать металл, но он, к сожалению, — даже не металл.       И спустя столько времени, вознесения и благоволения свыше металл в его руках неожиданно оплавился излишне. Неровный изгиб бронзовых листьев, оплетающих драгоценный сосуд. Лишь немного, но не тот угол. А Аулэ как всегда знает, когда заглянуть в мастерскую. Курумо успел поймать себя на том, что не бросился тут же спрятать изделие или переплавить — но все дальнейшие мысли исчезли, ведь в коридоре показались голубо-белые воздушные одежды вала Манвэ. Курумо замер, пропустив вдох.       Оба валар зашли в зал кузницы, где сейчас, допоздна в утренних сумерках, трепетал один только Курумо. — Вала Манвэ, — майя склонился в низком поклоне.       Манвэ одарил его вежливой приветливой улыбкой. Аулэ гордо взглянул на изделия Курумо, несколько которых — изящных, витиеватых, геометрически сложных и чарующих, — стояли на столе. — Трудишься, когда другие спят? Похвально… — кивнул Аулэ.       Манвэ тем временем задержал взгляд на кубке, оплетенном лозой. — Какое изящество… — задумчиво, с интересом произнёс он. — Покажи.       Курумо покорно передал неготовое, мерзкое, неидеальное творение в руки Короля Мира. Руки не дрожали, но внутри всё трепетало от ужаса, ненависти и… внезапного озарения, что здесь он сможет покаяться. — Там лист неровный — портит геометрию, — сказал Курумо.       Аулэ с каплей удивления обернулся — чтоб Курумо, тот, кто не ошибается никогда, — признался в этом, причем сам указал — так еще и Королю Мира под нос сует? Что за самоуничижительный порыв?       Манвэ молча пожал плечами, повертел кубок в руках и вернул Курумо. — Полагаю, он не в себе, — сказал Аулэ снисходительно. — Перетрудился, а так кубок весьма сносный — Нет, вала Аулэ… — неожиданно ярко для себя, живее обычного, начал Курумо, но Аулэ прервал его жестом руки. И они с Манвэ удалились.       Когда оба валар покинули зал и эхо их шагов перестало звенеть в коридоре, Курумо неожиданно выдохнул — и осел на колени. Внутри всё пылало и дрожало. Манвэ бы его не убил. Манвэ вообще нет до него никакого дела. Но сказать — показать — это была надежда показать все ошибки, которые он несет в себе. Ошибку с Тано, что жгла больше всех и нуждалась в каре хоть от кого-нибудь.       «Это ничего не значило для них, но для меня это было подстать попытке умереть. И даже это Аулэ постарался сокрыть, чтобы не портить Королю настроение.»