Путь сквозь пепел.

Рассвет солнца, заслонённого свинцовыми тучами, застал Диму среди дымящихся руин сожжённой деревни. Воздух густо пах гарью, смертью и отчаянием. Он проснулся под одним из деревьев. Валяясь на холодной земле засыпанной опавшей сухой хвоей, вновь вспоминая произошедшие события. Самокопание мне сделает только хуже. Он попытался подняться — тело не слушалось. Но кое-как встав на четвереньки, он пополз к руинам, что некогда были деревней. Он хотел в последний раз увидеть Иббет, или хотя-бы что-то от неё оставшееся. Он рыл. Руки, исцарапанные в кровь о обугленные балки, уже не чувствовали боли. Он разгребал пепел, отбрасывал почерневшие камни, опрокидывал скелеты домов в отчаянной, безумной надежде. На намёк. На знак. На крошечное доказательство того, что не всё стёрто в порошок. Любой клочок её платья. Осколок глиняной кружки, из которой она пила. Клочок страницы из её книги. Но огонь был безжалостен. Он оставлял после себя лишь серый, унифицированный пепел, в котором невозможно было различить стену, стол или… человека. Сердце Димы сжималось в ледяной ком с каждой перевёрнутой, бесплодной грудой щебня. Его дыхание перехватывало. Он уже почти не видел от слёз, которые тут же высыхали на лице, оставляя солёные дорожки на закопчённой коже. Всё кончено. От неё не осталось ничего. Совсем ничего. Даже чтобы похоронить. И тогда, возле одного из колодцев, его пальцы зацепились за твёрдое. Металл, скрученный и почерневший. Заколка с цветком, без формы, но узнаваемая. Он сжал её в кулаке так, что острые края впились в ладонь, и эта физическая боль наконец вырвала из его горла тихий, сдавленный стон. Это была ничтожная, уродливая плата за пережитый ужас. Жалкая память о целой жизни, сведённой к куску обгорелого железа. — Слёзы не помогут, — прохрипел он сам себе, голос чуждый и пустой. — Надо… надо что-то придумать. Отойдя от деревни, он нашёл одинокий камень у края дороги. Пальцами, всё ещё дрожащими от ярости и горя, он выкопал под ним маленькую ямку. Могилу для мира, который умер здесь сегодня. Могилу для семьи, которой у него больше не было. Он положил в неё заколку и засыпал землёй. Ни имени, ни креста. Только холодная, немая память. После ритуала он посмотрел на свои руки. Чёрные, надо бы помыться. Бродя у окраин недавней деревни, он услышал журчание реки. Пройдя сквозь заросли, ему открылся вид на саму реку: грязная вода, высокая трава по берегу. Сняв грязные лохмотья, он направился к руслу. Вода была ледяной. Она обожгла кожу, заставила судорожно вздохнуть и на мгновение парализовала тело, выгнав из сознания всё, кроме животного шока от холода. Именно этого Дима и хотел — ощущения, которое перебило бы внутреннюю боль. Он вошёл по колено, и вода вокруг его ног тут же помутнела, смытая грязь потянулась серыми клубами. Он наклонился, зачерпнул ладонями и плеснул на лицо. Вода, смешиваясь с пеплом и слезами, стекала по шее грязными потоками. Он тер лицо, втирая воду в кожу, пытаясь содрать с себя не только копоть, но и память о вчерашнем дне, о запахе гари, о пустоте в груди. С каждым движением раны на его руках и ладонях кричали жгучей, пронзительной болью. Солёная вода впивалась в них тысячами невидимых игл, выжигая живую плоть. Он стиснул зубы, но не остановился. Боль была предпочтительнее онемения. Она была доказательством того, что он ещё жив, в то время как всё вокруг — мёртво. Он погрузился глубже, по грудь, и начал скрести ногтями по коже рук, сдирая прилипший пепел, под