Прошлое, настоящее и будущее

Саске слишком рано научился ненавидеть людей из своего ближайшего окружения. В большей степени это касалось именно его клятых родственничков, с которыми ему, вопреки собственным желаниям и потребностям, доводилось контактировать практически каждый день на протяжении многих лет. Семья, которую он не выбирал, научила его добиваться своего, ходить по головам, брать от жизни всё, что хочется, избегать любых эмоциональных контактов и никогда никому не доверять. Фугаку Учиха был отвратительным человеком, мужем и родителем. Если бы Саске попросили привести живой пример олицетворения всех самых низменных людских пороков, то он без колебаний и сомнений указал бы на своего отца. Более никчёмного урода нужно было ещё поискать, с его-то послужным списком и набором «заслуг и достижений», которыми он кичился при каждом удобном случае на манер облезлого кота, с гордостью задушившего полудохлую крысу. С этим невыносимым ублюдком Саске провёл всё своё короткое детство и прожил тяжёлую юность, а потому ему было что о нём рассказать. Своего отца Саске не любил никогда. Его маленькое детское сердечко не питало к этому жестокому мерзавцу ни капли тёплых чувств, хотя оно определённо было на это способно. Он, будучи ещё не осознающим себя пятилетним мальчишкой, при виде отцовского кожаного ремня забивался в угол, как напуганный до смерти зверёк, и сразу закрывал голову руками, потому что уже выучил, что только так можно избежать жгучих ударов металлической пряжки по затылку. Он относился к окружающим с опаской побитого уличного щенка, который не подходил к подозрительным или заведомо опасным людям, но хорошо относился к тем, кто его кормил и не обижал. Фугаку же никогда его не хвалил, не поддерживал и не жалел, зато с завидной регулярностью порол, как скотину, да с таким надменным видом, словно было, за что. Любые размышления о детстве неизменно приводили Саске к воспоминаниям об отце. Это происходило на уровне рефлекса, выработанного за годы непрекращающегося физического и психологического насилия, которое, как считал сам Фугаку, должно было вырастить из его младшего сына настоящего человека и достойного члена их великой семьи. Старые, давно зажившие раны на спине, руках и ногах давали о себе знать и снова начинали болеть, как свежие, только что отставленные ремнём и толстым проводом следы воспитательных побоев. Болезненные ощущения вытесняли все те крупицы хороших и светлых моментов, что Саске получил от матери и старшего брата, не испытывавших к нему ни злобы, ни безосновательной неприязни. Микото виделась ему мягкой и доброй, Итачи — чутким и внимательным, но их совместное тепло сохранилось в его памяти призрачным и размытым, едва различимым отголоском прошлого, померкшим под влиянием неотвратимо идущего вперед времени, что обращает в ничто дорогие сердцу воспоминания с такой же жестокостью, с какой иссушает моря и стирает в пыль горы. Саске не запоминал, по каким причинам в тот или иной раз Фугаку хватался за ремень. За разбитый стакан? За плохо выученные школьные уроки? За дерзкие разговоры и грубые фразы, адресованные кому-то из старших членов семьи? Да мало ли поводов научить ребёнка думать и вести себя так, как полагается, раз уж он сам не уродился таким, каким был должен. В то время Саске был слишком мал и наивен, чтобы оценивать взрослых и их поступки так, как полагалось, поэтому не обвинил мать за то, что в один холодный весенний день она резко и неожиданно исчезла из его жизни так, словно её и вовсе никогда не было рядом с ним. Он искал её по всему дому, по необъятного размера саду во дворе, спрашивал у брата, нянек и гувернанток, но так и не получил однозначный ответ, способный удовлетворить его искреннее любопытство. Он бы соврал, если бы сказал, что не скучал по ней. Каждый ребёнок на свете нуждался в материнской ласке, заботе и любви, как в пище, как в чистом воздухе и ярком солнце, но Саске не по своей вине был этим обделён. Фугаку ещё долго убеждал его в том, что такой паршивец не заслуживал ни матери, ни отца, ни хорошего к себе