Путь сквозь пепел.

Холодный камень впивался в щеку. Липкая сырость. Дима открыл глаза. Темнота. Опять темнота? Но запах... Вонь мочи и гнили... Это было иначе. Глубже. Гуще. Эффект дежавю ударил с тошнотворной силой. Я где-то уже... но не так? Хриплый свет от факела, висящего напротив, дал увидеть обстановку. Потолок из деревянных брусков. Стены из каменного кирпича. Окон нет, так же как и решеток, выходивших на улицу. Голова гудела. Дотронувшись рукой до подзатыльника, он резко дёрнулся от боли. — Ай! Как больно! — вырвалось у него. На пальцах осталось что-то густое и тёмное. — Это кровь? — Приподнимаясь с пола, в карманах и на поясе уже не было привычного веса. Только не говорите мне, что… Карманы были пусты. Забрали. Все забрали. Чем мне защищаться? Вдруг то существо снова нападёт? Сжав кулаки, он почувствовал знакомую боль в костяшках — следы недавнего сопротивления. На полу – грязная, липкая солома, явно пропитанная чем-то едким. Это сера? Со стен капала бурая жидкость. В углу – мокрая тряпка, смердящая. Рядом, на единственной койке, лежал, отвернувшись лицом к стене, худощавый старик в лохмотьях. Тело – в синяках и ссадинах, будто после избиения. — Ты спишь? Старик бормотал невнятно, не поворачиваясь: — Wevwe nyevwe as? На что я надеялся? Дима отполз. Из-за двери послышался приближающийся лязг доспехов. Люк в двери неожиданно открылся. Протолкнули две миски, в которых была серая, сухая рыбная котлета, жидкое пюре, зеленая масса — прокисший салат? Мутная вода с плавающей разбухшей штукой — личинкой? Мне придётся жрать, ЭТО? Столовые приборы – ржавые. Желудок Димы скрутило в узел. Рвота подкатила к горлу. Он отшвырнул порцию. Старик на койке возмущенно посмотрел на Диму, потом на еду. Спрыгнул. Схватил обе миски. Стал жадно уплетать, чавкая, сглатывая комья. Доев, ткнул грязным пальцем в Диму. — Wevwevwe muhwem sas? Дима сдержанно ответил: — Не понимаю. Старик скривил лицо. — Evwe? Uwem? Что за бред? Ради интереса Дима повторил последнее слово. — У-вем?.. Старик дернулся, будто его ударило током. Медленно поднялся. Глаза загорелись странным огнем. Приближаясь, он начал кричать, голос набирал истеричность: — Onyetenyevwe! Onyetenyevwe! Onyetenyevwe! Он занес тощую руку для удара. Дима инстинктивно отшатнулся, подняв руки для защиты. Я не хочу драки, старик! На крики сбежались стражники. Двое. Один орал на гортанном языке. Дима повернулся в их сторону, смотря испуганными глазами. На кого? На меня? На него? Второй, более молодой, с насмешкой смотрел на попытку Димы защититься. Бородатый стражник начал нащупывать ключи. Судорожно отпер решетку. Ворвался. Быстро прошагал и грубо оттолкнул старика в угол. Затем развернулся к Диме. — Muh nyevwe! — крикнул он напарнику. Молодой стражник, поднося факел к ним в камеру для лучшей видимости, подвесил его на крюк, прибитый к стене. Затем схватил Диму сзади, перекручивая руку. Лицо первого надвинулось вплотную, злое, перекошенное. Да что я такого сделал? И тут меня никто ни во что не ставит? Он что-то выкрикивал, брызгая слюной, и вдруг со всей силы врезал кулаком в живот Диме. Воздух вырвался из лёгких свистом. Мир поплыл. Второй удар, в лицо, ошеломил. Третий, в ребра, заставил согнуться пополам. Сквозь туман боли Дима видел лишь сапоги и каменный пол. Так и убьют… Не такую же смерть я хочу? Ярость, холодная и острая, пронзила туман. Он рванулся с неожиданной силой отчаяния. Да как я устал уже! Молодой стражник, удивленный, ослабил