которым проступали синяки и ссадины. Грязь сходила лохмотьями, обнажая бледную, мурашками от холода кожу, но казалось, что чёрная копоть въелась в него навсегда, стала частью него. Он мылился без мыла, просто трением песка и воды, с ожесточением, граничащим с одержимостью. Внезапно его взгляд упал на отражение в воде. На его лице, искажённом рябью, плавали два чужих, пустых глаза. Глаза, в которых не осталось ничего, кроме тени. Он не узнавал себя. Тот человек, что с надеждой смотрел на мир всего день назад, исчез. Его стёрли, как стёрли деревню. Сдавленный рык вырвался из его горла. Он с силой ударил по воде кулаком, разбив свое отражение на тысячи мерцающих осколков. — Смыть! — прохрипел он, захлёбываясь брызгами и собственной яростью. — Надо всё смыть! Он снова и снова бил по воде, пока мышцы не заныли от усталости, а грудь не стала колоть от частого, прерывистого дыхания. Наконец силы оставили его. Он замер, по грудь в грязной, холодной воде, и просто стоял, глядя, как течение уносит вниз чёрные разводы его горя. Он вышел на берег дрожащий, окоченевший. Вода струилась с него, оставляя на земле тёмные пятна. Чистая кожа под пеплом оказалась бледной и уязвимой. Раны на руках горели огнём, но теперь это была чистая, почти целебная боль. Он вытерся жёсткой рубахой, и ткань больно впилась в свежую кожу. Одетый в ту же грязь и кровь, но уже холодный и пустой изнутри, он посмотрел на реку. Она уже унесла его следы, как унесла пепел деревни. Ничто не осталось. Он повернулся и медленно зашагал прочь от воды, по направлению к дороге. Мытьё не помогло. Оно не смыло ни боли, ни памяти. Оно лишь оставило ощущение леденящей, абсолютной чистоты опустошения. Тело было чистым. А внутри осталась только выжженная, безмолвная пустота, холоднее утренней воды и солонее слёз. Он шёл, не поднимая глаз, и бескрайняя степь давила на него своим безразличием, своим бездушным простором. Она была огромной, а он — крошечной точкой, которую вот-вот сотрёт с лица земли. И тогда, машинально, почти не надеясь, он поднял голову. Вдалеке, в мареве жара, покачиваясь на ухабах, медленно двигалась повозка. И его рука, будто сама по себе, отдельно от разума, от отчаяния, поднялась и начала махать, замахала автоматически, ища спасения, которого, он знал, уже не существует. Повозка, скрипя, остановилась. В кузове – клетки. В клетках – люди. Изможденные тела рабов с пустыми глазами. Дима вскарабкался, стараясь не смотреть на этот живой товар. — До ближайшего города? – спросил у Димы мужчина. Тот кивнул. Сев рядом с кучером. Мельком осмотрев мужчину, что управлял лошадьми. На вид ему за 50 лет. Одет в добротно сшитую одежду. Морщинистый шрам на щеке. — Ну и видок у тебя. Мне, конечно, до того, что с тобой произошло нет дела, но всё же интересно. — Кряхтя выговорил кучер. Дима, смотря в пустоту, снова пересматривал тот пережитый ужас, вспоминая крики, вопли, полученную боль. Пока его не вернул в реальность толчок телеги. — Я… Ну… — Если тебе не хочется вспоминать, то не надо. — Быстро проговорил мужчина. — На деревню напали… посреди ночи. Сожгли всё до тла. Кучер мимолётно оглянулся на Диму. — Напали? Как выглядели нападавшие? Может у них был какой-то знак? Эмблема? — Эмблема? — Погрузившись в пережитый хаос, Дима смог вспомнить ту метку. — Эмблема… красная капля. Кровь. Да. — Медленно проговорил Дима. — Капля значится. Не повезло твоей деревушке… — В этих словах аккуратно скрывалось сожаление. — Рыцари это. Причём королевские. Обычно