отношения, поэтому ему стоило быть благодарным за крышу над головой и проявленную к нему снисходительность, ибо другая, менее терпеливая семья уже давно избавилась бы от него, как от бесполезного голодного рта и иждивенца, от которого никогда не будет никакого проку. И Саске верил в это так же непритворно, как и во всё остальное, что слышал от «всезнающих» взрослых, пользовавшихся у него авторитетом, но лишь до тех пор, пока он сам не поумнел и не научился смотреть на мир через призму собственных ощущений, не опираясь ни на чье мнение, кроме своего. В семь лет Саске принял первое взвешенное решение в своей жизни: сбежать из родного дома. Он подошёл к этому делу осознанно и со всей серьёзностью, оценив все возможные риски, которые его детский мозг был в состоянии проанализировать, и в конце концов сделал вывод, что лучше жить на улице и спать под открытым небом, чем ежедневно опасаться отцовской немилости, которая в любой момент могла обрушиться на него в виде очередной порции телесных наказаний. Где-то же и он должен был обрести своё собственное счастье. Саске сложил в свой школьный рюкзак всё, что могло понадобиться ему в нелёгком путешествии: пачку печенья в качестве перекуса, бутылку с водой, сменную футболку на случай, если пойдёт дождь, фонарик на батарейках, давным-давно подаренную мамой машинку в качестве талисмана и пару бумажных банкнот, которые хранились в его копилке как раз для такого случая. Одевшись и собравшись, он выскользнул из дома так, чтобы его не заметили ни няньки, ни остальные жильцы, а затем прокрался через сад к самой дальней части двора, пролез через широкую дыру между прутьями высокого забора и оказался на долгожданной свободе. Даже воздух на мгновение стал чище и свежее. Саске однозначно так и не определился, что ему делать, поэтому отправился, куда глаза глядят. Особняк его семьи находился на территории закрытого городка среди похожих на него богатых домов и поместий, далеко за пределами оживлённого мегаполиса — в тишине, в окружении густых лесов, пустых полей и глубоких озёр. Общественный транспорт поблизости не ходил, так что если куда-то и сбегать, то только на своих двоих — пешком, не взирая на усталость, плохую погоду и долгую дорогу, преодолеть которую под силу не каждому взрослому, не говоря уже о маленьком мальчишке. Но Саске в себе не сомневался. Он, переполненный уверенностью в собственных возможностях, принял решение попытать удачу в столице и обосноваться если не в новой семье, то в каком-нибудь безопасном и спокойном месте, где не будет других людей, имеющих хоть что-то общее с его отцом. Саске шёл по обочине вдоль единственной заасфальтированной дороги, по которой можно покинуть городок. С обеих сторон тянулась непроглядная лесная чаща, заросшая высокими хвойными деревьями с игольчатыми верхушками, царапавшими облака на манер громадных небоскрёбов. Саске уверенно двигался вперёд, любопытно осматривался и совершенно не боялся ни незнакомых мест, ни посторонних людей, ни даже диких животных, которые, как он знал, в здешних местах хоть и водились, но в самой глубине леса, куда даже бравые охотники и лесники не рисковали совать свои носы. Стоял тёплый летний день, солнце висело ещё высоко, так что до наступления темноты и похолодания бояться точно было нечего. Саске слишком поздно вспомнил, что не взял с собой аналоговые часы. Да, он неплохо ориентировался по положению солнца на небе — дед Мадара его этому научил, — однако ему хотелось бы знать точное время ради собственного удобства. Ведь как ночью понять, как скоро наступит рассвет, если и два, и три, и четыре часа утра на улице ощущались абсолютно одинаково? Но поворачивать назад было уже поздно. Саске сделал короткий перерыв, чтобы передохнуть, поесть печенье и выпить пару глотков воды, а затем вновь отправился в путь. Чем дольше Саске шёл, тем сильнее уставали его ноги и спина, не приспособленные для таких долгих и серьёзных походов под палящим солнцем: забыл он не только про часы, но и про кепку в качестве защиты от теплового удара, а ведь голову уже как следует