Одно заветное желание

Федерико снилась его собственная жизнь. Он понял это не сразу, пробудившись посреди ночи, необычайно бодрый. Вообще у мальчика часто бывали проблемы со сном ещё в городе, но это от того, что его тянуло к Великой яме. Перед самым отходом на боковую, дабы отвлечься, мальчик размышлял о том, как будет рассказывать Шантель об их приключениях. Сам Федерико большой эмоциональностью не отличался, а вот его подруга – да, и требовалось тщательно выбирать междометия. Каждый жест, каждое слово, не то будет третировать, мол, не умеешь рассказывать, а рассказать-то было надо ох сколько. Запомнить бы, впрочем, скорее всего, Шантель будет его расспрашивать почище чем заморского шпиона. Засыпал Федерико с мыслью, что он очень сильно соскучился, и, едва он задремал, то, что было рядом с ним, пришло в движение. Гифы подхватили его своими невесомыми лапками, невидимые друзья, что всегда были с ним. Это не происходило на самом деле, но Федерико чувствовал, как при случае этот белый коврик займёт всю поверхность его тела, каждый изгиб, каждую мельчайшую пору кожи, сделав его ещё пушистее обычного, а после покрыв зеленоватой кроной, словно маленькую имитацию четвёртого уровня: и да, эти штуки умели так делать, и делали это миллионы и миллиарды раз, со всем живущим в Бездне, которое каким-то чудом не съедалось в первые же минуты прекращения собственного бытия. Здесь, в этом средоточии разнообразной жизни, влияние гифов ощущалось гораздо сильнее. Кроме того, это место… В каком-то смысле Федерико впервые познакомился со своими крохотными друзьями именно здесь. Именно здесь и началась его собственная жизнь. Он ощущал тепло и прерывистое дыхание собственных отца и матери, поначалу даже смутился, уж очень этот сон был реалистичным, но затем свыкся, чувствуя, как в груди разогревается огонёк: то самое опрометчивое решение, которое каким-то чудом привело к его зачатию. Душа мальчика была порождена Бездной, и именно Бездна привязала его к себе через эти тонкие ростки. Гифы рассказывали истории. Тем отчётливее, чем больше кругом было жизни. Закрывая глаза, Федерико видел, или, скорее, ощущал, как лапы многочисленных зверей снаружи убегают и догоняют, крадутся и прыгают, замирают и ускоряются. Гифы передавали ему импульсы, тем самым показывая мир снаружи, и манили всё ниже, ниже, в царство холода и полумрака, к животным, приспособленным к воистину экстремальному существованию. Но не к животным. А к строению из металла и камня, куда гифы протискивались сквозь любую щель, и помощникам Бондрюда приходилось вытравливать то, что они считали плесенью. Сознание Федерико вихрилось со спорами, порой набрасывающимися на содержимое чашек Петри в лабораториях, но чаще оседающими на разнообразных поверхностях, принимаясь бороться за жизнь при наличии всего пары капель воды. Порой они безнаказанно истребляли патогены, превращали в почву огрызки белковых батончиков, помогали мелким растениями укореняться: от них зависела жизнь и её благополучие. Сознание мальчика разбивалось на кадры, он мимолётно видел женскую руку, протёршую от плесени стол. Это она. Ракша. Вот Лероро образуется, что с ней всё в порядке! Только как бы рассказать? А гифы манили и манили дальше, уподобляя Федерико камлающему шаману. Он знал об Идо Фронте с рассказов матери, но теперь, как оказалось, мог проникнуть в любой его закуток, даже не считаясь с проклятием, подстерегающим неаккуратного путника на некоторых лестницах. Гифам, совсем как и кустикам вечной удачи, было абсолютно всё равно, они могли взойти где угодно, где есть хотя бы немного воды и пищи, и потому они манили его в лаборатории, которые представали вычищенными и выскобленными до блеска только несовершенному взгляду людей. Плесень была везде. Микроорганизмы боролись за выживание даже на самых стерильных поверхностях, даже на самых блестящих инструментах. Порой у Бондрюда происходили ошибки, но едва ли он каждый раз сверялся с тем микрокосмосом, с которым приходилось бороться. И о, победителем он был далеко не всегда. И вот глазам мальчика предстало это. Забвение. Целая гора забвения, почему-то не превращающегося в пыль. Он даже не мог определить, чем эти останки