их посылают сжигать неугодные деревни, что не очень охотно платят дань. Как я вижу, ты один уцелел? — Да. Один. — Знай, тебе крупно повезло. Среди всех деревень, что они сожгли, никто не выживал. После этих слов в воздухе повисла тугая тишина. Лишь топот лошадей, да тряска телеги еле как сбивало её. — До города ехать дня два. Еды с водой на двоих нам хватит, довезу бесплатно. Больно аж на тебя смотреть просто, да и видно, что ты без всего остался. — Спасибо. — Аккуратно сказал Дима. Залезая вглубь телеги. Солнце заходило за горизонт, звуки сверчков раздавались со всех сторон и прохладный ветерок приятно обдувал лицо. Солнечные лучи вырезали красивые узоры на тучах. В воспоминаниях проявились дни прошлой жизни. Когда Коля был ещё жив. Кучер же, потянувшись, объявил об остановке. Наконец-то можно было размять ноги после долгой поездки. Слезая, Дима краем глаза заметил девушку в клетке, чьи очертания были очень похожи на Иббет, если бы она была молодой. Осмотревшись по сторонам, и убедившись, что мужчина занят, Дима подошёл и присел рядом с клеткой. — Привет, как тебя зовут? — Стараясь не спугнуть свои мёртвым голосом спросил Дима. Девушка медленно подняла взгляд. И тихо ответила. — Игнис. — А меня Дима. Приятно познакомиться. — Это не на долго. — Отводя взгляд, сказала она. — Ты очень похожа на мою знакомую. — подметил Дима. Игнис снова посмотрела. Не понимая, почему он ей всё это говорит. — И? Какая разница. Ты меня не знаешь. Дима помолчал, его взгляд упал на её руки, сжатые в бессильных кулаках. — Просто у неё были такие же глаза. Сначала испуганные, а потом... пустые. Как будто внутри погасли. Сейчас и у тебя такие. Эта фраза заставила Игнис вздрогнуть. Он заметил то, что она сама чувствовала, но старалась скрыть — внутреннее опустошение. Его слова не осуждали и не допрашивали, они просто были. И в этой тишине, возникшей после его слов, её собственная боль показалась слишком громкой, чтобы молча её терпеть. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы кто-то узнал правду. Она обхватила колени руками и глухо начала: — Знаешь, я ведь не просто так сюда попала. Отец проигрался в кости до нитки. Мать... мать закрыла глаза, когда пришли эти люди. Сказала: “прости”. — После небольшой паузы, она продолжила, — Понабрали долгов, а откупиться нечем... Вот и продали меня. Как вещь. Выслушав её рассказ, Дима огляделся и на другие клетки, в которых тоже были люди. В голове представляя, как они могли оказаться в такой ситуации. Тут, кучер окрикнул Диму, приглашая его на перекус. Быстро спрыгнув с телеги, он направился медленным шагом к костру, что отгонял злые тени, заставляя их прятаться за деревьями. Закончив трапезу, они начали готовиться ко сну. Дима всё никак не мог вытащить из головы то, как поступили с теми, кто в клетках. Пустые глаза Игнис жгли его изнутри, сливаясь с образом Иббет в один сплошной шрам на памяти. Мысль о том, чтобы просто уйти в город, оставив их здесь, казалась теперь таким же предательством, как если бы он сам поджег деревню. Кучер, кряхтя, улёгся на разостланной попоне неподалёку от огня, подложив под голову свёрток с одеждой. Его дыхание вскоре стало тяжёлым и ровным. Степь поглотила последние звуки, остался лишь треск догорающих углей да тяжёлое, подавленное дыхание из клеток. Дима лежал, притворяясь спящим, и ждал. Он считал удары своего сердца, сливавшиеся с далёким уханьем совы. Когда луна поднялась достаточно высоко и серебристым светом озарила повозку, он