припекло… Однако мальчишка не сдавался и продолжал идти вперёд, невзирая на все невзгоды и лишения, потому что ничего нельзя добиться без труда, упорства и смекалки. Дорога, какой бы длинной она ни была, рано или поздно всё равно закончится. Вдруг около обочины остановилась машина. Саске насторожился и замер на месте, как вкопанный, но когда из салона вышел незнакомый ему мужчина, он тут же сорвался с места и бросился наутёк, не став терять время и узнавать, кто, почему и для чего остановился именно рядом с ним. Недолго думая, он свернул в сторону леса и кинулся в глубину тёмной чащи, где у него появится хотя бы крохотный шанс сбежать и скрыться за густыми кустарниками. Он промочил ноги, неудачно перепрыгнув через узкий ручеек, и едва не упал, споткнувшись о высокую мшистую кочку. Упавшие ветки хрустели у него под ногами; острые сучья деревьев царапали его щеки и руки, когда он не глядя проносился мимо них, как вихрь, смотря только вперёд и не останавливаясь ни перед чем на своём пути. Кровь стучала у него в висках от напряжения, глаза слезились так, что с трудом удавалось разглядеть что-либо даже на расстоянии вытянутой руки. А лес всё не кончался: не виднелась вдалеке ни туристическая тропинка, ни просвет за толстыми стволами многовековых сосен. Саске споткнулся о торчащий из земли корень и упал лицом вниз, поцарапав ладони и до крови разбив колени о валяющиеся повсюду камни. Он замер, притих и закрыл глаза, переводя дыхание и внимательно прислушиваясь ко всем звукам в округе. Стрекотали насекомые, пели птицы, ветер шелестел пышной листвой — стояла умиротворяющая тишина. Саске не знал, как долго пролежал вот, на холодной земле, весь испачканный во влажной грязи, но встал он лишь после того, как отдохнул, отдышался и нашёл в себе смелость вновь отправиться в дорогу. Только теперь он не понимал, куда ему идти. Куда не посмотри, везде одни деревья, как две капли воды похожие друг на друга, и ни одного дельного ориентира, который мог бы помочь определить хотя бы сторону света. Поэтому в следующий раз вместе с часами и кепкой будет нужно прихватить с собой компас. Саске, вымотанный и разочаровавшийся в собственной идее, брёл вперёд, не задумываясь ни о правильности своего пути, ни о том, что будет, если он не успеет покинуть лес до темноты. А между тем солнце опускалось к горизонту всё ниже и ниже. Мальчишка, обхватив себя руками, шёл в неизвестном направлении, едва переставляя замёрзшие, налитые свинцом ноги. Ему чудились устрашающие силуэты за деревьями, мелькающие там и тут волки и медведи, а ещё, конечно же, его собственный отец, пробравшийся в середину этих зарослей исключительно ради того, чтобы преподать урок непослушному сыну и навсегда выбить из него дрянную мысль о побеге. Лишь спустя долгие несколько часов Саске услышал шум, отдалённо напоминавший рёв автомобиля, и бездумно двинулся туда, откуда он, по его мнению, доносился. И неважно, что прямо там его мог поджидать незнакомец, от которого он пытался скрыться в лесу. В тот момент он думал только о том, как выйти на открытую прогалину и выпутаться из холодных объятий негостеприимной чащи, наполненной такими диковинными звуками животных и насекомых, которых ему до этого нигде и никогда слышать не доводилось. Чем темнее становилось в округе, тем лучше детская бурная фантазия прорисовывала образы ужасных чудищ и кровожадных монстров, притаившихся среди дебрей заросших кустарников. Саске ускорил шаг, когда заметил вдалеке горящие проблесковые маячки полицейской машины. Чем ближе он подходил, тем отчётливее становились видны припаркованные друг рядом с другом автомобили и стоящие рядом с ними люди, направлявшие в сторону леса яркие лучи фонарей. А по какому поводу здесь собралось столько полицейских? — Саске! — послышался громкий тревожный голос, и Саске едва сдержался, чтобы не развернуться и не поковылять в обратную сторону. Он прищурился, с трудом различая что-либо перед собой из-за слепящих фонарей, и уставился на спешно приближавшегося к нему человека, которого по-прежнему не узнавал. Саске боялся увидеть