хватку на мгновение. Этого хватило, чтобы Дима повалился на пол, увлекая его за собой. Они с грохотом покатились по соломе, и в этой суматохе первый стражник, занося руку для удара, задел крюк с факелом на стене. Факел с треском рухнул на пол, и сухая, пропитанная серой солома вспыхнула с жадным шелестом. Огонь мгновенно разлился оранжевой лужей, отрезая путь к выходу и бросая бешеные тени на стены. Воспользовавшись паникой стражников, оглушенных видом пламени, из угла метнулась худая тень. Старик, как демон, вцепился в первого стражника. Тот, отбиваясь, отступил к двери, загороженной огнем. Молодой стражник бросил Диму и ринулся на помощь. Дима же, закашлявшись едким дымом, прижался спиной к шершавой стене. Пытаясь вдохнуть хоть глоток воздуха, который не обжигал бы легкие. Камера пылала. Огонь с треском пожирал обивку мебели и лизал почерневшие балки, отбрасывая на стены безумные, пляшущие тени. Сквозь дымную завесу он увидел, как старик не силой, а точным движением опрокинул первого стражника. Тот, захлебываясь проклятьями, беспомощно барахтался на полу, пытаясь сбросить с себя немыслимо легкого для своих лет противника. Старик же, начал душить его. Второй стражник, забыв о порядке и дисциплине, с животным ревом ринулся в атаку. Его меч описал широкую, рубящую дугу. — На себя! — сиплый крик Димы прорвался сквозь кашель. Старик не просто отскочил. Он исчез из зоны удара, сделав молниеносный шаг в сторону и вниз, затем подставил ногу под несущуюся мимо грузную массу. Стражник, не встретив ожидаемого сопротивления, с размаху пролетел над ним и обрушился на каменный пол. Треск ключицы прозвучал оглушительно даже среди треска огня. Человек застонал, пытаясь подняться на уцелевшей руке. Дима, используя дым как прикрытие, рванулся вперед. Он не просто ударил, а провел молниеносный прием: блокировал локоть мечника, наносящего новый удар, и тут же, развернувшись всем телом, каблуком сапога врезал в его запястье. Меч, сверкнув в огненном свете, со звенящим стуком отлетел в угол. Стражник, с лицом, искаженным от боли и ярости, осел, схватившись за онемевшую руку. Жара становилась невыносимой, пламя пожирало последние островки безопасности. Но теперь они действовали в пугающем, безмолвном единстве. Старик, двигаясь с экономичной грацией, не атаковал, а контролировал: он отклонил неуклюжий толчок противника, поймал его руку и потянул на себя, открывая торс. Этого мгновения было достаточно. Дима, подобрав отлетевший меч, вложил в удар всю тяжесть тела, вес и отчаяние, точно засадив лезвие в горло стражнику. Оно вошло с глухим хрупом. Раздался тихий, влажный выдох. Глаза стражника остекленели. Он пытался брыкаться руками и ногами, но вскоре силы оставили его. Дима застыл, чувствуя, как по рукояти бежит последняя судорога. Всё ещё держа меч, он смотрел на умирающего человека. Человеческая жизнь так хрупка… Тишину взрывал только гул пожара. Дима, тяжело дыша, чувствовал, как саднит костяшки и ноют мышцы. Старик, отскочив от жара, стоял неподвижно, его взгляд был холоден и остер как клинок. Он оценивающе скользнул глазами по телу Димы, ищущим раны, а потом коротко кивнул. Всего один кивок. Но в нем было все: признание, оценка и приказ двигаться дальше. В этом аду они перестали быть стариком и мальчишкой. Они стали механизмом выживания. И их последний шанс, пылая, все еще ждал. Если бы не я его, то он меня… Они выскочили в коридор. Огонь расползался. Торопясь, пытались