осторожно приподнялся. Тело ныло от усталости, но внутри всё было напряжено, как струна. Его взгляд упал на кучерский кафтан, сброшенный у колеса. Из его кармана тускло поблёскивала металлическая связка. Ключи. Сердце заколотилось где-то в горле. Каждый шаг по сухой траве казался ему невыносимо громким. Он замер, прислушиваясь к дыханию кучера. Оно не сбилось. Пригнувшись, словно под тяжестью невидимого груза, Дима подкрался к кафтану. Пальцы, ещё исцарапанные и ноющие, дрожали, когда он нащупал холодный металл. Он медленно, миллиметр за миллиметром, вытянул связку, затаив дыхание, ожидая, что вот-вот раздастся окрик. Но ничего не произошло. Сжимая ключи в кулаке, чтобы они не звенели, он подобрался к клетке, где сидела Игнис. Девушка не спала. Её широко открытые глаза смотрели на него из темноты без надежды, с немым вопросом. Дима приложил палец к губам. Подбород ключа скрипнул в скважине, и щеколда с тихим стуком отскочила. Дверь клетки отворилась. — Выходи. Быстро. — прошептал он, уже двигаясь к следующей клетке. Но Игнис не двинулась с места. Из других клеток на него смотрели другие глаза — испуганные, недоверчивые. — Что ты делаешь? — её шёпот был похож на шелест сухой травы. — Вы свободны. Бегите. Пока он спит. Из темноты послышался тихий, горький смешок одного из мужчин. — Куда бежать? В этой степи? Он проснётся, хлыстом нас подгонять, а нет, первым делом — тебя. А потом уже найдёт и нас. Скажешь, что сами сбежали? Не поверит. Ты видел его глаза? Он с королевскими рыцарями дело имеет. Такие, как он, не прощают. Но кто-то всё же дёрнулся к выходу, но его схватили за руку. — Сиди, дурак, жить надоело? Дима замер, ошеломлённый. Он ожидал благодарности, суматохи побега, но не этого трезвого, выстраданного страха. — Но я не могу вас просто так оставить... — отчаянием прошипел он. — Ты уже не оставил, — тихо сказала Игнис. — Ты... хотя бы, что-то попытался сделать. Она медленно, почти бесшумно, закрыла дверь клетки и просунула пальцы сквозь прутья, дотронувшись до его руки. — Закрой. И положи ключи обратно. Живым добраться до города — это уже победа. Для тебя. Может, и для нас когда-нибудь. Слова обжигали своей правдой. Он снова был мальчишкой, разгребающим пепел в тщетной надежде. Он хотел совершить великий поступок, чтобы заглушить боль, но реальность оказалась сложнее и циничнее. Его порыв мог погубить всех, ничего не изменив. Сжав зубы от чувства собственного бессилия, Дима снова повернул ключ в замке, зафиксировав щеколду. Звук показался ему громче пушечного выстрела. Он метнулся к кафтану кучера и, с дрожащими руками, сунул связку обратно в карман. Он вернулся на своё место, и всё его тело била мелкая дрожь — не от холода, а от адреналина и стыда. Он ждал, что вот сейчас кучер проснётся и всё поймёт. Но мужчина лишь заворочался во сне и что-то пробормотал. Утро наступило серое и ветреное. Кучер потянулся, зевнул и стал собираться в путь. Его взгляд скользнул по клеткам, по лицам рабов, задержался на мгновение на лице Димы — но ничего не заметил. Ничего не заподозрил. Для него это был просто ещё один день на дороге. — Ну что, поехали, путник? Город уже близко, — кучер хлопнул Диму по плечу, и тот вздрогнул. Повозка тронулась, и Дима не решался обернуться назад. Он сидел, сжавшись в комок, чувствуя на себе взгляды, которые он больше не мог видеть. Он увёз с собой их тайну — тихую, отчаянную солидарность обречённых, свидетелем которой были только звёзды и холодный степной ветер.