перед собой отца, разгневанного, как сам чёрт из преисподней, но его не оказалось среди собравшихся здесь людей. Мальчишка вздрогнул, когда его заключили в крепкие объятия, а затем схватили за плечи и встряхнули так, что едва не вытрясли из него всю душу. Он узнал деда Мадару лишь после того, как тот приблизился к нему вплотную и позволил как следует себя рассмотреть. — Ты что здесь делаешь? — спросил Мадара с нескрываемым волнением. Он хоть и был весьма бодрым стариком для своих-то почтенных лет, но даже для него такой стресс мог обернуться серьёзными проблемами со здоровьем. — Как ты оказался так далеко от дома? Мадара много чего тогда наговорил, однако Саске ничего толком и не запомнил. Его, сонного и уставшего, сразу отвезли в больницу, но выявили ничего страшнее лёгкого теплового удара и разодранных коленей. Как позже выяснилось, незнакомец, которого мальчишка так испугался, оказался соседом и приятелем Мадары — именно он сообщил ему, где и в какое время встретил его потерявшегося внука. Тот время зря терять не стал и сразу обратился за помощью ко всем, к кому только мог. Но Саске, благодаря велению провидения и воле случая, выбрался из леса сам ещё до того, как поисковая команда приступила к работе. Никто из его родственников, помимо не на шутку испугавшегося главы клана, за ним не приехал. В тот раз ситуация разрешилась благополучно для всех участников этих событий, но Мадара настоял, чтобы впредь Саске так сильно его своими выходками не пугал. Фугаку никак не прокомментировал эту ситуацию. Он не только не выпорол Саске за непослушание и отвратительное поведение, но и на какое-то время даже оставил его в покое. Фугаку добился своего, заставив маленького Саске поставить под сомнение собственную значимость. Непрекращающиеся потоки жесткой критики обрушивались на голову не приспособленного к ним мальчика подобно неистовому шторму, топящему корабли посреди открытого океана. Саске принимал слова отца за чистую монету, без конца прокручивал их в тревожном мозгу и привыкал к ним так же, как ко всем обыденным вещам, ставшим неотделимой частью его повседневной жизни. Каждая полученная им в школе двойка была следствием его лени и безответственного отношения к учёбе. Каждая сломанная им безделушка списывалась на его неаккуратность и небрежное отношение к вещам. Каждая ссора и конфликтная ситуация с другими людьми, будь то родственники или сверстники, говорила о его скверном характере и неумении идти на компромисс. Каждая допущенная им ошибка, серьёзная или не очень, означала ничто иное, как его безответственное отношение к жизни, которую он уже почти загубил из-за собственной глупости. Саске в это верил. Искренне и наивно, как ребёнок, не видевший иной картины мира. Он не знал других родителей и не сталкивался с теми жизненными обстоятельствами, которые могли бы подтолкнуть его к мысли, что не все дети на свете вынуждены терпеть подобное к себе отношение. Но ведь если ему пришлось столкнуться с подобными методами воспитания, то значит ли это, что он их заслужил? Потому что каждый проступок должен караться суровым наказанием: пусть не ремнем и крепкой отцовской рукой, но раскаянием и самобичеванием, которое провинившийся обязан поселить в собственной голове. Саске избегал посторонних людей и не заводил дружбу даже с одноклассниками, потому что чувствовал свою ограниченность и несостоятельность рядом с более весёлыми, способными и смышлёными ребятами, не боящимися заявлять о себе и своём мнении. В преддверии любых школьных экзаменов, конкурсов и прочих соревновательных мероприятий он сразу дрейфил и заранее отказывался от надежд на победу, отличную отметку или просто хорошее времяпрепровождение. Он не знал, что ему нравилось. Не знал, чем хотел бы заниматься, и хотел ли бы вообще. Нормальные дети в его возрасте грезили стать пожарными, космонавтами, моряками или просто успешными людьми, а он был уверен, что в этом вопросе отец ни за что и никогда не даст ему право выбора. Он даже не мог как следует сформулировать собственные желания, и не важно, с чем ему предстояло