были при жизни, должно быть, они были извлечены из местного моря, названному по его содержимому. Какая же хлопотная работа, должно быть, выдалась! Однако, несмотря на малый возраст, Федерико уже понимал: ни один Белый свисток не делает что-то просто так, потому что ему нравится. Для души, по мелочи – возможно, но, если нечто перестраивает функционал всего лагеря, значит, это очень-очень важно. Спёртый воздух крутил его сознание, словно пушинку, здесь должно было быть гораздо тише, но при этом голова раскалывалась от трепета многочисленных крыльев. Мухи. Сотни и тысячи мух. В любом другом случае они бы наполняли мёртвые тела жизнью, по законам мироздания и собственной природы, но у этих мух была другая цель, а в жужжании слышалось возмущение наряду с растерянностью. Большинство насекомых были совсем мелкими, с крыльями, обозначенными красными крапинками на кончиках, и Федерико к своему удивлению понял, что это не самки, которые обыкновенно подстерегали падаль, чтобы отложить туда личинки, а наоборот, самцы. Но почему… Бестолково сваленная куча пришла в движение, и Федерико резко вышел из транса, испуганно набирая в лёгкие воздух. Можно было подумать, что он вообще не дышал. Сколько это продлилось? Пару секунд? Минуту? Когда он приподнялся, дрожа от испарины, покрывающей лоб, стало понятно, что лагерь всё ещё спит. Только у костра на дежурстве сидел безымянной прихвостень Бондрюда, и его визор повернулся в сторону мальчика. Не смотрел не отрываясь, значит. Даже и не понял, что происходило. Это по-своему радовало, и, не будь Федерико так напуган, пожалуй, даже бы ухмыльнулся, мол, вон как оно ловко вышло. Снова вспомнилась Шантель, она бы сейчас уже с ума сходила от коварства, и изо всех сил зажимала ладошкой рот, дабы не расхохотаться в голос. Я ведь подобные проделки давались ей гораздо лучше, чем самому Федерико. Огребала потом от родителей, допустим, но разве же это её останавливало? А его? Его самого остановит?.. Мальчик мимолётно оглянулся на мать, которая буквально укутывала его в собственное тело, словно при спуске дала себе клятву заботиться исключительно о безопасности сына. В душе Федерико нарастал разлад: он очень любил маму, даже в те моменты, когда пугался её резкости, однако Озен не могла предотвратить то, что было предначертано ему самой Бездной. Меньше всего Федерико хотелось бы её расстраивать, он всегда знал, когда это происходит, даже несмотря на то, что Недвижимый лорд редко выражала собственные эмоции. Полагал он и то, что Джубили до сих пор переживает относительно того случая с её собственным спуском, когда был обретён Дьявольский Манок. Да, они победили, вернувшись целыми и невредимыми, не считая тётки со стороны отца, по словам матери, пропащей, а потому Федерико не особо-то и тосковал по её отсутствию, однако же... Озен пошевелилась во сне, зарываясь носом в волосы сына, и тому волей-неволей, но пришлось снова замереть, отказав себе в удовольствии вскочить и походить по их обители. Хотя... Если получилось в полудрёме, быть может, выйдет и сознательно? Он прикрыл глаза, уверенный в том, что заснёт, но на самом деле действительно получилось, при этом видение было даже чётче. Мальчик не был знаком с концепцией внетелесного опыта, но если бы и был, можно было бы утверждать, что это самая близкая аналогия. Он посмотрел вниз, на спящий отряд, и увидел силуэт дяди Закри, сидящий возле матери. Ещё радужные всполохи возле Джубили: это уже Хранитель. Видят ли они Федерико? Закри не отреагировал, а вот радужная шкура шевельнулась, хотя разобраться в том, смотрит Хранитель на что-то или нет, могла разве что Сяо Дяо. Пусть и немного побаиваясь, Федерико, сориентировавшись, снова отдался во власть спор, парящих во влажном воздухе, и вместе с ними вылетел вон из убежища, рассматривая пейзажи, открывающиеся перед его внутренним взором. Тропический лес не спал, живые существа играли в игры, заведённые с самого начала времён, и к утру некому было бы написать список выигравших и проигравших, поскольку в этом танце все они были едины. Федерико видел в лесной подстилке странные всполохи, которые при ближайшем рассмотрении стали напоминать ему переплетение вен и артерий, совсем