открыть двери – заперты. У развилки Дима замер. Куда? Сзади – скрип двери. Старик зашел в боковую комнату. Дима – за ним. Скамьи. Исцарапанный стол. На стене: Потрепанная мишень от ножей и наспех нацарапанные углем стрелки и крестики — чей-то неудачной попытки запомнить лабиринт или отметить опасные зоны. В углу валялась груда тряпья и хлама. Взгляд Димы зацепился за знакомый контур, едва видный под рваным мешком. Он рванул ткань — и сердце ёкнуло. Зажигалка! А рядом, полу присыпанный грязью, лежал, тяжелый запасной магазин. Он судорожно впихнул находки в карманы. В это же время Старик ткнул пальцем в одну из точек на карте. Там выход? Дима судорожно сорвал карту и прождав, когда за дверью всё угомонится, они выскочили в коридор. Дым стал темнее, они побежали по коридорам, обходя нежелательные места. Запах гари резал горло. Свернув на последний поворот, ведущий к выходу, они наткнулись на последнего стражника, преграждавшего путь к свободе. В его руке, вместо привычной дубины, был пистолет Димы. А за спиной алебарда и массивная, дверь ведущая на волю. Началась отчаянная, слепая драка в клубах дыма. Стражник, движимый страхом перед побегом заключённых и этим странным оружием, был силен и яростен. Вдруг старик, собрав последние силы, рванулся вперед, чтобы отвлечь внимание. Испуганный стражник, не в силах разобраться с оружием, от отчаяния замахнулся им, как дубиной. Удар пришелся по старой, прогнившей балке справа от него. Раздался треск, и сверху посыпались щебень и песок. Ослепленный песчинками, стражник неуклюже ткнул в старика дулом пистолета и инстинктивно нажал на курок. Раздался оглушительный хлопок. Старик замер, на его животе, прямо в лохмотьях, расплылось алое пятно. Он смотрел на стражника с немым удивлением, словно не веря, что его смогли ранить. Стражник, потрясенный грохотом и отдачей в собственной руке, с ужасом смотрел на дымящийся ствол. Дима, ведомый холодной необходимостью выжить, врезался в стражника плечом, выбивая пистолет. Тот отлетел в сторону и заскользил по каменному полу. Затем влепил оглушенному стражнику точный удар коленом в пах, а добил сильным ударом кулака по лицу. Охранник после такого удара потерял сознание. А Дима, пытаясь отдышаться, прислонился к стене. Глаза слезились от дыма. Руками он нащупал на полу холодный, родной металл. Его пистолет. Он судорожно заткнул его за пояс переключив предохранитель. Затем дополз до старика. Тот был ещё жив. Его глаза, полые и затемненные болью, смотрели на Диму без упрёка, лишь со жгучей необходимостью действовать. — Прости дед! Это моя вина, что не переключил предохранитель! — Чуть рыдая и прикладывая руки к месту ранения проговорил Дима Старик из последних сил оттолкнул руки Димы и указал на массивную дверь. — Я тебя тут не брошу! — прохрипел Дима. Но старик лишь слабо мотнул головой и снова указал на дверь. Его взгляд был приказом, что говорил: “Беги один”. Дима, спотыкаясь, рванулся к выходу. Оглянувшись в последний раз, он увидел, как старик, собрав волю в кулак, пополз в противоположную сторону, увлекая за собой внимание оставшихся врагов, оставляя Диме путь к свободе. Подбежав к двери и надавив на неё своим весом, она распахнулась. Дима, щурясь и откашливаясь, оглянулся. Деревня близко. В ушах – дальний крик тревоги. Ищут. Деревня – смерть. За стражника – прибьют на месте. Без разговоров. Он резко повернулся к чёрной стене леса. Шагнул. Еще шаг. Исчезнув в густой, мрачной чаще.