определиться: с блюдом на ужин, одеждой для прогулки или подарком на день рождения. Необходимость сделать любой, даже самый незначительный выбор заставляла его нервничать, переживать и покрываться холодным потом, прямо как при встрече с диким зверем: первобытные люди в момент страшной опасности наверняка чувствовали себя точно так же, как сытый, одетый и ни в чём не нуждающийся Саске, вынужденный идти навстречу неизвестному будущему без заранее написанного сценария. Неопределённость не давала ему спокойно дышать и мешала умиротворённо спать по ночам. Он ничего не хотел, ничего не планировал и ни к чему не стремился, потому что всякое, даже самое крохотное отклонение от привычного ему порядка вещей ввергало его в панику, столь сильную и необузданную, что казалось, выдержать её и не сойти с ума было невозможно. Саске верил, что страдал из разрушительного страха по собственной вине, но при этом и абсолютно точно знал, что не хотел провести в таком состоянии всю свою оставшуюся жизнь. Саске было тринадцать лет, когда он впервые позволил себе дать сдачи отцу, отхлеставшему его ремнём за очередной незначительный проступок. Он швырнул в него первую попавшуюся под руку тяжелую вещь и угодил ему прямо в голову, да так удачно, что рассечённую в последствии бровь пришлось зашивать в больнице. Саске ещё никогда не был столь преисполнен гордости за самого себя. Он, ещё не утратив разыгравшийся азарт из-за бушующего в крови адреналина, смерил отца пронзительным и угрожающим взглядом, ясно давая понять, что если тот снова рискнёт поднять на него руку, то уже не отделается лёгким испугом и пустяковой раной на лбу. Тогда Саске наконец почувствовал тот сладкий и ни с чем несравнимый вкус свободы, о котором последние несколько лет он не смел даже мечтать. Тогда Фугаку раз и навсегда потерял контроль над младшим сыном, тем самым предопределив и его, и свою собственную судьбу. Саске всеми силами старался наверстать упущенные за многие годы детства возможности. Оказавшись в новом классе в начале учебного года, он быстро освоился среди учителей и одноклассников, сблизился с наиболее похожими на него ребятами и пустился во все тяжкие. Он часто прогуливал уроки, ради забавы строил козни против преподавателей и учеников, шлялся с дружками по всевозможных злачным местам и никого не слушался. Что бы ему не сказали, он всё делал наоборот — специально и на зло, потому что больше никому не подчинялся. В то же время он впервые попробовал сигареты, ещё не подозревая о том, что все его попытки отказаться от никотиновой зависимости в будущем окажутся безрезультатными. Тогда он жил одним днём, не думая о завтрашних проблемах и неудачах, ибо считал, что ограничений в жизни познал уже достаточно. Саске было пятнадцать лет, когда он в порыве неконтролируемой агрессии до полусмерти избил своего одноклассника, осмелившегося высказать в его адрес пару грубых слов и необоснованных обвинений. Драка была безобразной, неравной и очень короткой. Не следивший за языком задира совершенно не умел работать кулаками: он умудрился лишь разбить противнику скулу, зато сам едва не остался без головы. Саске ничуть не чувствовал себя виноватым, но понимал, что когда вместе с полицией в школу заявится ещё и кто-то из его семейства, то серьёзной взбучки ему не избежать. Ему повезло, что вместо его отца за ним приехал сам Мадара. Поговорив с директором школы и родителями пострадавшего парня наедине, он отвёз внука домой, не обмолвившись с ним и словом за всё время дороги. Саске был уверен, что за эту выходку ему снесут в голову, чтобы впредь он не доставлял никому неудобств, но его дед решил отложить казнь и сперва обсудить произошедшие события в обход насильственных методов. В кабинете своего деда Саске вёл себя тише воды, ниже травы. Он стоял перед его рабочим столом с опущенными плечами и отрешённо смотрел в пол, как будто сложившаяся ситуация не имела к нему никакого отношения. Сам Мадара молча сидел в своём кресле, только сверлил его хмурым взглядом и ждал нужного момента, чтобы наконец высказать всё, что