Путь сквозь пепел.

Яркий солнечный луч, тёплый и живой, упал на лицо Димы. Он открыл глаза и несколько секунд лежал без движения, прислушиваясь к тишине. Не было ни сирен, ни взрывов, ни тошнотворных запахов. Только пение птиц за окном и далёкий скрип колодца. Этот спокойный сон после бесконечных кошмаров казался чудом, слишком хрупким, чтобы быть правдой. Он аккуратно, почти с благоговением, заправил кровать, всё так же ощущая мягкость лоскутного одеяла под пальцами, затем, направился на кухню — сработал автоматизм давно забытой, мирной жизни. Утренний кофе…Призрак воспоминания ударил болью в висок. Кофе не будет. Коли не будет. Бабушка уже сидела за столом. Две глиняные кружки с дымящимся травяным чаем парили в солнечных лучах. Дима осторожно, будто боясь расплескать хрупкое спокойствие, сел напротив. Она посмотрела на него своим всевидящим взглядом, указала на себя и чётко произнесла:— Ibbet. Её имя. Дима почувствовал необъяснимую теплоту. Это был первый шаг к доверию, первый якорь в этом безумном мире. Он повторил, стараясь попасть в странные гортанные звуки: — Иббет? Она кивнула, и на её морщинистом лице расплылась улыбка. Потом указала на него. Дима чуть замешкался. Назвать своё имя здесь, в этом мире, где всё было враждебным, казалось опасным. Но он робко сказал: — Дима. — Ди-ма, — повторила она, и враждебный мир на мгновение отступил. Они пили чай в молчаливом понимании. Пар поднимался к потолку, и Дима ловил себя на мысли, что впервые за долгое время его руки не дрожали. После завтрака Иббет ткнула пальцем в стол: — Wev. Обучение началось. С этого дня их жизнь обрела ритм. Дима стал жадно впитывать новые слова, как губка. Цифры на пальцах — он считал вслух, сверяясь с её кивками. — Ну. — Единица. — Гве. — Пятёрка. Она водила его по саду, показывая на растения, и он, как ребёнок, повторял за ней: — Onhme. — Он-ме... Ночью он шептал выученные слова перед сном, как мантру, как молитву, цепляясь за них, как за спасательный круг. — Ну, Тон, Ап, Дао, Гве. Надо повторить ещё раз, чтоб точно не забыть. Старые, родные слова потихоньку забывались, вытесняемые новыми, чужими, но такими необходимыми. Как английский в школе: понимаешь суть, но не детали. Через месяц он уже ловил обрывки её речи, улавливал смысл в потоке гортанных звуков: — Сегодня nyeten, не забыть vwe, eten. Однажды на кухне, пока Дима старательно резал овощи для рагу, Иббет заговорила. Он нарезал морковь ровными кубиками, выстраивая аккуратные оранжевые ряды. Воздух был густым и тёплым, наполненным паром от кипящего бульона и запахом лука. Её голос, обычно твёрдый, дрогнул. Она говорила о войне. Дима, с трудом подбирая слова, повторил то, что разобрал:— Война… долгая… внук… — Он умолк, и по его щеке скатилась слеза. — Погиб… Это слово стало ключом. По щеке Иббет, изборожденной морщинами, медленно скатилась слеза. Она даже не попыталась её смахнуть, только зажмурилась, как от физической боли. Плечи её содрогнулись. Раздался сдавленный всхлип — звук, вырвавшийся наружу вопреки воле. Тяжёлый, прерывистый вдох — будто ей не хватало воздуха. Она замолчала. Слов больше не было. Была только тишина, густая и липкая, которую нарушало лишь бульканье кастрюли. Казалось, жизнь, равнодушная и жестокая, уже двигалась дальше, требовала ужина, завтрашнего дня. А они оставались здесь, вдвоём со своим горем. Дима глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Он посмотрел на её морщинистые, влажные руки и увидел в них отражение собственной боли.— Я… тоже терял друга, — тихо начал он, давясь чужими словами. — Мой… друг. Коля. Он ткнул пальцем себе в грудь, затем указал на пустое место рядом.— Не война тут… — он провёл рукой по горлу. — Другая… беда. Огонь. Дым. Грохот. Его дыхание сбилось. Он закрыл веки, но это не помогло — перед глазами встало зарево пожаров, свист пуль, лицо Коли, искажённое яростной решимостью.— Они… напали. Стреляли. Много… — его голос сорвался на хрип. — Коля… он… Дима сжал кулак и прижал его к сердцу, потом резко разжал пальцы.— Стоял рядом. Защищал. Кричал: «Держись, брат!» Он неосознанно повторил эти слова по-русски, и они прозвучали как горькое заклинание. Он снова ощутил тот оглушительный удар, после которого воцарилась звенящая пустота. Дима показал, как тёмное пятно расплывается на груди, как друг смотрит на него — с недоумением, потом с покорностью.