Путь сквозь пепел.

Последние лучи солнца, такие же рваные, как его одежда, пробивались сквозь кроны. Дима шатался от усталости, каждый шаг отдавался ноющей болью в ребрах, напоминая о недавних ударах. На деревьях – деревянные таблички с чужими, непонятными письменами. Те же знаки, что и на воротах в той деревне. Куда они ведут? В новую ловушку? В конце тропы, дом. Ухоженный. Опрятный забор. Грядки. Колодец. Дымок из трубы. Выглядит... мирно? Слишком мирно. Слишком нормально. После теней и криков это казалось болезненной иллюзией. Живот Димы урчал громко, предательски. Он остановился у калитки. Запах... еды. Тушеное мясо? Травы? Непередаваемый аромат. Голод. Но страх сжимал горло холодной рукой. Вдруг не примут? Вдруг это для них? Для тех, у кого чистые руки. В памяти всплыло лицо Коли, искаженное ужасом. Деревня маячила кошмаром. Дима стоял у двери. Изнутри, звон посуды. Ароматы еды били в нос, вызывая не только голод, но и тошноту от пережитого. Борьба. Живот сводило. Ноги подкашивались. Страх смерти. Вернуться обратно – не вариант. Остаться здесь – может быть, тоже. Глубоко вдохнув, он постучал. Сжал кулаки, ощущая, как дрожат пальцы. Молился про себя. Чтобы пустили. Чтобы не убили. Дверь приоткрылась. Бабушка, в фартуке. Взгляд не просто настороженный, а видящий насквозь. Он скользнул по его рваной куртке, задержался на синяках, увидел тень, что сидела у него за плечом. — Помогите... Пожалуйста... Еды... Немного... Бабушка молча начала закрывать дверь. Отказ. Паника ударила в виски, горячей волной. Дима бросился на колени. Сложил руки в мольбе, как в молитве. Слёзы покатились по грязным щекам, оставляя белые полосы. — Не уходите... Умоляю! Что угодно, но не обратно! Бабушка замерла. Её взгляд снова утонул в его лице, прочитав всё: и боль, и страх, и отчаяние. Тихий, едва слышный вздох. Она проговорила что-то на другом языке, гортанном и непривычном. — Onyete, muhwem. Эти звуки... Они были похожи на те, что кричал старик в деревне. Та же чуждая музыкальность. Но интонация... Интонация была иной. Не злой. Или это только кажется? Его мозг, привыкший к подвохам, искал двойное дно, скрытую угрозу. Проблеск надежды. Или ловушка? В доме же, уют. Тепло от печи. Деревянные стены. Вязаные коврики. Запах хлеба, трав и дома. Странно знакомый... как в детстве. Бабушка указала на обувь у порога. Потом, на ноги Димы. Жест: «Снимай». Дима поспешно разулся. Не зная, как отблагодарить, сделал глубокий поклон. Уважение. Хоть что-то. Хоть какая-то надежда. Бабушка мягко коснулась его плеча. Направила к столу. Её прикосновение было неожиданно тёплым, и он едва не дёрнулся от непривычного чувства. На столе – миска душистого рагу. Мясо, коренья, травы. Бабушка положила ещё одну порцию и села. Дима опустился напротив, стараясь не застонать от боли в затекших мышцах. Глаза – в стол. Его руки дрожали, когда он взял ложку. Сдерживая голод. Боясь сделать что-то не так. Опозориться. Она смотрит. Видит, как трясутся руки. Сейчас возьмет и отнимет... Бабушка спокойно начала есть. Дима осторожно зачерпнул рагу. Пальцы непроизвольно сжали ложку так, что костяшки побелели — ему вспомнился старик из темницы. Он замер, отказываясь дышать, пока призрак звука не рассеялся. Поднёс ко рту. Пробует. Его глаза расширились. Внутри, он воспевал. — Вкуснятина! Просто, но... божественно! Тепло и сытость разлились по телу, борясь с комом тоски в горле. Он давился едой, сглатывая слезы вместе с кусками хлеба. Он ел жадно, но аккуратно, бросая тревожные взгляды на бабушку, ожидая, что миску вот-вот отдернут. Они ели в тишине. Только треск дров в печи, да урчание утихающего голода Димы, прерываемое всхлипами, которые он пытался задавить. После еды бабушка повела Диму по дому. Пять скромных комнат. Чистота. Порядок. Уютно. Спокойно. Но внутри Димы бушевала буря. Он вздрагивал от каждого скрипа половицы, принимая его за шаги стражи. Тень от свечи на стене на мгновение сложилась в узнаваемый силуэт с ружьем. Он замер, сердце бешено колотясь, и только спустя мгновение выдохнул, поняв, что это просто игра света. Маленькая спальня. Тусклый свет свечи на тумбе. Простая кровать с лоскутным одеялом. Ткань была мягкой и пахла травой. Совсем не так, как жёсткая, пропахшая потом и страхом солома в темнице. Мелькнул образ тёмного сарая в деревне, где его заперли. Страх кольнул, остро и глубоко. Он боялся прикоснуться, чтобы не запачкать эту чистоту своей грязью и своей болью. Бабушка указала на кровать. «Спи». Дима снова сделал глубокий поклон, скрывая дрожь в коленях. — Спасибо. За всё. Бабушка улыбнулась. Морщинистая, тёплая рука мягко легла ему на голову. Ласковые слова на незнакомом языке. Непонятные, но... добрые. — Os, tenyvwe. Слёзы снова навернулись на глаза Димы. Комок в горле. Доброта в пучине тьмы и боли – как яркий свет маяка в бушующем море. Но море не утихает от одного лишь света. — Спасибо... Спасибо Вам за всё... Бабушка вышла. Дима вытер слёзы и сел на кровать, стараясь не скрипеть пружинами. Какая мягкость. Он облокотился на подушку, ощущая тяжесть в веках, сладкую и неумолимую... Его сознание уплывало в тёмную, манящую пучину. Последним, что он ощутил перед полным забытьём, был вкус соли на губах — от слёз или от крови, он уже не мог различить. И где-то на самой грани сна ему почудился тот самый гортанный крик, что преследовал его с самого начала... но сейчас он звучал как колыбельная. Это было страшно и успокаивающе одновременно. Он был спасён. Пока что.