вертелось у него на языке. — У тебя есть что сказать в своё оправдание? — спросил Мадара ровным и спокойным тоном, попытавшись завязать беседу. — Нет, — тут же ответил Саске, не потратив и секунды на раздумья. — Тогда расскажи, зачем ты это сделал. — Он слишком много разговаривал и разозлил меня. — И что такого он сказал, что ты его чуть не убил? — Распускал обо мне слухи. Предмет сплетен в данном случае не имел для Саске никакого значения. Он искал, на ком бы выместить скопившуюся злость и раздражение, а потому вспыхнул как спичка, стоило только задеть больную для него тему. — Ты не умеешь держать себя в руках? Ты не знаешь, что это уголовное преступление? Но Саске не нашёл, что сказать. Он прекрасно понимал, на что шёл, потому что не мог позволить кому-то бы то ни было уничижать его. Одна только мысль о попустительстве подобной попытке самоутвердиться за его счёт вызывала в нём безудержную ярость. — Ты уже думал о том, чем будешь заниматься после окончания школы? Если, конечно, тебя не посадят за решетку гораздо раньше. Тебе пятнадцать — ждать осталось недолго. — Не думал. — Ты сильно ошибаешься, если ты надеешься, что я позволю тебе маяться дурью, тратить мои деньги и ничего больше не делать. Я займусь твоим будущим, раз уж Фугаку сам с этим справиться не в состоянии. У тебя есть два пути: либо ты закончишь университет и будешь до конца жизни, как мальчик на побегушках, выполнять чужие указания, либо возьмёшься за голову и станешь помогать мне вести дела нашей семьи. Я дам тебе немного времени подумать, но с выбором не затягивай. Всё ясно? — Да. — Имей в виду, что в следующий раз я не буду отмазывать тебя от полиции и от родителей того парня, которого ты покалечил. Ты уже взрослый, так что, будь добр, веди себя достойно и отвечай за свои поступки, как мужчина. — Я не мог поступить по-другому. — Ты должен рассчитывать свои силы и смотреть на несколько шагов вперёд, чтобы впредь не попадать в безвыходные ситуации. Ты сам должен думать о себе и своих проблемах, а не надеяться на чью-то помощь. Я тоже не вечный. Придёт время, и тебе самому придётся взять за кого-то ответственность. — А если я не захочу? — Ты сам не заметишь, как эта ответственность уже будет висеть у тебя на шее, — Мадара сам замолчал и задумался, подбирая правильные слова. — Ты хочешь увидеться с матерью? Саске тут же ожил и встрепенулся, тем самым выдав себя с потрохами. Он давно ничего о ней не слышал и был бы рад хотя бы узнать, всё ли с ней в порядке. С того дня Мадара прекратил отсиживаться в стороне и наконец взял воспитание внука под свой контроль. Саске знал своего деда как сурового, требовательного и рассудительного человека, не дающего спуску никому, даже ближайшим родственникам и ещё не выросшим детям. Саске не опасался его так же, как своего отца, и несмотря на всякие неурядицы относился к нему уважительно и с почтением, потому что чувствовал скрытые в нём силу, мощь и влиятельность. Зачем портить отношения с человеком, который в будущем сможет наградить его неземными благами? И дело было совсем не в деньгах. С каждым годом Саске всё лучше и лучше преуспевал в умении управлять собственной жизнью. Он по-прежнему испытывал трудности с несдержанностью, вспыльчивостью и чрезмерной категоричностью, выходящей за рамки юношеского максимализма, однако делал успехи в изучении своего внутреннего мира. Чем старше он становился, тем больше убеждался в собственных силах, дарованных ему провидением и стараниями Мадары. И даже чувство неопределённости понемногу переставало быть столь пугающим, когда на руках имелись тысяча и один вариант решения тех неприятностей, которые не с нулевой вероятностью могли возникнуть в будущем. С силами приходит власть, а с властью — возможность скорректировать свою жизнь так, как хочется, и распорядиться судьбами тех, кого не стоит оставлять без внимания и покровительства. Саске наивно полагал, что держал всех и вся вокруг себя под контролем, но ровно до тех пор, пока судьба не свела его с Сакурой — самой неоднозначной девушкой из тех, что он когда-либо повстречал.