— Упал. Я… полз. Держал… Он обхватил своё плечо, сжимая его так, будто пытался удержать ускользающую душу. Слёзы, которые он уже не сдерживал, текли по его лицу.— Он сказал… «Держись»… И… ничего. Дима замолчал, беззвучно рыдая, его тело содрогалось. Он стоял, облокотившись о стол, опустив голову. Он показал на Иббет, потом на себя.— Ты… потеряла внука. Я… друга. Одна… боль. В этот момент они не были бабушкой и странным парнем из другого мира. Они были двумя людьми, нашедшими в друг друге отголосок своей утраты. В этой тишине, среди пара и запаха тушёных овощей, в Диме шевельнулась мысль, которую он до сих пор гнал от себя. Он увидел — боль способна соединять людей. Но тогда почему его боль встретили ненавистью? Почему там, в деревне, где люди трудились, растили детей и хоронили близких, его самого — израненного, слабого — схватили так, будто он чудовище? Ответ пришёл не сразу. Он всплыл в обрывках её слов, словно куски головоломки. Иббет, не поднимая глаз, прошептала: — Мукрария… упадок… шпионы… Только тогда Дима понял. Его чужое лицо, странная речь, непонятные шрамы — всё это стало доказательством. Они видели в нём не человека, а угрозу. И теперь он ясно вспомнил, как на него смотрели: не с любопытством и не с жалостью, а с ужасом. А потом пришла ночь. Его разбудил не кошмар. Его разбудил лязг. Сначала далёкий, потом всё ближе. Затем — крики. Не крики спора, а крики ужаса. Яркое зарево ударило в окно. Адреналин, знакомый и ненавистный, вытряхнул сон в один миг. Нет! Не снова! Не может быть снова! Дима вскочил с постели, сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди. Дверь распахнулась, и на пороге возникла Иббет. В правой руке сжимая старый кухонный нож. Её глаза горели тем самым стальным огнём. — Дима! — крикнула она его имя, и это прозвучало как приказ. Остаться? Бороться? Он кивнул, забрав свои вещи. Они выскочили во двор. Ад. Факелы метали звериные тени на горящие дома. В их свете мелькали фигуры в тёмных плащах. Нашивки — стилизованная кровавая капля или сломанный посох? Рыцари в чуждых, покрытых резьбой доспехах рубили мечами — в темноте слышался противный, хлюпающий звук. Иббет, не раздумывая, бросилась вперёд, к колодцу, где металась в панике соседская девочка. Дима ринулся за ней. В этот момент из-за горящего сарая вышла высокая фигура в доспехах. Она подняла арбалет. Дима увидел всё, как в замедленной съёмке. Незнакомец целился в него. Иббет, заметив это, оттолкнула его в сторону и резко шагнула вперёд, закрывая своим телом. Случилось это мгновенно. Тихо и страшно. Тупой удар болта в грудь. Она не крикнула, только ахнула, словно от неожиданности, и опустилась на колени, а потом на землю. Её взгляд был удивлённым и уже ничего не видящим. Мир для Димы сузился до точки. До тёмного пятна, растекающегося по её грубой рубахе. В ушах стоял оглушительный звон. Нет. Нет. Нет. Он не помнил, как поднял с земли окровавленный нож. Не помнил, как рыча, бросился на убийцу. Помнил только хриплый крик, вспышку боли в плече и то, как тёплое тело в доспехах тяжело рухнуло под ним. Потом был только огонь. Крики. Дым, выедающий глаза. Он стоял на коленях над Иббет, тряся её за плечо, бормоча на двух языках что-то бессвязное, умоляя, отказываясь понимать. — Иббет... Вставай... Мы должны... — Его голос срывался на детский, беспомощный шёпот. Но она не отвечала. Её рука была холодной. Оглушительный рёв где-то совсем рядом вырвал его из ступора. Ещё одна фигура в доспехах бежала к нему, занося меч. Инстинкт выживания, выдрессированный месяцами войны в прошлом мире, сработал быстрее мысли. Дима рванулся с места, нырнул между двумя пылающими домами и побежал. Ноги подкашивались, спотыкаясь о камни, он задыхался от дыма и слёз. Сердце колотилось о рёбра, отдаваясь болью в старых ранах. Лес впереди был чёрной, безжалостной стеной. Единственное спасение. Единственное бегство. Он нырнул в чащу, и сразу же сзади, словно из другого измерения, остались крики, звон стали, треск пламени и всесокрушающий вой умирающего мира. И тихий, безмолвный образ старой женщины, лежащей в пыли у колодца, уносящий с собой последний кусочек тепла и безопасности.