как в тех медицинских трактатах, которые мама достала для Маомао. Люди, не рождённые в Орте, порой со скептицизмом говорили о том, что их Великая яма живая, но теперь Федерико чётко видел, что так оно и есть. Его маленькие друзья, вырастающие пушком на влажных поверхностях, были той самой связующей нитью. И всё было хорошо, пока не кончилось. Та его составляющая, которую религиозные люди могли бы назвать душой, остановилась подле прохода на пятый уровень, откуда едва заметно, но веяло холодным воздухом. Многие тропки животных, отмеченные пульсацией гифов, скрытых в почве, сворачивали отсюда вон, словно не желая даже близко подходить к биому, столь не похожему на тот, к которому они привыкли. Федерико было не столько страшно, сколько любопытно, но при этом где-то в груди у него сжимался холодный комок: если уж эта система тащит его, маленького и бесполезного, туда, чтобы предотвратить некое невероятное зло, то что же вообще на уме у Бездны? И неужели же она каким-то чудом предвидела то, что должно было произойти, раз позволило ему, Федерико, появится на свет? Как знать. Поскольку на этот раз его выход был гораздо меньше похож на сон, мальчик всё же не стал спускаться вниз, так и продолжая рассматривать провал со стороны. Одна из звериных тропок засветилась, и к самому краю, тяжело переставляя ноги, подошло дряхлое существо, более всего похожее на этакий вариант медведя. Мозоли на сгибах его лап отличались по цвету и растрескались, глаза казались слепыми, а мех висел клочьями. Должно быть, существо долго обреталось среди тёплых источников, где остальные животные не столь агрессивны, поскольку их размаривает тепло и поднимающиеся в воздух минеральные пары. Его путь подошёл к концу. Но что он делает? Подойдя к краю, животное неловко втянуло носом воздух, а затем, недолго думая, сгруппировалось и прыгнуло. Не по тому, что не разбирало дороги вроде тех овец, что срываются с обрыва, а потому, что захотело этого само. Вслед раздался недовольный рык, и возле провала оказались трое кудара, другая стая, отличная от той, что отряду пришлось накормить слабительным ещё утром. Раньше Федерико не задавался вопросом, как именно наполнялось море Останков пятого уровня, в книгах часто это подавалось таким образом, что их просто смывает с верхних уровней, но истина оказалась ещё более странной. То старое создание спрыгнуло туда добровольно, чтобы упокоиться, не стать добычей хищников. Много ли таких? На месте, где всего с минуту назад стоял хоть и старый, но всё равно могучий зверь, сиротливо святились гифы, словно отмечая его последнее путешествие. Хотя, если подумать, это напоминало плакальщиц, которые идут за гробом, твёрдо уверенные в том, что именно так надлежит провести покойников последний путь. Федерико ощутил легчайшую грусть, а затем вдруг снова вспомнил тот сон. Останки, странный запах и куча мух. Так вот оно что. Чтобы там ни делал лорд Рассвета, он нарушал покой этих мёртвых созданий. Не давал костям превратиться в плодородную пыль, образовывающую богатые залежи на пятом уровне. И именно поэтому гифы, в чьи обязанности входило и провожать, и разлагать, позвали его из глубин. Но что он может? Если уж даже Джубили и Сяо Дяо днём не смогли толком убедить родителей в том, что им нужно тренировать свой эксклюзивный дуэт, что может он? Идти с остальным отрядом в довесок? А что Федерико сможет сделать, встретившись с Бондрюдом – человеком, которого остерегаются даже опытные Белые свистки? Вот так вот сказать ему «не делай, это неправильно»? Интуиция подсказывала мальчику, что собеседник максимум рассмеётся ему прямо в лицо. Хотя... Можно было просто довериться гифам. Вдруг Федерико переносит их точно так же, как перепачканный пыльцой попугай, только что лакомившийся нектаром цветка, который спустя некоторое время станет тем самым птичьим бананом, который они ели сегодня на ужин. Как ни странно, но эта мысль успокоила мальчика. Страшный сон постепенно сменился уверенностью в собственных силах, и, пусть загадка эксперимента Бондрюда не была разгадана до конца, Федерико, вернувшись в собственное тело тем же путём, как и пришёл, в коем веке был готов сделать то, для чего был рождён.